Текст книги "Письма из Ламбарене"

Автор книги: Альберт Швейцер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 33 страниц)

У нас на лечении находится также миссионер Суберан из Нгомо, чрезвычайно изнуренный длительной малярией. В первые дни состояние его из-за сердечной слабости было настолько серьезным, что новому доктору пришлось дежурить возле него по ночам.

* * *

16 марта, возвращаясь после двухдневной поездки на катере, я вижу на причале рядом с доктором Нессманом стройную фигуру мужчины в несколько небрежной позе кавалерийского офицера. Это наш новый врач, доктор Марк Лаутербург.

Он успел уже основательно познакомиться с Африкой. На мысе Лопес, когда он перебирается с парохода на берег на маленьком, подхваченном на море каноэ с гребцами-неграми, на них налетает торнадо. По счастью, ветер дует с моря, и буря выбрасывает каноэ куда-то на берег. Багаж его был снят с парохода раньше и в полной сохранности перевезен.

Путь от Мыса Лопес до Ламбарене наш вновь прибывший доктор вместе с полутораста неграми проделывает на маленьком буксире, который тянет тяжело нагруженную утлую баржу. В пути он становится свидетелем ночной драки между неграми-пассажирами и жителями одной из деревень. Негры-пассажиры решили ночевать на суше, ибо сочли баржу, куда их запихали, местом ненадежным, а жители деревни ни за что не хотели пустить их на берег.

Доктор Лаутербург не ожидал, что больница наша так велика. Койки в бараке для послеоперационных больных к его приезду уже готовы, и он может сразу же приступить к работе. Первый, кого ему приходится оперировать, – это больной сонной болезнью с воспалением плевры, которому надо произвести резекцию ребра. Несчастного этого зовут Йезу, это дикарь из отдаленных районов У нас он уже несколько месяцев. Сонную болезнь у него мы как будто вылечили. Но сил, необходимых для того, чтобы организм справился с эмпиемой, у больного совсем не осталось. Мы любим его за кроткий нрав. Как он благодарит за супы, которые для него варят!

– Когда я поправлюсь, – говорит он, – я навсегда останусь у вас. Во время операции, которую мы делаем вместе с доктором Лаутербургом, помощника моего пугает ворвавшийся вдруг в операционную негр:

– Они хотят передушить докторских кур! – кричит он.

«Они» – это бенджаби, которые могут только ползать, и их сообщники. Я бы удивился, если бы они не использовали время, когда и врачи, и все их помощники прикованы к дому, чтобы наполнить свои кухонные горшки!

19 марта на рассвете совершенно неожиданно умирает г-н Рупин, мой пациент, пострадавший от солнечного удара. Еще накануне он обсуждал с нами планы своего возвращения домой. Хоронят его на католическом кладбище одновременно с матерью Жозефа, славной старухой.

Как тяжело писать письма, в которых я должен сообщить близким умершего у нас европейца о его последних днях и о кончине!

Из любви ко мне после трех недель, проведенных в трауре, Жозеф снова возвращается на работу, что я ставлю ему в большую заслугу.

– Доктор – раб своей работы, – говорит он, – а бедный Жозеф – раб доктора.

Одновременно с ним возвращается и плотник-негр Моненцали, у которого от сонной болезни умерла жена. Мне стоило большого труда уговорить его вернуться. Он поставил мне определенные условия. С двенадцати часов у него должен быть двухчасовой обеденный перерыв, а в половине шестого рабочий день его должен кончаться. Никаких сверхурочных часов и никакого принуждения к работе. Я не решаюсь даже написать здесь, какое жалованье мне пришлось ему положить. При всем этом я должен быть доволен тем, что он ввел меня в такое искушение. Это один из лучших плотников во всей округе, и он мог бы в любую минуту найти себе более удобное и выше оплачиваемое место. Остановив свой выбор на мне, он делает это из чувства привязанности.

