Текст книги "Я - Рин Шварцер (СИ)"

Автор книги: Yirtimd2

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 40 страниц)

– Нет. Просто ожидал.

Кроу поставил локти на стол.

– Люди часто заранее придумывают тебе роль. Сын барона должен вести себя как дворянин. Ученик военной академии обязан мечтать об армии. Сильный мечник должен бросаться вперёд в бой. Добрый парень обязан спасать всех вокруг. Потом ты привыкаешь соответствовать и однажды замечаешь, что живёшь по чужому описанию.

Я поднял голову.

– Говоришь так, будто знаешь это по себе.

– Каждый узнаёт всё по себе. Одни раньше, другие позже.

Кроу снова взял монету, которую выиграл у меня, покрутил между пальцами и положил на стол.

– Запомни одну вещь, братан! Человек имеет право сам выбрать, кем станет. Не отец, не учитель, не фамилия, не страна и даже не прошлое. Они могут дать тебе начало, обязанности, долги и проблемы, но дальше всё равно решаешь только ты!

Слова прозвучали просто, без торжественной интонации. Именно поэтому они задели сильнее, чем любая красивая речь. После пробуждения воспоминаний я постоянно пытался понять, кем являюсь: обычным челиком из прошлой жизни, который случайно получил тело Рина Шварцера, самим Рином, внезапно вспомнившим жизнь другого человека, приёмным сыном барона, учеником академии или мечником, вокруг которого постепенно собирались знакомые лица. Я искал правильное объяснение, словно где-то существовал готовый ответ и достаточно было вспомнить нужный жанр.

"А что, если готового ответа вообще нет?"

Прошлая жизнь дала воспоминания. Семья Шварцеров дала имя, дом и детство. Академия дала класс, Лауру, Эллиота, Сару и остальных. Всё это уже стало частью меня, однако ни одна часть не была обязана определять будущее целиком.

– А если выбор окажется неправильным? – спросил я.

– Тогда выберешь ещё раз.

– Удобно.

– Жизнь длиннее одной карточной партии! Иногда ты проигрываешь сто мира, зато понимаешь, как тебя обманули.

– Ты сейчас пытаешься превратить моё поражение в философский урок? – спросил я приподняв бровь.

– Я твой старший товарищ! Так что я обязан оправдывать грабёж воспитательной пользой. – широко улыбнувшись сказал он.

Я усмехнулся, но мысль уже не отпускала.

– Эллиот тоже не знает, кем станет. Отец хочет видеть его военным, а он хочет заниматься музыкой.

– Пусть занимается, военная академия ведь не отрубает пальцы музыкантам при поступлении.

– Он боится привыкнуть к чужим ожиданиям.

– Значит он должен почаще вспоминать собственные. Ты можешь помочь ему с этим, только не решай за него, а то иначе сам превратишься в ещё одного человека, который назначает ему судьбу.

– Неплохой совет.

– У меня бывают хорошие, обычно правда случайно.

Кроу подвинул монету обратно ко мне.

– Забирай!

– Я проиграл.

– Считай платой за первый урок. Второй обойдётся дороже!

– Тогда оставь себе.

– Гордость не позволяет забирать деньги у челика, которому только что прочитал речь о свободе выбора.

– А до речи позволяла?

– Тогда это была честная победа!

Я взял монету и положил рядом с футляром. Кроу поднялся, накинул пиджак и направился к двери.

– Куда ты теперь?

– Искать ужин! Философия ужасно возбуждает аппетит.

– Ты ведь уже ужинал?

– Это было до ста мира.

У порога Кроу посмотрел на меня через плечо и улыбнулся привычной беззаботной улыбкой.

– Не думай об этом слишком долго, Рин. Иногда человек выбирает себя не одним большим решением, а сотней мелких. С кем сидит вечером, кому доверяет спину, куда возвращается после поездки, чей подарок боится уронить.

– Последнее ты тоже слышал?

– Источники!

– Фи что ли?

– Источники не раскрывают имён!

Кроу вышел, оставив дверь приоткрытой. Я ещё некоторое время сидел возле стола, смотрел на очищенный клинок и тёмный деревянный футляр. В комнате было тихо, хотя за стенами продолжалась обычная жизнь общежития: кто-то поднимался по лестнице, кто-то смеялся на кухне, а кто-то спорил о домашнем задании.

