Текст книги "Письма из Ламбарене"

Автор книги: Альберт Швейцер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)

V. Лето 1925

Как раз тогда, когда мы заполнили все палаты белыми больными, приходит запрос, не сможет ли один из нас приехать на мыс Лопес. Тамошний врач сильно поранил себе руку, и рана нагноилась. Поэтому он не может обеспечить надлежащий уход за находящейся у него европейкой, которая скоро должна разрешиться от бремени. 13 мая доктор Лаутербург едет туда на речном пароходе. Дама эта, как и следовало ожидать, заставляет его набраться терпения на целый месяц. В течение всего этого времени он лечит там больных, как белых, так и негров.

14 мая приезжает итальянец, некий синьор Более, который в районе лагун к югу от мыса Лопес пострадал от когтей леопарда. Ранив зверя выстрелом, он пошел за ним по кровавому следу, который привел его в маленькую, заросшую тростником котловину. В ту минуту, когда он был настолько близко от леопарда, что мог еще раз выстрелить, его заметили негры, которых он, преследуя зверя, оставил далеко позади. Громкие крики, которыми они хотели предупредить своего господина, разъярили леопарда, тот обернулся и кинулся на итальянца раньше, чем последний успел в него выстрелить. Итальянец подался назад и пытался защититься прикладом, но упал, и хищник впился ему в плечо, прежде чем подоспели негры с копьями, – они-то и убили зверя.

Только через десять дней после случившегося итальянец попадает ко мне. Плечо его сильно повреждено, да и общее состояние дает повод к серьезным опасениям. Но после того, как рана достаточно раскрыта, метилвиолет и на этот раз делает свое дело.

Йезу, больной сонной болезнью бенджаби, которого мы оперируем по поводу воспаления грудореберной плевры, при смерти. Мы очень опечалены тем, что нет никакой возможности его спасти. Очень переживаем мы и смерть другого бенджаби по имени Ндунде. Он пробыл здесь долго и плакал всякий раз, когда кто-нибудь умирал и покойника выносили из больницы. К сожалению, смертных случаев у нас последнее время очень много. Не раз случается, что за один день умирают трое. Это происходит оттого, что многих наших пациентов привозят сюда уже умирающими.

Рытье могил, с которым у нас прежде было сопряжено столько трудностей, из-за того что негры не соглашались за него браться, сейчас уже больше не причиняет нам никаких волнений. Мы заключили по этому поводу договор с Домиником. За каждую вырытую могилу он получает от нас определенный подарок. При этом в его обязанность входит найти четверых необходимых для этого мужчин и руководить их работой. Они же и выносят покойника. После погребения все они получают подарки и двойную порцию еды. Кроме того, в этот день они бывают освобождены от всякой другой работы.

Но добиться того, чтобы наши больные пришли отдать умершему последний долг, мы не можем. Кладбище для них настолько неприятное место, что их невозможно заставить туда пойти.

А как хорошо на этом кладбище, со всех сторон окруженном девственным лесом! Великолепные пальмы клонят на него свою тень. Кроме пения птиц, ни один звук не проникает в это уединение.

Сколачивать для умерших туземцев гробы мы не можем. У нас нет для этого ни досок, ни столяров. Поэтому мы заворачиваем покойника в холстину, а потом кладем в плетенку из пальмовых веток. И такой вот зеленый гроб куда красивее сколоченного из досок.

В конце мая у нас еще один смертный случай среди белых пациентов. Это служащий одной из лесоторговых компаний, которого к нам привозят уже в коматозном состоянии.

В мае готовы обе крыши нашего нового дома. Если бы не г-н Шатцман, мы бы долго еще не могли закончить эту работу. Пол, дощатые стены и двери плотник-негр может сделать в крайнем случае и один... если только у нас будет для этого лес.

Самая крупная торговая компания района Огове предлагает г-ну Шатцману возглавить все свое строительство. Следуя моему совету, он решает согласиться на это соблазнительное и интересное предложение. Но он с гораздо большей охотой построил бы мне целую больницу.

В начале июня раненный леопардом итальянец чувствует себя уже настолько хорошо, что может вернуться в Мыс Лопес, где его ждут дела.

Сопровождаю его туда, чтобы некоторое время самому отдохнуть у моря. За весь этот год я не отдыхал ни одного дня.

Но не очень-то мне там приходится отдыхать. Нчинда-Нчинда так хорошо зарекомендовал нас в Мысе Лопес, что больные непрерывно меня осаждают. Особенно много работы доставляет мне стоящий на якоре пароход, на котором вспыхнула эпидемия дизентерии. Вызвана она грязной водой, которую люди пили во время стоянки в одной из южных гаваней.