Рука положенного к нам по поводу укуса человеком столяра Вендакамбано хорошо зажила. Он уехал домой, якобы для того, чтобы быстро устроить свои дела и потом вернуться ко мне и отработать обещанные два месяца. Однако, как я вскоре узнаю, он собирается поступить на новое место.

В докторе Лаутербурге меня не перестает удивлять еще и то, что он в одном лице ухитряется совмещать оперирующего врача и операционную сестру. Но он мужественно справляется со своей двойной ролью. Туземцы называют его «Нчинда-Нчинда», что означает «человек, который здорово режет». Доктора Нессмана они зовут Огула, что значит «сын вождя». Под «вождем» они разумеют меня.[68]68
  Под «вождем» они разумеют меня. – У Швейцера были и другие прозвища, которыми его наделяло туземное население. Любопытно, что одним из них в пору, когда он усиленно занимался строительством больничных бараков, было «min-gong» – «рифленое железо». Из других прозвищ характерно «misopo» – «большой живот»: так местные жители называли обычно человека, особенно в их глазах значительного. Было и еще одно прозвище – «слоновье ухо»; о котором Швейцер не без юмора говорил, что оно его «воодушевляет». Имелось в виду, что это человек, который «все слышит» (Joy С., Arnold M. The Africa of Albert Schweitzer. New York, 1948).


[Закрыть]

Операций проводится последнее время много. Когда речь заходит о травматических повреждениях конечностей, Нчинда-Нчинда не сразу соглашается с заведенным мною правилом по возможности воздерживаться от ампутаций. Мы вынуждены отказываться от ампутации даже в тех случаях, когда в Европе она считалась бы делом само собой разумеющимся, ибо могла бы спасти человеку жизнь. Здесь это будет означать, что до самых отдаленных районов донесется весть, что доктор в Ламбарене отрезает людям руки и ноги, и очень многих это так напугает, что они перестанут обращаться к нам за помощью.

До сих пор мне не пришлось жалеть о моем стремлении быть доктором, оставляющим руки и ноги на своих прежних местах. Возможности этой я обязан метилвиолету. Им мы лечим каждую травму конечностей, какой бы тяжелой она ни выглядела, а тяжелыми выглядят обычно всё подобные травмы. Однако, по моим наблюдениям, действенными оказываются только влажные повязки с метилвиолетом. Сухие же или подсыхающие повязки могут, напротив, оказать вредное действие, ибо иногда бывает, что метилвиолет в самом слабом разведении покрывает часть раны коркой и образует непроницаемый слой, под которым инфекция распространяется еще больше. При фурункулах, панарициях и всех едва открытых нагноениях лечение сухими повязками с метилвиолетом может иногда привести к совсем худым последствиям. Итак, повязка с метилвиолетом должна всегда оставаться влажной, чтобы не дать этому красителю образовать сухой осадок. Только тогда средство это безопасно и действует в полной мере.

Таким образом, на рваную рану накладывают марлю, которую смачивают водным раствором метилвиолета. На этот кусок марли через определенный промежуток времени накладывают другие, смоченные в дистиллированной воде. Для большей простоты можно поверх марлевой повязки наложить плотную ткань, чтобы предотвратить испарение. Это возможно даже в тех случаях, когда имеются в сильной степени инфицированные раны, при которых наложение обыкновенной влажной повязки не показано. Метилвиолет позволяет применять влажную повязку даже тогда, когда без него от этой повязки и ее действия следовало бы отказаться. В тяжелых случаях мы прибегаем также к длительному орошению раны слабым раствором метилвиолета.

Большим преимуществом метилвиолета является то, что он не оказывает раздражающего действия. Напротив, он всегда успокаивает боль. Мне это часто довелось наблюдать, особенно при ожогах, которые я также лечу влажными повязками с метилвиолетом. Как объяснить это его действие и вообще исследовано оно или нет, я не знаю.