Раньше мне казалось, что я оказался внутри чужой истории и теперь должен угадать роль, которую для меня приготовили: главный герой, мечник, приёмный дворянин, возможный спаситель империи или бедолага, которого будут развивать через страдания. Все эти определения выглядели удобными, потому что избавляли от необходимости решать самому, однако теперь подобное удобство начало раздражать.

Я убрал меч в ножны, сложил инструменты по местам и закрыл футляр. Монету в сто мира положил в маленькое отделение рядом с тканью. Пусть остаётся там как напоминание о том, что Кроу умеет обманывать, Эллиот слишком честно держит карты, а я способен проиграть очевидную партию, когда заранее поверю в собственную победу.

Заодно она будет напоминать о другом: я не обязан становиться прежним Рином, потому что никто уже не мог объяснить, каким он должен был вырасти, не обязан возвращаться к человеку из прошлой жизни, ведь та жизнь закончилась, а ещё я не обязан принимать роль, которую предлагают фамилия, академия или случайные воспоминания.

Мне нужно было выбрать всё самому.

Даже если маленькие решения и не определяли всю жизнь сразу, зато принадлежали мне, поэтому с этого вполне можно было начать.

Глава 29. Письмо в Имир

Письмо в Имир я собирался написать ещё после возвращения из Кельдика, потом появились разбор боя, документы студенческого совета, разбитое окно, прогулка с Лаурой и карточный урок Кроу, поэтому чистые листы уже третий вечер лежали на краю стола и каждый раз встречали меня одинаковой белой укоризной. После ужина в общежитии стало относительно тихо: Эллиот ушёл в музыкальный кабинет, Макиас заперся у себя с учебниками, Юсис читал в гостиной, девушки разговаривали у себя, а Сара где-то пропадала, что для общего порядка было скорее благом. Я закрыл дверь комнаты, зажёг настольную лампу, положил перед собой бумагу и старательно вывел первую строку.

"Уважаемый барон Шварцер…"

Перо остановилось. Я перечитал написанное, представил отца за большим столом в кабинете и сразу понял, насколько отвратительно звучит обращение. Тео никогда не требовал от меня официальности дома, не напоминал о своём титуле и не заставлял сидеть перед ним как перед хозяином владений. В памяти всплыл зимний вечер в Имире, когда он вернулся после долгого объезда деревень, снял тяжёлую накидку и всё равно нашёл время посмотреть, как я держу меч. Тогда он спокойно поправил положение ступней, показал движение ещё раз и остался во дворе до темноты, хотя мать несколько раз звала нас к ужину. Барон Шварцер мог принимать чиновников, решать споры и следить за землями, дома же рядом со мной всегда находился отец, который редко говорил по душам, зато никогда не отмахивался от моих проблем и просьб.

Я зачеркнул первую строку так сильно, что перо прорвало бумагу.

Новый лист начался с обращения "Дорогой отец", однако следом я написал слишком торжественную фразу о благополучном прибытии в академию и успехах в учёбе. Получилось письмо образцового сына из старого учебника этикета. В нём отсутствовали Кельдик, разбитые палатки, Лаура с двуручным мечом, Эллиот, Кроу и даже сама академия, потому что вместо жизни на бумаге стояли аккуратные слова о прилежании, дисциплине и достойном поведении. Я дочитал до конца первого абзаца, смял лист и бросил в корзину.

Третий вариант оказался ещё хуже. Я решил писать свободнее, начал с рассказа о том, как Сара повезла нас на винный фестиваль, затем незаметно перешёл к девушкам, которые давили виноград ногами. На словах о том, что мне пришлось мыть им ступни, рука остановилась сама. Мать наверняка прочитала бы эту часть с улыбкой, Элиза потребовала бы подробностей и потом неделю припоминала, а отец отложил бы письмо, некоторое время молчал и наконец спросил у матери, правильно ли он понял происходящее. Я представил эту сцену настолько ясно, что убрал третий лист отдельно.

Я отодвинул бумагу и достал из ящика последние письма из Имира. Элиза писала чаще остальных. Её ровные строчки обычно начинались с жалобы, что я слишком долго не отвечаю, затем шёл рассказ о доме, новых постояльцах, погоде в горах и людях, которые спрашивали обо мне. Она интересовалась занятиями, едой, соседями по классу и обязательно напоминала беречь здоровье. В последнем письме сестра добавила отдельную строку:

"Надеюсь, ты уже нашёл друзей и перестал ходить с таким видом, будто обязан справляться со всем один".