Меж тем у нас умирает один больной элефантиазисом с сильно разросшейся опухолью, которую мы должны были оперировать. Погибает он от воспаления легких. Начало сухого сезона года – пора пневмоний.

Смертельным исходом заканчивается также случай столбняка. Вообще же столбняк здесь большая редкость.

С большим удовлетворением встречают доктора Нессман и Лаутербург просьбу одной укушенной рыбой негритянки, которая прибывает сюда с тяжелой флегмоной плеча. Она сама их просит об ампутации. Приехала она из того района, где оперированный нами бенджаби усердно уговаривает больных соглашаться на ампутацию. Она тоже поправляется.

У белой пациентки, прибывшей к нам из района Нгомо по поводу лихорадки и головных болей, оба врача обнаруживают сонную болезнь. К моменту моего возвращения больная начинает уже чувствовать себя лучше.

В то же время в больнице у нас находится еще одна белая женщина, которая должна разрешиться от бремени; родится мальчик, и она уезжает с ним домой.

Европейка, у которой я несколько месяцев назад принимал роды, приезжает из глубины страны с ребенком; у нее душевное заболевание, сопровождает ее муж. По счастью, палаты в новом доме уже готовы, и я могу держать ее у себя до ее отъезда в Европу. Это очень тяжелый случай.

* * *

К концу июня число больных дизентерией растет неимоверно. Не знаем уже, куда их и класть. Известно, что существуют два вида дизентерии: амёбная, которая бывает только на юге, и бациллярная, которая распространена повсеместно.

Возбудители амёбной дизентерии – амёбы, одноклеточные существа, которые находятся в толстой кишке и впиваются в ее стенки, вызывая этим кровоточащие язвы. Средством против свежей амёбной дизентерии является эметин, вещество, получаемое из коры ипекакуаны; он в употреблении с 1912 года. В течение многих дней подряд под кожу вводится от восьми до десяти сантиграммов эметина в водном растворе. После длительного перерыва проводится второй курс лечения. Для того чтобы вылечить больного, нужно по меньшей мере два грамма этого необычайно дорогого лекарства. В хронических случаях ятрен действует еще лучше, чем эметин.

Против бациллярной дизентерии, которая вызывается бактериями, у нас нет такого действенного средства. Пробуем все, что есть, но без достаточно ободряющих результатов.

Оба вида дизентерии иногда встречаются вместе. Прежде здесь господствовала по преимуществу амёбная дизентерия. Сейчас же нам зачастую приходится иметь дело со смешанной формой, особенно распространенной среди тех, что прибывают к нам с лесных участков.

Сколько сил приходится тратить на больных, которые не могут уже двигаться и пачкают все, на чем они сидят и лежат! Немало среди них и таких, которых приходится кормить, потому что они настолько обессилели, что не могут поднести ложку ко рту. Ухаживать за этими несчастными бывает особенно трудно оттого, что туземцы ни в чем нам не помогают. Они не хотят иметь дела ни с какой мерзостью и грязью. Поэтому нам приходится все делать самим. Если удается найти какого-нибудь негра, который соглашается нам помогать, мы щедро его одариваем и всячески поощряем.

Очень озабочены тем, как помешать распространению дизентерии в больнице. Достаточно ведь выпить воду или съесть пищу, загрязненные испражнениями больного дизентерией, как человек заболевает этой болезнью. Достаточно вымыть руки в загрязненной воде или запачкать их загрязненной землей и потом поднести палец ко рту – и человек может заразиться дизентерией. То же может случиться и с тем, кто будет мыть нечистой водой кухонную посуду.

Поэтому надо быть очень внимательным и следить, чтобы больные дизентерией ничего не загрязняли и не контактировали с другими больными. Их надо было бы изолировать в специальных бараках. Но таких у меня нет. Нет у меня даже и места, где их можно было бы строить. Единственное, что я могу сделать, – это отделить в существующих бараках дизентерийных больных дощатою переборкой. Но долго держать их в этом помещении, куда почти не проникают солнечные лучи, невозможно. Стоит же мне только выпустить их на солнце, как они самым бессовестным образом пачкают все на своем пути. Тут не помогают никакие запреты, и нет возможности ни за чем уследить. Если бы я только мог иметь для них отдельное помещение за оградой!