Доктор Лаутербург поражен результатами, которых мы добиваемся консервативным лечением в тех случаях, где на первый взгляд есть все показания к ампутации. Больше всего убеждает его один случай излечения открытого инфицированного перелома голени, когда у привезенного к нам больного уже начиналась газовая флегмона.

Привычка воздерживаться от ампутаций, издавна принятая в Ламбарене, привела к тому, что теперь мы в отдельных случаях, где ампутация неизбежна, можем ее совершить, и наше доброе имя от этого не страдает. Теперь случается, что негры сами нас просят об ампутации. У одного бенджаби, который работал на лесном участке, рука попала под накатившееся бревно, и он получил тяжелое повреждение предплечья и кисти. Его соплеменники ни за что не хотели привозить его сюда и лечили своим способом – с помощью порошка из древесной коры. В результате вся рука у него превратилась в гноящуюся зловонную массу, и общее состояние больного стало внушать опасения. Мы сказали ему об этом, и вот он, вняв совету других больных, просит ампутировать ему руку. После того как у нас есть свидетели, что он этого хочет сам, мы его оперируем. Здоровый и признательный нам, хоть и с одной рукой, он возвращается к себе на лесной участок и там скажет туземцам, что врачи в Ламбарене отрезают руку или ногу только тем, кто сам их об этом просит.

В первые недели по приезде доктора Лаутербурга мы оперируем многих больных с грыжами. Часть этих операций совершает он, часть – доктор Нессман. Оперируются также больные элефантиазисом. 1 апреля мы удаляем одну такую опухоль весом в тридцать килограммов. Это мужчина из района Самкиты. Тяжелая Опухоль давно уже лишила его возможности двигаться. Она настолько велика, что больной пользуется ею как табуреткой и на ней сидит. Несмотря на то что он еще сравнительно молод, выглядит он стариком. Операция продолжается с десяти часов утра до трех часов дня. Манипулирование с этой огромной массой представляет для нас троих большие трудности. Мы действуем по методу, открытому в 1913 году доктором Узилло, при котором опухоль, как грушу, расщепляют посередине. Это облегчает поиски кровеносных сосудов и дает возможность надежным образом остановить кровотечение.

В тот день, когда мы делаем эту операцию, у меня неожиданно появляется помощник в строительных работах. Это молодой швейцарец, г-н Шатцман. Узнав о том, как я нуждаюсь в строителях, он, решив даже не списываться со мной, сел на пароход и приехал сюда, чтобы оказать мне совершенно бескорыстную помощь. Будучи опытным производителем работ и плотником, он принимается за строительство дома из десяти комнат. Какое это для меня облегчение!

Однако есть и кое-какие трудности, связанные с тем, как и где поместить неожиданного гостя. Всякий непредвиденный приезд человека, даже в Африке, является серьезным событием.

Хоть мой новый помощник и собрался заново отстроить всю больницу, осуществить этот план, разумеется, не удастся. Но как только он закончит свою работу у меня, здешние торговые компании будут добиваться, чтобы он начал строить для них. В производителях работ здесь большая нужда, но нужны бывают только такие, которые, подобно г-ну Шатцману, сами могут практически выполнять эти работы и к тому же умеют ладить с туземцами. Меня начинают уже расспрашивать о приезжем и стараются выведать, когда истекает срок нашего с ним договора.

Последние дни омрачены печальным событием. Больной дизентерией, который настолько слаб, что не может стоять на ногах, убивает своего соседа, такого же несчастного, как и он сам. Ему показалось, что тот хочет отнять у него еду. У некоторых больных дизентерией до последних дней сохраняется хороший аппетит. Мы оставляем убийцу, не выказывающего ни малейшего раскаяния по поводу содеянного, безнаказанным, ибо совершенно ясно, что через каких-нибудь несколько дней он последует за своей жертвой, что вскоре и происходит.

