Текст книги "Железный век (СИ)"

Автор книги: Postulans

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Глава 17

Ведомость участников лежала перед Уильямом Х. Такером, специальным уполномоченным Департамента юстиции по надзору за процедурами конкурсной распродажи в округе Нью-Йорк, ровно двадцать семь минут, и он уже знал её наизусть. Одиннадцать имён. Вдвое больше, чем требовалось для законной процедуры.

Уильям покосился на зал заседаний окружного суда на Фоли-сквер. Помещение было выбрано с расчётом: высокие окна, тяжёлые дубовые панели, портреты судей прошлых лет на стенах. Всё это должно было внушать мысль о незыблемости закона. Ирония, достойная пера Марка Твена.

Участники разместились на скамьях для публики. Десять из одиннадцати – уважаемые предприниматели округа Нью-Йорк: безупречная репутация, связи, банковские счета. И никому из них этот завод не был нужен даром. Такер прекрасно понимал, что происходит, но понимание ничего не меняло. Завод компании «The Edwards Automaton Company» продавали с молотка, предварительно разорив. По справедливости, это было нарушением закона, однако господа действовали в рамках приличий. Формально, если не вдаваться в детали и подробности, если не проводить связей между участниками дела, прямого нарушения законодательства и нет вовсе. Впрочем, куда тянутся нити, Такер догадывался, а расследовать такие дела было не его работой.

Одиннадцатый участник выделялся, сидя за спинами остальных. Такер заглянул в ведомость. Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон, «Прометей Групп». Ни одного имени в поручителях. В списке банков – один, но какой! И никаких связей с компаниями, которые Такер привык видеть на подобных торгах.

Ещё в зале присутствовал представитель мэрии. Джеймс Уолтер-Рейли сидел в расслабленной позе, однако нет-нет да поглядывал на Морнингтона. Взгляд у ирландца был тяжёлый, изучающий – так смотрят на человека, который уже однажды перешёл дорогу, хотя, возможно, сам об этом ещё не знает.

– Господа, – объявил уполномоченный, поднимаясь. – Процедура торгов объявляется открытой. Начальная цена лота – завод «The Edwards Automaton Company» с прилегающими землями и оборудованием – составляет двадцать пять тысяч долларов. Минимальный шаг аукциона – одна тысяча долларов.

Завод продавался почти за бесценок, учитывая состояние оборудования. Такер выдержал паузу, давая присутствующим проникнуться торжественностью момента. Секретарь суда мистер Харрис, пожилой джентльмен с лицом, привыкшим ничего не выражать, развернул протокол и приготовил перо.

– Кто желает сделать первое предложение?

Тишина длилась ровно три секунды. Этого времени хватило, чтобы участники убедились: свои на месте, чужих нет. Один из участников поднял руку.

– Двадцать шесть тысяч, – голос усатого джентльмена прозвучал так, словно он объявлял о перемене погоды.

– Двадцать семь тысяч, – отозвался полноватый бакалейщик, даже не глядя на аукциониста – так, между прочим, будто обсуждал цену на сигары.

– Двадцать восемь тысяч, – прогнусавил высокий худощавый блондин. Его тон был ленивым, почти скучающим.

Стандартная процедура, ничего особенного.

– Тридцать тысяч, – произнёс голос из второго ряда.

Такер нашёл взглядом одиннадцатого участника. Морнингтон с лёгкой улыбкой смотрел на Харриса. Молодой человек лет двадцати пяти, не больше. Одет безупречно, но без той кричащей дороговизны, которая выдаёт нуворишей: тёмно-синий сюртук, серый жилет, идеально завязанный галстук. Трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником стояла рядом, прислонённая к скамье. Взгляд прямой, спокойный, расслабленный – так смотрит человек, который точно знает, зачем пришёл, и не сомневается в исходе.

В зале повисла тишина. Такер заметил, как Уолтер-Рейли медленно повернул голову. Если бы взглядом можно было прожечь дыру, молодой человек уже дымился бы.

– Тридцать одна тысяча, – быстро сказал бакалейщик. Слишком быстро. Голос его дрогнул.

– Тридцать две тысячи, – продолжил процедуру до этого молчавший низкорослый итальянец.

– Тридцать пять тысяч, – спокойно произнёс Морнингтон.