Напрасно просим мы наших больных принимать все меры предосторожности. Употреблять для питья им велено только воду из источника. Но до источника свыше ста шагов, а до реки только двадцать. И вот, вместо того чтобы ходить за водой к источнику, они черпают ее из реки. Всем другим больным запрещено готовить себе пищу вместе с дизентерийными. Однако на запреты эти никто не обращает внимания, и все остальные едят из посуды, в которую эти больные залезали своими грязными пальцами.

Один бенджаби, находящийся у нас на лечении по поводу язвы стопы, отыскал среди дизентерийных больных своего земляка, и теперь они и спят, и едят вместе. Его вызывают и предупреждают об опасности, которой он себя подвергает. Но вечером он снова оказывается в помещение для дизентерийных больных. Его снова выдворяют оттуда, но он снова находит способ туда проникнуть.

– Ты что же, умереть захотел? – спрашивает его доктор Нессман.

– Лучше быть вместе с братом и умереть, чем не видеть брата, – гласит ответ. Тоска по близким оказывается сильнее, чем страх смерти. Разумеется, дизентерия его не щадит, и он становится ее новой жертвой.

* * *

Теперь, когда мы работаем втроем и у нас есть время чаще прибегать к помощи микроскопа, нам удается установить, что случаев анкилостомидоза здесь гораздо больше, чем можно было думать. Известно, что внимание к себе эта болезнь в первый раз привлекла тогда, когда при прокладке Сен-Готардского туннеля у многих рабочих развилось тяжелое малокровие.[70]70
  ...при прокладке Сен-Готардского туннеля у многих рабочих развилось тяжелое малокровие. – Сен-Готардский туннель – туннель длиною около 15 км в Лепонтинских Альпах в Швейцарии, по которому проходит железнодорожная линия Цюрих – Милан; прорыт в 1872 – 1880 гг. Итальянский паразитолог Эдуарде Перрончито, изучая причины распространенной среди строителей туннеля анемии, установил, что заболевание это было связано с наличием паразитов в кишечнике.


[Закрыть] Причиной его оказались обнаруженные в тонкой кишке маленькие червячки длиной около сантиметра. Вслед за тем было установлено, что болезнь эта развивается у тех, кто работает в сырости и имеет дело с землей, не подвергавшейся воздействию холода, как то бывает при постройке туннелей, работе в шахтах и в жарких краях.

Примечателен тот путь, которым распространяется инфекция. Личинка, из которой развивается червячок, живет в воде или в сырой земле. Но в тело человека она проникает не с водой, которую он пьет, а лишь через кожу. Сначала она оседает в легких, после чего перебирается в тонкую кишку, где из нее и развивается червячок. Уберечься от этой болезни нельзя. Заразиться ею можно, моя руки в совершенно чистой на вид воде.

Инфекция, занесенная в организм вызывающим анкилостомидоз паразитом, проявляет себя кишечными расстройствами, возрастающей слабостью и малокровием. Больной непрестанно теряет кровь от повреждений, которые вызывают гнездящиеся в слизистой оболочке кишечника черви.

Поэтому всякий раз, когда наш пациент, будь то белый или негр, жалуется на малокровие и слабость, надо удостовериться, не является ли он носителем этих паразитов. С этой целью испражнения его исследуются под микроскопом на яйца этих глист. Яйца эти находят обычно в большом количестве. Сами же глисты обнаруживаются значительно реже.

Как мы бываем довольны, когда удается определить, что у больного анкилостомидоз! Это означает, что со злом сравнительно нетрудно бороться. Назначаются повторные дозы тимола или четыреххлористого угля, которые убивают глист, и больной начинает чувствовать себя хорошо. К тому же эти лекарства не так уж дороги.

Однако лечение это требует осторожности. Больной, принимающий тимол, должен в течение всего курса воздерживаться от употребления алкоголя и жиров, ибо то и другое растворяет тимол. Тимол – это яд. Но так как он не растворяется в воде, он проходит по кишечнику, не всасываясь. Будучи же растворен в алкоголе или эфире, он всасывается и тем самым проявляет свои вредные свойства. Поэтому каждого больного, подвергающегося этому лечению, мы изолируем на два или три дня и строго за ним наблюдаем. Даже в отношении европейцев я никогда не могу быть уверенным, что, предоставленные самим себе, они будут соблюдать все необходимые предосторожности. У одного из них по этой причине развилась большая сердечная слабость. По счастью, следуя своим правилам, я не спускал с него глаз и мог своевременно принять меры.