16 апреля нас покидает чета Херманов, которые получили отпуск и едут в Европу. Долго задерживаются они на берегу, пожимая руки провожающим их неграм. Как раз когда мы въезжаем на нашем катере в главное русло реки и находимся еще на расстоянии трех километров от места причала речного парохода, тот отваливает. «Tack sa mycket» недостаточно быстроходен, чтобы его нагнать, и на нем недостаточно места, чтобы он мог захватить весь багаж, отправленный сюда раньше на каноэ. По счастью, мы находим другой, более быстроходный и вместительный катер, на котором уезжающие и догоняют пароход. Вернувшись домой, мы чувствуем себя совершенно осиротевшими.

Во второй половине апреля у нас много операций. Большое число больных по неделям дожидается, пока, до них дойдет очередь, и все это время надо кормить и их самих, и приехавших вместе с ними родных. Доктор Лаутербург имеет возможность на многих примерах убедиться, что оперировать грыжу здесь в общем значительно труднее, чем в Европе, потому что почти всякий раз наталкиваешься на распространенные сращения. Происходит это по той причине, что негры зачастую пытаются вправить грыжу сами и от этого ткани повреждаются и смещаются.

В конце апреля у нас умирают один за другим двое оперированных. Есть и другие смертные случаи среди больных, и их немало. Настроение у нас такое подавленное, что мы с трудом можем заставить себя работать.

Постройка десятикомнатного дома приостанавливается из-за того, что у нас нет досок. Бревна целыми неделями лежат без движения. Г-н Матье, лесоторговец из Самкиты, подарил мне тридцать отличных брусьев твердых пород дерева в благодарность за то, что я долгое время держал у себя и лечил одного его тяжелобольного служащего-европейца. Но все эти брусья восемнадцати сантиметров толщиной, тогда как мне нужны восьмисантиметровые. Проще всего было бы распилить каждый из этих брусьев на четыре толщиной сантиметров по восемь каждый. Тогда у меня было бы сто двадцать брусьев требуемой величины, и на первое время мне этого бы хватило. Но пильщика никак не найти. Ищу его уже несколько недель. Если бы мне понадобилось двадцать пять писарей-негров, утром бы их явилось полсотни. А вот пильщиков нет совсем.

Как это верно, что культура начинается не с чтения и письма, а с ремесла! Здесь нет ни единого ремесленника, и поэтому никакого движения вперед быть не может. Негры учатся читать и писать без того, чтобы одновременно обучаться ручному труду. Эти познания дают им возможность получать места продавцов и писарей, и они сидят в помещении, одетые во все белое. Ремесла же находятся в пренебрежении.

Будь на то моя воля, я бы не стал учить ни одного негра читать и писать без того, чтобы научить его какому-нибудь ремеслу. Никакого развития интеллекта без одновременного развития способностей к ручному труду! Только так можно создать здоровую основу для прогресса. Как смешно читать, что Африка приобщилась к цивилизации тем, что до такого-то места проложили железную дорогу, что до такого-то пункта теперь можно доехать на автомобиле и что два других будет соединять воздушная линия! Всего этого еще мало. «В какой мере негры станут людьми надежными?». Вот единственное, что имеет значение. Надежными они станут под влиянием религиозных и нравственных наставлений и – овладевая ремеслами. Все остальное приобретает смысл только тогда, когда заложена эта основа.

А из всех ремесел самое важное опять-таки – ремесло пильщика. Пильщик выделывает из стволов деревьев доски и балки, которые идут на постройку жилых домов. Когда не существовало еще лесопилен, предки наши пилили брусья и доски вручную. И если негры не пойдут тем же путем, то они так и останутся дикарями, даже если тот или другой из них будет служить в канцелярии и зарабатывать деньги, чтобы выписать для своей жены из Европы шелковые чулки и туфельки на высоких каблуках. И сами они, и дети их будут по-прежнему жить в бамбуковых хижинах.