Ниже мать приписала, что Элиза сама ходит с таким видом всякий раз, когда отец отказывается брать её на дальний объезд, а отец коротко пожелал успехов и попросил сообщить, если мне понадобятся деньги, новая одежда или помощь с оружием.

Строчки были простыми, но за каждой стояли люди, которые помнили обо мне каждый день. Возвращённые воспоминания сохранили другую семью из прошлой жизни: родители работали, уставали, оплачивали учёбу и старались обеспечить меня всем необходимым. Жестокости в том доме не было, но и тепла тоже не хватало. Мы разговаривали на кухне о счетах, расписании и покупках, расходились по комнатам, закрывали двери и жили рядом, редко заходя дальше бытовых вопросов. Я знал, что они по-своему любили меня, однако это чувство существовало где-то глубоко под привычкой не мешать друг другу. После смерти осталось сожаление, несколько хороших воспоминаний и понимание, что настоящей близости мы так и не построили.

В Имире всё складывалось иначе. Люсия могла по одному выражению на лице понять, что тренировка прошла плохо, усадить меня у огня и поставить передо мной горячую еду без расспросов. Позднее она всё равно добиралась до причины, только делала это спокойно, пока я сам не начинал говорить. Тео не вмешивался в каждое решение, но рядом с ним никогда не возникало ощущения, будто мои трудности слишком мелкие для взрослого человека. Элиза входила без стука, забирала книги, сердито требовала одеваться теплее и обижалась, когда я уезжал надолго. Они были настоящей семьёй ещё до возвращения памяти, а теперь я зачем-то пытался отделить полученные чувства от собственных, словно любовь можно разложить на две аккуратные стопки и подписать, какая принадлежала этому телу раньше.

Иногда память возвращала совсем мелкие вещи, которым раньше я не придавал значения. Мать всегда оставляла для меня лампу в коридоре, когда тренировка затягивалась до темноты, а зимой клала возле двери сухие перчатки, потому что знала мою привычку забывать собственные на конюшне. Отец держал в кабинете старую карту горных троп и разрешал отмечать на ней пройденные маршруты, хотя мои первые линии выглядели криво и несколько раз уходили прямо через скалы. Элиза в детстве садилась рядом во время занятий, делала вид, будто читает, потом начинала задавать вопросы и обижалась, если я отвечал слишком коротко. Из таких мелочей складывался дом, где моё присутствие замечали всегда. Даже молчание там было общим: можно было сидеть возле огня, заниматься каждый своим делом и всё равно чувствовать людей рядом.

В прошлой жизни подобные вечера случались редко. Каждый возвращался в разное время, ел то, что находил, обменивался несколькими фразами и уходил отдыхать отдельно. Никто намеренно не строил между нами стен, они выросли сами из усталости, привычки и многолетнего откладывания разговоров на потом. Я тоже участвовал в этом, потому что проще было закрыться в комнате и убедить себя, что близость появится когда-нибудь сама. Она так и не появилась. Теперь мне достался второй шанс жить среди людей, которые протягивали руки первыми, а я всё ещё сидел перед письмом и боялся назвать их семьёй.

"Я скучаю по ним. Этого уже достаточно".

Мысль прозвучала просто и сразу сняла часть тяжести. Мне хотелось увидеть заснеженные улицы Имира, услышать голос матери из столовой, проверить с отцом старые маршруты в горах и позволить Элизе ругать меня за редкие письма. Желание принадлежало мне сейчас и его происхождение уже ничего не меняло.

Я взял новый лист и написал:

"Отец, мама, Элиза".

Слова легли на бумагу естественно. Рука не остановилась, внутри ничего не потребовало заменить их на имена или официальный титул. Я некоторое время смотрел на первую строку, затем продолжил.

"Отец, мама, Элиза.

Простите, что долго не отвечал. В академии постоянно что-нибудь происходит, а после первой поездки свободного времени стало ещё меньше. Я здоров, серьёзных ранений нет, учусь хорошо и пока не опозорил фамилию Шварцеров. Последнее правда лучше уточнить у преподавателей, потому что их мнение может отличаться.