Что же касается четыреххлористого угля, то здесь опасность заключается в том, что средство это не очищено и содержит в себе следы сероуглерода.

* * *

Наше и без того подавленное настроение, вызванное распространением дизентерии, становится еще хуже от известий о сильном голоде, начавшемся выше по течению реки. Особенно свирепствует он в районах, граничащих с Камеруном, пересеченных караванной дорогой Нджоле – Бу – Макоку. Конечной причиной, вызвавшей столь тяжелый голод, явились дожди, прошедшие в сухой сезон 1924 года. Они помешали срубленному лесу подсохнуть, и его нельзя было сжечь. Принято, чтобы плодовые культуры сажали только там, где весь лес сожжен. Участок освобождается тем самым от остатков растительности, а образовавшаяся зола удобряет почву. Когда же из-за дождя сделать это оказывается невозможным, то туземцы просто ничего не сажают, не думая о том, какие это будет иметь последствия. Так это было в районах, о которых идет речь, так случилось потом и у нас. В нашем районе, даже тогда, когда дожди прекратились, лес ни разу не вырубали.

Но надо сказать, что разведение новых плантаций отнюдь не становится невозможным из-за дождей, оно лишь до крайности затрудняется. Вместо того чтобы сжигать сучья и кустарник, приходится складывать все в кучи, для того чтобы на освободившемся месте между пнями и этими кучами сажать те или иные культуры. Оттого, что это не было сделано, сейчас на этих местах не растет вообще никаких плодовых деревьев.

В нашем районе голод не так ощутим, потому что, пользуясь судоходного частью Огове, можно снабжать этот край рисом, привозимым из Европы и Индии. Но в глубине страны, куда его на сотни километров приходится доставлять с помощью носильщиков, он только в очень малой степени может служить подспорьем к питанию. Поэтому голод там ощущается особенно остро, в то время как здесь он еще более или менее терпим. Если бы в самом начале голода своевременно посадили маис, самого худшего можно было бы избежать. Маис здесь созревает отлично и на четвертый месяц дает уже плоды. Но как только начала ощущаться нехватка продуктов, туземцы поели маис, оставленный для посадки. В довершение всего жители самых голодных районов ринулись в те места, где положение было лучше, и разграбили там плантации. От этого стали бедствовать и другие районы. Теперь ни у кого уже не хватает мужества что-нибудь сажать. Все равно ведь плантации станут добычею мародеров. И вот люди в деревнях сидят сложа руки и ждут своей участи.

Этот недостаток энергии и неуменье приспособиться к тяжелым условиям типичны для туземцев Экваториальной Африки и заставляют жалеть их. Допустим, что у них нет никакой растительной пищи. Но в лесу и на равнинах можно настрелять дичи. Два десятка вооруженных ножами и копьями мужчин могли бы окружить стадо кабанов и убить хотя бы одного зверя. Кабаны здесь далеко не так опасны, как в Европе. Однако голодающие негры не решаются на это: они сидят у себя в хижинах и ждут смерти – просто потому, что настал голод. К ним никак не применимы слова: «Голод в мир гонит», – а скорее уж: «От голода руки опускаются».

Мне рассказывают, что у одного европейца есть здесь охотник-негр, который, пользуясь его ружьем, настреливает обычно немало дичи. Когда начался голод, то, вместо того чтобы с еще большим рвением ходить на охоту, негр этот вместе с другими сидит на корточках у себя в хижине, чтобы так же, как и они, умереть с голоду. А меж тем предоставленное в его распоряжение ружье могло бы его спасти. Считается, что основное питание – это бананы и маниок. А раз это так, то, значит, без них жить нельзя. Загипнотизированные этим суждением, сотни и сотни людей сами обрекают себя на смерть.

* * *

В конце июля обновляю лиственную кровлю моего дома, где образовалось великое множество больших и маленьких дыр, сквозь которые проникают солнце и дождь. Необходимые для этого три тысячи обутов мы уже привезли за последние месяцы. Это заслуга доктора Нессмана, у которого есть способность еще красноречивее, чем я, убеждать своих пациентов, что по излечении они должны заплатить больнице эту дань.