Харрис перестал писать и поднял глаза. Такер жестом велел ему продолжать.

– Сорок тысяч, – произнёс сухощавый блондин, но голос его звучал уже не так уверенно.

– Сорок пять тысяч, – отозвался Морнингтон.

Тишина в зале стала плотной, почти осязаемой. Такер заметил, как побелели костяшки пальцев у Уолтера-Рейли, сжимающих подлокотник кресла.

– Сорок шесть тысяч, – предпринял последнюю попытку бакалейщик.

– Пятьдесят тысяч, – произнёс Морнингтон. В его голосе не было ни торжества, ни вызова. Только спокойная уверенность человека, который называет цену, зная, что может себе это позволить.

Такер обвёл взглядом участников. Морнингтон переступил порог, выше озвученной суммы остальные подниматься оказались не готовы. Уильям посмотрел на Уолтера-Рейли. Ирландец был мрачен, в глазах его застыла холодная злоба, однако ничего сделать в текущей ситуации он не мог. Закон есть закон, даже для тех, кто привык его обходить.

– Господа? – осведомился Харрис. – Есть желание повысить ставку?

Участники отвечали вразнобой, но проявляли удивительное единодушие, показывая, что ставок больше не будет.

– Пятьдесят тысяч, раз… Пятьдесят тысяч, два… – Харрис выдержал паузу. – Пятьдесят тысяч, три. Продано. Лот номер один приобретает компания «Прометей Групп» в лице мистера Артура Эдварда Стрэнджфорд-Морнингтона.

Харрис поставил последнюю подпись в протоколе. Молодой человек поднялся, взял трость и направился к столу. Уолтер-Рейли справился с собой и, поднявшись, двинулся к выходу. Остальные потянулись за ним, как выводок утят за старой уткой.

Морнингтон подошёл к столу, где Харрис раскладывал бумаги. Взгляды Артура и Уильяма встретились.

– Мистер Такер, – обратился Морнингтон, – благодарю вас за безупречное ведение процедуры.

Приятный баритон, с лёгким британским выговором, но без той надменности, которой обычно грешат его соотечественники.

– Это моя работа, мистер Морнингтон, – ответил Такер. – А вы ожидали проблем?

– Вмешиваясь в чужие комбинации и ломая всю игру, логично ожидать проблем. Уверен, проблемы меня найдут, но позднее, – с лёгкой улыбкой ответил Артур.

Говорил он спокойно и даже с некоторой небрежностью, вот только Такер готов был поклясться – это не показная бравада глупца. В глазах Морнингтона стояла спокойная, почти ленивая уверенность человека, который видел вещи и пострашнее.

– Так вы в курсе подоплёки ситуации? И знаете действующих лиц?

Морнингтон отрицательно качнул головой:

– В Японии рыбаки говорят: чтобы понять, что вода мутная, не нужно знать, кто её мутил. Достаточно видеть, что дна не разглядеть.

Он переложил трость в другую руку, и Уильям заметил, как странно лежит она в ладони – не как украшение, а как вещь, к которой привыкли, с которой работают.

– Я не знаю имён, – продолжил Артур спокойно. – Я не знаю, кто и как довёл «Edwards Automaton» до разорения. Но я вижу, что пятьдесят тысяч – это не цена завода. Это цена билета на спектакль, и меня не было в списке зрителей.

Он развёл руками, словно говоря: «ситуация говорит сама за себя».

– Вода мутная, мистер Такер. Этого довольно. Я купил завод по рыночной цене. То, что рынок оказался… ненастоящим, – не моя забота.

Морнингтон вернулся к бумагам. Наблюдая, как он ставит подпись в протоколе, Такер присмотрелся к движению руки. Почерк ровный, уверенный, без лишних завитушек. Рука не дрожит, не замирает в сомнении. Человек, привыкший подписывать документы, от которых зависят судьбы.

– Утолите моё любопытство: вы купили завод, потому что действительно хотите его использовать? Или…

– Именно использовать, – подтвердил Морнингтон. – У меня на него большие планы.

– Тогда вас ждут серьёзные сложности, – предупредил Такер.

Морнингтон внезапно рассмеялся – тихо, искренне, словно услышал хорошую шутку.