Для того чтобы распилить ствол дерева на брусья и доски, его укладывают над ямой глубиной в два метра и длиною в четыре. Берется длинная прямая пила, работают ею два пильщика, из которых один становится на ствол, а другой стоит в яме. Линия распила обозначена соответствующими чертами на верхней и нижней стороне ствола. Искусство заключается в том, чтобы пилить прямо перпендикулярно и как вверху, так и внизу не отклоняться от проведенной черты. Это требует известного навыка. Двое хорошо сработавшихся пильщиков могут за день изготовить около десяти досок или брусьев.

Эта самая важная для здешних мест работа считается чересчур утомительной, и ей не придается никакого значения. Поэтому люди продолжают жить в жалких хижинах, меж тем как могли бы вместо этого построить себе дома из махагони!

Мне так и не удалось найти двоих пильщиков, которые бы распилили несколько толстых брусьев на более тонкие.

Тут мне на помощь приходит ангина. Жена одного лесоторговца, у которого, как мне известно, работают два хороших пильщика, приезжает в конце апреля к нам на лечение с тяжелой ангиной. Мужу ее ничего не остается делать, как привезти сюда обоих пильщиков и предоставить их в мое распоряжение. За несколько дней работа сделана. Теперь у меня есть сто двадцать брусьев. Новый дом можно подвести под крышу.

3 мая еду вместе с доктором Нессманом на один из северных лесных участков, где распространилась тяжелая дизентерия, повлекшая за собою множество жертв. Сначала едем семьдесят километров по воде до конца озера Азинго. Там нам приходится выйти из катера. В двух маленьких каноэ проделываем двадцать пять километров вверх по течению бурной речушки, где нас изводят мухи цеце. На лесном участке осматриваем всех рабочих, даем указания, как лечить больных с легкой формой дизентерии, а тяжелобольных забираем с собой. Это первая поездка доктора Нессмана на лесной участок.

5 мая мы снова в Ламбарене благодаря катеру, который за один день успевает сделать семьдесят километров против течения. Во время этой поездки пишу последнее письмо отцу, которое до него уже не доходит. Смерть уносит его 5 мая этого года.[69]69
  Во время этой поездки пишу последнее письмо отцу, которое до него уже не доходит. Смерть уносит его 5 мая этого года. – Отец Альберта Швейцера, Людвиг (Луи) Теофил Швейцер (1841 – 1925) – пастор в Гюнсбахе; был также собирателем эльзасского фольклора.


[Закрыть]

В наше отсутствие доктор Лаутербург и фрейлейн Коттман очень озабочены состоянием одного оперированного больного с ущемлением грыжи. По счастью, он поправляется.

На следующий день после нашего возвращения доктора Лаутербурга везут на катере к больной женщине в Нгомо. Он едет вниз по течению по залитой лунным светом реке и привозит к нам свою новую пациентку. И вот однажды утром, за отсутствием елки, на крыше вновь построенного дома водружается перевитая лентами пальма. Празднуется окончание строительства. Для этого дома предусмотрена двойная крыша: одна из рифленого железа для защиты от дождя и, на двадцать сантиметров ниже ее, другая из обутов для защиты от жары. Г-н Шатцман сумел с большим изяществом решить необходимую для этой двойной крыши систему балок.

* * *

Нчинда-Нчинда все больше убеждается из опыта, что хирургия в Африке – совсем не то, что в Европе. Подравшись из-за женщины, один туземец всаживает другому в предплечье нож. Раненого привозят родные. Необходимо наложить шов на сухожилие, что наш хирург и делает по всем правилам искусства. При больных с травмой, которые не могут сами готовить для себя пищу, всегда должен оставаться сопровождающий – для оказания различных услуг. Родные единогласно выделяют для этой цели одного человека, и тот принимает это как нечто само собой разумеющееся. Однако, несмотря на изящно наложенный шов, пациент этот приносит доктору Лаутербургу мало радости. Рана заживает как будто хорошо. Но больной выглядит осунувшимся. Придя на перевязку, он едва стоит на ногах, оцепенелый, лишившийся дара речи. Нчинда-Нчинда несколько озадачен течением инфекции, которая вызывает в человеке такое нарушение общего состояния, протекая без лихорадки в при нормально заживающей ране...