Класс у нас собрался странный. Среди нас есть второй сын герцога Альбареа, какая-то цундере, чувиха, которая рубит драконов напополам и будущий музыкальный гений, хотя в некоторых вещах я ещё не совсем уверен. Эллиот играет на скрипке и оказался первым человеком, с которым я действительно подружился здесь. Он добрый, немного робкий и намного смелее, чем сам себя считает. Макиас постоянно спорит с Юсисом, Юсис делает вид, что его это не раздражает, Гайус сохраняет спокойствие даже тогда, когда все остальные готовы начать драку. Фи спит где угодно и умеет появляться рядом в самый неудобный момент пожирая орешки. Эмма помогает нам с учёбой и знает много чего. Алиса вспыльчивая, но в опасной ситуации всегда прикрывает остальных.

Наш инструктор Сара любит выпить, опаздывать и быть безответственной. В бою же она становится совершенно другим человеком. Благодаря её тренировкам мы выжили в Кельдике, хотя сами тренировки временами напоминали попытку заранее убить нас безопасным способом.

В Кельдик нас повезли на винный фестиваль как награду за учёбу. Мы помогали на винодельне, гуляли по городу и танцевали. Потом кто-то разгромил палатки торговцев. Мы нашли бандитов в парке Лунария, вернули украденное и захватили их главаря, но после этого нас окружили солдаты провинциальной армии, которые были связаны с преступниками. Они открыли огонь, однако нам помогла железнодорожная военная полиция и сейчас виновных проверяют люди дома Альбареа, а торговцам вернули деньги и товары.

Пожалуйста, не переживайте после этой части. Я действительно цел. Комендант академии осмотрела всех, а Сара подробно объяснила, сколько ошибок мы допустили. Правда теперь подобные поездки станут частью обучения, поэтому я обещаю быть осторожнее и чаще писать домой."

Я остановился, перечитал написанное и понял, что уже слишком поздно просить их не переживать. Мать наверняка доберётся до слов о перестрелке, встанет из-за стола и начнёт ходить по комнате. Отец дочитает молча, потом свяжется с академией и задаст несколько очень спокойных вопросов, от которых Саре станет неуютно. Элиза сразу решит приехать и лично проверить, в каком состоянии находится брат.

Убрать рассказ о Кельдике означало соврать. Я добавил несколько строк о защитных покровах, помощи Клэр и хороших навыках класса, а также о том, что Лаура с нами – враги под нами!

После чего перешёл к обычной жизни академии. Написал про разбитое окно лазарета, Тову, которую пришлось поднять за подмышки, Минт с мячом, Розину и Джорджа. Потом дошёл до прогулки по оружейным лавкам.

Перо снова остановилось.

"Лаура Арсейд учится со мной в одном классе. Она дочь Виктора Арсейда и владеет огромным двуручным мечом. Сначала мы несколько раз сражались, а потом начали тренироваться вместе. В Кельдике я учил её танцевать, а недавно она пригласила меня осмотреть оружейные лавки и подарила хороший набор для ухода за клинком".

Я перечитал абзац. Со стороны он выглядел подозрительно похожим на осторожное знакомство родителей с девушкой, про которую сын собирался рассказывать всё чаще. Попытка вычеркнуть танец сделала текст ещё подозрительнее, потому что между Кельдиком и подарком возникал слишком резкий переход. Я вернул слово на место, потом добавил, что Лаура сильная, честная и всегда говорит прямо.

"Это уже звучит ещё хуже. Элиза точно всё не так поймёт…"

Выбросить четвёртый лист после такого объёма я уже не мог, поэтому продолжил.

"Элиза, прошу тебя не делать странных выводов. Мы с Лаурой просто хорошо общаемся, тренируемся и иногда гуляем, правда остальные почему-то считают иначе. Отдельно предупреждаю: если ты приедешь и начнёшь задавать ей вопросы, то я узнаю об этом."

После этой строки стало ясно, что я сам только что подтвердил все возможные подозрения в глазах любого, кто это прочтёт. Я закрыл лицо ладонью и некоторое время сидел над письмом, представляя довольную улыбку сестры.

В дверь постучали. Эллиот заглянул в комнату и увидел корзину со смятыми листами.

– Домашнее задание оказалось настолько сложным?