Но где же найти тридцать человек, нужных для того, чтобы исполнить все кровельные работы? В больнице у нас последнее время лежат одни только тяжелобольные и полные инвалиды. И вот однажды в воскресенье решаюсь отправиться попытать счастье в деревни, расположенные по ту сторону реки. Найду ли я там людей? Я почти не надеюсь на. это, ибо сейчас такое время, когда все мужчины работают на лесных участках. Но тут по случаю какой-то серьезной палавры они возвратились в деревню. Нахожу их под большим деревом, где они слушают речь адвоката-негра. Иду меж ними от кучки к кучке и уговариваю иных из них сразу же, с понедельника, приехать ко мне помочь покрыть крышу. Продолжая путь, наталкиваюсь на гребцов г-на Роховяцкого, которые сидят в большом унынии. Оказывается, сегодня ночью, в то время как они были на пути к Ламбарене, гиппопотам опрокинул их лодку. Случись это не возле песчаного берега, а где-нибудь в другом месте, все бы они неминуемо потонули, ибо прибыли они сюда из отдаленных районов и плавать никто из них не умеет. Люди эти преисполнены такого страха перед водой и гиппопотамами, что мне не стоит большого труда убедить их провести день или два в полной безопасности у меня на крыше и к тому же заработать там подарок. Когда лодка их опрокинулась, они лишились всего, что у них было.

Таким образом, в понедельник на крыше у меня уже идет работа, и за несколько дней она покрыта. После этого мы вытаскиваем на берег наши каноэ, чтобы починить их и просмолить. Все эти работы необходимо успеть проделать до окончания сухого сезона.

«Каждый день теперь стоит трех», – говорит брат Сильван из католической миссии, который так щедро снабжает нас овощами со своего огорода. У нас нет места, чтобы завести свой огород, да пока что нет и времени, чтобы сажать овощи. К сожалению, снабжать нас овощами, бобами и капустой брат Сильван сможет всего лишь какие-то несколько недель. На огороде урожай бывает только во время сухого сезона. В дождливое время года приходится его забрасывать, ибо ни овощи, ни капуста не выносят большой влажной жары.

В начале августа доктор Нессман едет на три недели отдохнуть на мыс Лопес. Он отплывает на маленьком речном пароходике. На всех стоянках нашего доктора приветствуют его бывшие пациенты, а новые хотят воспользоваться его услугами. На мысе Лопес он отправляется к норвежским китобоям, которые в это время года занимаются здесь своим промыслом. Именно теперь киты направляются из южных морей к экватору, чтобы спастись от холода. В южном полушарии сейчас зима. Южный ветер приносит нам прохладу.

На этих днях к нам прибывает из глубины страны больной элефантиазисом мужчина с большой опухолью, которую он просит оперировать. Типпой – так его зовут – проплелся с ней пятьсот километров. Идти он может только маленькими шажками. Кое-где ему пришлось пробираться по голодным районам.

Человек, которого мы избавляем от такой огромной опухоли, по возвращении повергает свою деревню в ужас. Видя, что он помолодел и идет теперь легким шагом, его односельчане решают, что это не он, а его дух, и все от него убегают. Он нам рассказывает об этом сам, когда привозит в подарок козу и новых пациентов, которых нам надлежит оперировать. Но надо сказать, что не все больные слоновой болезнью, которых мы избавляем от страданий, отвечают нам благодарностью. Одного из них Доминик ловит, когда тот в воскресный день собирается удрать, прихватив с собой москитник и одеяло.

В начале сентября к нам приезжает еще один европеец с начинающейся сонной болезнью. Это исключительно интересный случай, ибо пациент всего три с половиной недели как находится в стране и до этого не был нигде в колониях. Поэтому совершенно очевидно, что заразился он совсем недавно. Но выглядит он уже совершенно осунувшимся.

На лице у него выражение страдания, характерное для прогрессирующей сонной болезни. Столь стремительного развития болезни мне еще не доводилось видеть. После трехнедельного лечения он чувствует себя так, как будто вновь родился на свет.

Такое граничащее с чудом выздоровление придает нам мужество продолжать наши усилия. Оно нам необходимо. Непрерывно растущее число случаев дизентерии все больше затрудняет нашу работу. Все мы измучены и пали духом. Тщетно стараемся мы остановить распространение инфекции. Уже немало людей, прибывших к нам с другими заболеваниями, заразились дизентерией. Иных из них не удается спасти. Та же участь постигает и оперированных больных, которые были уже на пороге выздоровления. С каким страхом справляемся мы каждое утро в бараке для оперированных больных, нет ли среди них новых случаев дизентерии! Когда к нам с открытым сердцем прибывает новый больной, чтобы вверить свою жизнь нашему скальпелю, мне становится не по себе. Не станет ли и он жертвой дизентерии?