– Почему-то все вокруг считают меня наивным слепцом. Вы о том, что поставщики откажутся со мной работать? О, я знаю. Меня это волнует не больше, чем погода в Дрездене.

– Всего лишь хотел вас предупредить, – нахмурился Такер.

Специальный уполномоченный уже должен был оскорбиться и закончить разговор, но не делал этого. Что-то в этом молодом человеке заставляло задержаться.

– Тогда я приношу свои извинения и благодарю вас за беспокойство, мистер Такер, – склонил голову Артур.

Харрис сложил бумаги в папку и пододвинул её к Морнингтону.

– Вот, сэр. Поздравляю вас с приобретением. Мэрия закончит оформление перехода собственности в течение трёх дней.

– Спасибо, мистер…

– Харрис. Мортимер Харрис.

– Спасибо, мистер Харрис. Есть что-то ещё, что мне стоит знать?

– Нет, сэр. Всё в бумагах.

– Тогда ещё раз выражаю вам мою благодарность, господа. Надеюсь, дела ещё не раз сведут нас. Хорошего дня.

С этими словами он взял трость и вышел из зала. Такер смотрел ему вслед, размышляя о том, сколько ещё неприятных сюрпризов преподнесёт этот молодой человек тем, кто привык считать себя хозяевами города.

Харрис, закончив с бумагами, поднял на Уильяма усталые глаза.

– Что скажете, мистер Такер?

Уильям пододвинул секретарю протокол для финальной подписи.

– Скажу, мистер Харрис, что сегодня я был свидетелем того, как один человек купил завод. А остальные сидели и смотрели, как это делается по-настоящему.

Харрис хмыкнул, но ничего не сказал. В его возрасте уже понимаешь: иногда лучшее, что можно сделать – это просто засвидетельствовать событие и не задавать лишних вопросов. Такер подписал последний лист, сложил бумаги в портфель. За окнами Фоли-сквер смеркалось. Нью-Йорк готовился к очередному вечеру.

Однако Такер не направился домой. Вместо этого специальный уполномоченный проехал в своём кэбе до неприметного здания на безлюдной улице. Снаружи на двери висела вывеска «Бар» и табличка «закрыто». Дверь, впрочем, была не заперта, и Такер без труда вошёл.

Внутри горел тусклый свет. Большинство столов покрывала белая ткань, витрины под алкоголь стояли пустыми. За единственным столом в глубине сидели двое.

Майлз Кэбот Хардинг, специальный агент Федерального бюро расследований, куратор восточного округа, оторвал взгляд от блокнота. Человек среднего роста, с лицом, которое через минуту после знакомства забываешь – и это было его главным оружием. Бледная, почти прозрачная кожа, тонкие бескровные губы, русые волосы, зачёсанные назад и смоченные бриолином. Глаза серые, водянистые, без единой искры – смотреть в них было всё равно что в пустую комнату. Сухой, педантичный, обманчиво медлительный, он делал какие-то пометки, и каждое движение его было выверено, словно он экономил силы на будущее. На нём был тёмно-серый сюртук, мятый, но чистый, и галстук, завязанный тугим узлом. В петлице – маленький золотой значок, единственная деталь, выдающая его принадлежность к бюро.

Рядом с ним сидела Элеонора Вандербильт-Хейз, независимый финансовый аналитик. В отличие от напарника, она была подвижной, элегантной и той особой породы женщин, что притягивают мужские взгляды, даже не замечая этого. На ней был строгий, но изящный костюм из тёмно-вишнёвой ткани – юбка до щиколотки и жакет с высоким воротником, который подчёркивал тонкую шею. Тёмно-русые волосы, собранные в замысловатый узел на затылке, открывали чистую линию скул и большие карие глаза под бархатными ресницами. Эти глаза смотрели с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что мир вращается вокруг них. Губы тронула улыбка – невинного дьяволёнка, как называл её сам Такер. Она играла перьевым пером, крутя его в тонких пальцах, и вся её поза дышала ленивой, но опасной грацией.

– Уильям! – воскликнула Элеонора. – Ты как никогда вовремя! Майлз как раз рассказывал очередную занимательную историю из своей бурной карьеры.