– Письмо домой.

– Почему тогда столько бумаги?

– Пытаюсь написать нормально.

Он подошёл к столу, но читать не стал и остановился на расстоянии.

– Моя мама говорит, что хорошие письма звучат так же, как обычный разговор. Можно просто представить, что они сидят рядом.

– Я уже представил. Теперь боюсь реакции на Кельдик и Лауру.

– Значит, письмо получилось честным.

Эллиот улыбнулся, пожелал удачи и ушёл в свою комнату, а я снова посмотрел на лист. Письмо действительно звучало так, будто я сидел дома за большим столом и рассказывал о последних неделях, временами перескакивая с одного события на другое. В нём было слишком много тревожных подробностей, несколько глупых шуток и длинный абзац о девушке с двуручным мечом. Именно так я бы и говорил с ними, если бы сейчас оказался в Имире.

Я дописал про занятия, новые тренировки и обещанный Эллиотом концерт. Отдельно поблагодарил отца за уроки меча, потому что без них не смог бы защитить товарищей в парке. Матери сообщил, что ем регулярно, хотя заранее представлял, как она спросит, почему тогда Сара обнаружила нас без нормального запаса еды во время поездки. Элизе пообещал писать чаще и отправить небольшой подарок из Тристы, если она не станет немедленно допрашивать Лауру при первой встрече.

Внизу осталось место для последних строк. Я долго смотрел на них, а затем написал:

"Я скучаю по дому. Раньше мне казалось, что после поступления станет легче держаться отдельно и решать всё самому, однако теперь я всё чаще вспоминаю Имир, наши ужины, тренировки во дворе и зимние вечера у огня. Здесь у меня появились друзья, а академия постепенно становится важной частью моей жизни, но я всё равно хочу приехать домой, увидеть вас и рассказать про то, что не помещается в письме.

Берегите себя. Я тоже постараюсь.

Ваш сын и брат, Рин."

Последние слова дались легче всего. Я поставил точку, отложил перо и перечитал письмо целиком. "Ваш сын" больше не выглядел подписью приёмного сына, который считал всех вокруг просто приёмной семьёй. Тео учил меня держать меч, Люсия лечила разбитые коленки, Элиза росла рядом и делила со мной годы, которые невозможно отменить возвращением старой памяти. Я любил их сильнее, чем семью из прошлой жизни и это признание не требовало оправданий. Прежние родители остались частью воспоминаний. Дом в Имире же существовал сейчас, ждал моего возвращения и присылал письма, на которые я слишком долго боялся ответить честно.

Я сложил листы, вложил их в конверт и написал адрес поместья Шварцеров. В отдельный небольшой конверт положил засушенный лепесток с одного из деревьев возле академии, который нашёл между страницами учебника. Элиза наверняка посмеётся над таким подарком, но затем всё равно сохранит его.

На первом этаже всё ещё горел свет. Юсис сидел в кресле с книгой. Я прошёл мимо, накинул куртку и вышел на улицу.

До почтового ящика возле станции было несколько минут. Над Тристой стояла спокойная ночь. Окна домов светились тёплыми прямоугольниками, издалека доносился поздний поезд. Я шёл с письмом во внутреннем кармане, впервые отказавшись разделять чувства прежнего меня и переживания, появившиеся после пробуждения памяти. Они уже сплелись слишком тесно, превратились в одну жизнь и привели меня к людям, которых я называл отцом, матерью и сестрой.

Возле станции я достал конверт, ещё раз проверил адрес и опустил письмо в ящик. Оно упало внутрь с тихим шорохом, после чего возвращать и переписывать уже стало поздно.

"Пусть читают. Пусть переживают, смеются над Лаурой и ругают за редкие ответы. Это моя семья, поэтому они имеют право на это."

На обратной дороге стало легче. Через несколько дней письмо доберётся до горного городка, отец разрежет конверт ножом для бумаг, мать сядет рядом, а Элиза наверняка попытается читать через его плечо и будет возмущаться, если он закроет строку рукой. Они узнают о моих друзьях, Кельдике, академии и девушке, которая подарила мне набор для ухода за мечом. Потом напишут ответ, где мать потребует беречь себя, отец попросит не рисковать лишний раз, а Элиза заполнит несколько страниц вопросами о Лауре.

Я уже ждал этого письма.