Напрасно стараемся мы прибегать к полицейским мерам, чтобы заставить всех следовать нашим строгим предписаниям. Дикари до такой степени к ним глухи, что все наши отчаянные усилия ни к чему не приводят. Как-то раз вечером вижу, как одна женщина наполняет бутыль водою из речки, где она больше всего загрязнена. Это жена одного из оперированных больных, которая отправилась за питьевой водой для своего мужа. Она ждала, пока станет совсем темно, чтобы пробраться в запретное место. Идти к источнику для нее чересчур далеко.

Хуже всего то, что больные начали теперь скрывать от нас заражение дизентерией. Они не хотят привлекать к себе наше внимание и допустить, чтобы мы в чем-то стесняли их свободу. Другие же больные не только не выдают их, но, напротив, помогают им оставаться неузнанными. Выясняется, что у одного только что оперированного больного дизентерия. Она у него была уже раньше, но он скрыл ее от нас, ибо знал, что тех, кто болен дизентерией, мы не оперируем.

От всей дополнительной работы, которой требуют от нас дизентерийные больные, наши сотрудники окончательно выбились из сил. Поразительно, что лекарские помощники продолжают еще что-то делать. Работать с такими раздраженными врачами, как мы, не очень-то весело.

Разумеется, бенджаби пользуются тем, что на нашу долю выпало сейчас так много работы и всевозможных забот, чтобы проявить себя с худшей стороны.

Однажды, доведенный до отчаяния теми же бенджаби, которые снова набрали себе грязной воды для питья, я валюсь в приемной на стул и восклицаю:

– Какой же я все-таки дурак, что взялся лечить этих дикарей! На это Жозеф спокойно замечает:

– Да, на земле ты действительно большой дурак, а на небе – нет.

Он любит изрекать такие сентенции. Лучше бы он более внимательно делал все, что требуется, для того чтобы дизентерия не могла распространяться.

В это трудное время меня покидает Минкёе, новый лекарский помощник, который первое время помогал мне еще в постройке и оборудовании барака для больных. Он находит, что это занятие унижает его достоинство. К тому же люди убедили его, что такому способному юноше нечего прозябать здесь подручным и помощником у доктора. И вот он решает начать посещать «Высшую школу», которая открывается в ноябре на нашем миссионерском пункте. А для того чтобы быть в состоянии воспринять всю премудрость наук, он должен сначала дать себе полный отдых. Поэтому он оставляет меня уже сейчас, когда у нас поверх головы всяких дел, когда нам необходимо закончить всю самую спешную работу до того, как наступит сезон дождей. Он норовит приобщиться к интеллигенции, а мне в это время приходится снова заниматься добыванием кругляков из твердого дерева и бамбуковых жердей и по целым дням работать вместо него топором и пилой.

Несмотря на то что меня глубоко огорчает его уход, я сохраняю о нем хорошее воспоминание. Работал он добросовестно и сумел отблагодарить меня за то, что я сделал для него, когда он был болен.

Негр-столяр продолжает трудиться. Помещение для аптечного склада готово, и в нем уже устроены полки. Теперь можно распаковать все наши многочисленные ящики с медикаментами. В комнате Жозефа недостает только дверей и полок.

Пора уже посылать новые заказы. Может пройти полгода, пока все прибудет. К тому же последнее время цены настолько возрастают, что я правильно делаю, стараясь как можно скорее и на возможно более долгий срок обеспечить себя всем необходимым. Для этого я сейчас покупаю большое количество рифленого железа. Со временем я хочу покрыть все больничные строения наместо обутов рифленым железом. Лиственные кровли каждые три года приходится обновлять и все время думать об их починке. За несколько лет это обходится не дешевле, чем рифленое железо, и сверх того приходится еще тратить много сил на добывание обутов. Сколько часов пришлось провести доктору Нессману в переговорах по поводу обутов для кровли нашего жилого дома! Скольких гребцов нам приходилось кормить и одаривать, чтобы доставить весь этот материал!

В середине сентября идут уже первые дожди. Теперь строительные материалы надо хранить под навесом. Так как у нас в больнице почти нет работоспособных мужчин, я сам с двумя помощниками таскаю брусья и доски. Вдруг на глаза мне попадается одетый в белое негр; он сидит около больного, навестить которого он приехал.

– Послушай-ка, друг, – обращаюсь я к нему, – не поможешь ли ты нам немножко?

– Я человек интеллигентный и брусьев не ношу, – отвечает он.

– Тебе повезло, – говорю я, – мне бы тоже вот хотелось быть человеком интеллигентным, да что-то не удается.