Хардинг на секунду оторвался от блокнота, бросил на напарницу ничего не выражающий взгляд – если бы взгляд мог быть вежливо-отстранённым – и вернулся к своему занятию. Такер остановился у вешалки, сбрасывая на неё шляпу.

– Карьера Майлза – это бесконечное сидение над документами и подсчёт цифр, – заметил Уильям, вешая пальто.

– Ваш сарказм неуместен, – проворчал Хардинг, даже не поднимая головы. Голос у него был сухой, скрипучий, как старые половицы в заброшенном доме.

Элеонора хитро и вместе с тем снисходительно посмотрела на напарника. Такер сел за стол третьим, подвинув к себе пустую чашку.

– У меня плохие новости.

Оба агента посмотрели на него вопросительно.

– Что такого могло произойти? – спросила Элеонора, откладывая перо. – В суде случился пожар и уничтожил все бумаги?

– Нет. На торги пришёл неожиданный игрок и купил завод.

Такер коротко пересказал ход торгов. По мере его рассказа лицо Элеоноры всё больше оживлялось, а Хардинг зачастил с пометками в блокноте, его тонкие пальцы порхали над страницей.

– Так это не плохая новость, а отличная! – воскликнула Вандербильт-Хейз, когда Уильям закончил. В её глазах горел азартный огонёк – такой бывает у охотничьей собаки, взявшей след.

– Разве? – с сомнением спросил Такер.

– Любое резкое и непредвиденное изменение ситуации ведёт к необходимости экстренно менять планы, – пояснил Хардинг, не отрываясь от блокнота. Его голос был монотонным, почти гипнотическим. – А спешка, в свою очередь, ведёт к ошибкам. Вмешательство Морнингтона нам на руку, независимо от исхода дела.

– Этот Морнингтон долго сможет трепыхаться? – спросила Элеонора, подперев щёку рукой и глядя на Такера из-под полуопущенных ресниц. В её тоне слышалось скорее любопытство, чем беспокойство. – Сколько времени потребуется Old Guard Union, чтобы задавить этого парня?

Такер перевёл взгляд с женщины на её напарника, затем обратно. В комнате повисла тишина, нарушаемая только скрипом пера Хардинга.

– Сколько времени? – переспросил Уильям. – Я, Элеонора, вообще не уверен, что они задавят Морнингтона.

Она приподняла бровь, ожидая продолжения.

– Этот молодой человек произвёл на меня некоторое впечатление. – Такер откинулся на спинку стула, вспоминая спокойные глаза, ровный почерк, трость, лежащую в руке как привычное оружие. – Он абсолютно точно понимает, во что ввязался, и, очевидно, уверен в своей способности справиться с сопутствующими проблемами.

Хардинг наконец поднял голову. В его глазах, обычно пустых и незапоминающихся, мелькнуло что-то похожее на интерес. Слабая, почти незаметная искра, от которой лицо его – бледное, застывшее – на миг стало почти живым.

– Это интересно, – произнёс он своим сухим, скрипучим голосом. – Очень интересно.

Глава 18

Завод выглядел так, будто ещё час назад здесь всё работало и гремело, а сейчас просто наступил перерыв на обед. Оборудование стояло на местах, готовое к работе, повсюду было относительно чисто, кое-где даже лежали материалы – бери и продолжай.

– Видно, что закрываться здесь и не думали, – прокомментировал Билли Блэк, окидывая взглядом цех.

– Тем проще будет снова открыться, – кивнул я. – Среди старого персонала много желающих вернуться?

– Пятьдесят на пятьдесят, – ответил Рейнольдс. – Многие уже успели найти другую работу. Так что вернуть их…

– Не стоит, – отрицательно качнул я головой. – Наберём новых. Для младшего персонала это не проблема, специалистов будем обучать сами. Я планирую пригласить ребят из Европы, на время, чтобы они натаскали наших будущих инженеров. Слышал, в плане сборки автоматонов Франция до сих пор впереди планеты всей?

– Ходит такое мнение, – подтвердил Холланд, успевший в преддверии покупки завода поближе познакомиться с нюансами отрасли. – Только они цену за свои услуги задирают.

– Вот как… – я задумался.