– Отравление, – говорю я, когда он обращает мое внимание на этот случай. Тот, кто работает здесь долго, всегда в сомнительных случаях учитывает и эту возможность. Под благовидным предлогом сопровождающему, который все это время готовил для больного пищу, находят какую-то работу в больнице. Больной получает теперь еду из рук одного из наших помощников. Медленно, очень медленно описанные явления начинают проходить.

Спустя некоторое время все приходит в ясность. Человек, которого родные оставили ухаживать за больным, и есть тот самый, с которым у него была ссора и который пырнул его ножом. Исполнение этой обязанности явилось для него своего рода наказанием. И вот он поддался искусу воспользоваться этим, чтобы избавиться от своего противника. Несмотря на то что мы не обмолвились об этом ни словом, родные нашего пациента сделались подозрительными. Для того чтобы они не убили отравителя и к уже разыгравшейся драме не прибавилась еще и вторая, мы направляем его в докторский дом и отдаем в услужение к фрейлейн Коттман, где он стирает белье и носит воду, оказывается исполнительным и делает все с охотой.

Что в Экваториальной Африке очень распространены яды, совершенно очевидно. Однажды – это было несколько месяцев тому назад – является больной в очень тяжелом состоянии и с ним его родные. У этого тоже отнялась речь. Прежде всего я думаю об общем заражении крови в результате маленькой инфицированной раны. Но сердце у него работает хорошо, а сознание по временам так удивительно проясняется, что предположение мое кажется мне сомнительным. Ввиду того что он отказывается от бананов и риса, пытаюсь поить его молоком. Но он отказывается пить молоко, которое ему подносят родные. Это наводит меня на подозрение. Пользуясь тем, что родные на минуту отлучились, даю ему молоко сам. Он его с жадностью выпивает. После этого еду и питье он начинает получать только из рук лекарских помощников... и он ест и пьет. Родным объясняют, что больной нуждается в специально приготовленных блюдах и напитках. Но спасти его все же не удается.

Помнится также, что, когда у меня лежал один европеец, состояние которого мне было трудно определить, я под каким-то предлогом отослал его слуг-негров, ибо считал, что здесь может иметь место отравление. Это вовсе не значит, что я прямо подозревал его повара и боя. Может быть они просто были недостаточно бдительны, чтобы воспрепятствовать попыткам отравить больного, которые делались другими людьми.

Я не имел возможности установить, какого характера были яды, которые применялись. Обычно в таких случаях речь идет о медленно действующих ядах. Достаточно сказать, что начиная с 1913 года я в качестве противоядия несколько раз применял животный уголь в порошке. Как только у меня возникает подозрение, я сразу же начинаю давать больному животный уголь, если же его нет, то обычный древесный уголь, растворенный в воде. Всякий раз, когда я готовлю «черное лекарство», Жозеф бросает на меня многозначительные взгляды. Может быть, у нас здесь уже достаточно врачей, для того чтобы один из нас мог найти время для изучения всех этих ядов.

Приходится также считаться и с непроизвольными отравлениями. В числе корней, коры деревьев и листьев, которые негры употребляют в качестве средств от иных болезней, некоторые обладают свойством сильно раздражать почки, другие же вредно действуют на сердце. При больших дозах они могут оказаться опасными для жизни больного. Сколько болезней почек, перед которыми наша медицина бессильна, имеют причиной своей применение таких вот зелий! Если пульс больного ненормально замедлен, то приходится допустить, что пациент принимал семена кустов строфанта, которые растут здесь в большом количестве. Бывают также вызванные отравлением припадки буйства.

Европейцев, которые позволяют себя лечить туземными зельями и бывают за это жестоко наказаны, не так уже мало, как можно было думать.