С таким отношением учить других они если и будут, то неохотно. Что ж, одной Францией я с самого начала не собирался ограничиваться, да и метод обучения продумал заранее. Иностранные специалисты будут приезжать на строго определённое время для выполнения строго определённых обязанностей. Не просто «вот тебе подмастерье, учи его». Весь процесс создания автоматона будет разбит на участки, и каждый наёмный временный специалист возьмёт на себя конкретный участок, показывая, что именно и как он там делает. Чтобы, хочешь не хочешь, а свою часть процесса показал и рассказал обо всех нюансах. Дао Тойоты появится через сотню с лишним лет, но основные тезисы меня заставили заучить ещё перед отправкой, да и в целом книгу я знал достаточно хорошо, чтобы практически написать её заново. Может, не идеально точно, но вполне полно. Более поздние стратегии не подходят – слишком велик технологический разрыв.

– Разберёмся. Как учит китайская мудрость: когда гость приходит в чужой дом, он ест то, что ему подадут, даже если это рис, а не мясо.

Решив те административные вопросы, которые без меня не решались, и переложив прочие на подчинённых, я наконец добрался до самих автоматонов. Пусть мои инженерные навыки оставались на довольно посредственном уровне, для понимания принципов работы болванчиков этого должно хватить.

Первым делом я быстро просмотрел механику движения. Автоматоны двигались без гидравлики – устаревшей в моё время, – и тем более без более продвинутого миоволокна. Механика, очень сложная механика, ещё и разделённая на разные усилия. Усилия механических пальцев особо сильными не назовёшь – сжать, как тиски, они не могут. Зато когда автоматон держал какой-то вес в руках, увеличение нагрузки задействовало компенсаторный механизм, позволяющий не отпустить груз.

Два гироскопа: основной – в груди, дополнительный – в голове. Система поддержания равновесия. Помимо гироскопов, отвечавших за устойчивость, в каждом суставе автоматона имелась система «положения». На осях крепились кулачки, воздействующие на систему рычагов, которые сводились в единый барабан в груди. Этот барабан, вращаясь, показывал, под каким углом согнута каждая конечность. Автоматон «знал», где находятся его руки и ноги, даже в полной темноте. Без этой системы сложная механика ходьбы и захвата предметов была бы невозможна.

В ключевых узлах – в суставах, в главной пружине, в гироскопах – были встроены индикаторы нагрузки. Если усилие превышало допустимое, срабатывал предохранительный механизм: либо размыкалась кинематическая цепь, либо в груди автоматона опускался флажок-индикатор. Инженеры по состоянию этих флажков определяли, какой узел требует смазки или замены, не разбирая автоматона полностью. Сам автоматон «не знал», что он сломан, но система подсказывала ему, что пора остановиться или снизить нагрузку.

Но куда больше меня занимали механизмы, отвечающие за взаимодействие с окружающим миром. Я ошибся: автоматоны не были совершенно слепы и глухи. В глазах стояли фотоэлементы, улавливающие свет. В зависимости от интенсивности света работали шторки, а пучок, сфокусированный линзами, воздействовал на несколько пластин из разных сплавов. Пластинки сокращались, сгибались, удлинялись, передавая тонкое усилие на приёмники. Дальше шла работа сложной мелкой механики – функциональные таблицы, занимавшие целые ватманы, лежали в комнатах инженеров. Автоматон мог «увидеть» стену и решётчатый забор, отличал брусчатку от металлического пола, понимал, что перед ним дверь, если нанести на неё специальный рисунок. Автоматон различал активное движение, предполагая, что перед ним человек или иное живое существо.

Ещё у них был слух. Обычная модель реагировала только на сигналы специального свистка, но в конструкцию закладывали до пяти алгоритмов реакции на каждый из пяти звуковых сигналов. Каждый алгоритм действий представлял собой цилиндр со сложной начинкой, соединяемый с органами слуха. Цилиндр извлекался и заменялся – правда, это требовало работы инженера по автоматонам, цилиндр прятался довольно глубоко внутри конструкции и парой движений не извлекался.

Я увидел и специализированных автоматонов. Того самого самописца, который мог записывать человеческую речь. По факту большую часть корпуса этого автоматона занимал слуховой аппарат, различающий речь и передающий сигналы на руку для записи текста. Такой автоматон был бесполезен во всех остальных ситуациях: он не способен был держать в руках ничего, кроме бумаги, специального пера и чернильницы, да и скорость записи не впечатляла. Но этот механизм воспринимал обычную человеческую речь. Механической логикой, механическими приборами, вообще без электроники.

Не был автоматон лишён и тактильных «ощущений», имея на подушечках пальцев маленькие рычаги. Правда, они лишь подтверждали, что в руках что-то есть, и не более того. В более продвинутых версиях реализовывался иной принцип. На подушечках пальцев под тонкой металлической «кожей» располагались миниатюрные щупы. Каждый щуп мог проваливаться в гнездо на разную глубину в зависимости от рельефа поверхности. Система рычагов суммировала показания со всех щупов, позволяя автоматону отличить шероховатый камень от гладкого стекла или определить, что в руке – монета, а не просто безымянный предмет. Либо специализированные руки с ощущением тепла. В пальцы были впаяны спаи разных металлов, генерирующие крошечное механическое усилие при нагреве или охлаждении. Это усилие через дифференциальный механизм передавалось на стрелку-указатель. Автоматон не «чувствовал» температуру в человеческом понимании, но мог определить, что предмет горячий, холодный или имеет температуру окружающей среды, и действовать соответственно.

В корпусе некоторых автоматонов, особенно тех, что использовались на опасных производствах или в пожарных командах, устанавливалась система «нюха». Воздух засасывался через узкие каналы миниатюрным мехом, приводимым в движение главной пружиной. Воздух подавался на сменные картриджи с реактивными составами. При контакте с определёнными газами – дымом, угарным газом, парами кислот – картриджи срабатывали, расширялись, приводя механизмы в действие, чаще всего подавая тревожный звуковой сигнал.

Некоторые модели, особенно те, что использовались в доках или на улице, оснащались гигрометрическими элементами – пропитанными солью волосками или пластинами из пористого материала, меняющими длину в зависимости от влажности. Это позволяло автоматону «знать», что начался дождь или что воздух стал слишком сырым для выполнения определённых операций.

А ведь ещё были те самые кристаллы, реагирующие друг на друга просто потому, что они есть.

Вынырнув из мира чертежей, я пожалел, что не курю. Чертежи впечатляли. Сложность исполнения была чудовищной, и я искренне не понимал, как автоматоны остаются такими надёжными. Они же ходят по улицам, их обдувает воздухом с пылью и мелкой органикой, которая должна забиваться в конструкции. В смысле, да, я видел в конструкции системы защиты – из раструбов не только лишний жар от парового ядра выдувался, но и вся посторонняя пыль, – но всё равно надёжность тонких механизмов потрясала.

Вдвойне потрясала сборочная линия. В моём понимании собирать столь сложные механизмы должны мастера, способные в состоянии подпития, в темноте, левой рукой собрать и разобрать часовой механизм – и это как минимум. Но нет. Нижней планкой для работы на заводе служили столь мягкие требования, что, пожалуй, справился бы даже увалень Сеймур. А сборка… Ну, решение оказалось простым и изящным. Автоматонов собирали автоматоны. Специальные сборочные руки, рассчитанные только на набор операций по сборке и не способные ни на что за пределами своей задачи. Сборочные линии работали практически без участия людей.

Впрочем, сложностей хватало. В конструкции даже самого «дешёвого» автоматона было столько сложных сплавов, столько материалов, получаемых на сложных химических заводах, что работа по сборке даже слегка терялась на их фоне. Такер был в чём-то прав: нам потребуются поставщики, а лучше со временем заменить поставщиков собственными предприятиями.

Я вышел во двор завода и остановился, глядя в серое небо. От моего экипажа отделился Лефевр. Сегодня Пьер выступал моей личной охраной. Обычно за мной таскался сам Колфилд, реже Эрнандес. Стэнфорд хотел, чтобы рядом со мной в рабочее время всегда находился хотя бы один из «офицеров». Однако сегодня, видимо, другие были чем-то заняты, и свободным оказался швейцарец.

– Познакомились с чертежами, сэр? – понимающе улыбнулся он.

– В том числе, – не стал отрицать я и посмотрел на двух механических лошадей, запряжённых в экипаж. Лошадей на теперь уже моём заводе не собирали, но теперь внутреннее устройство автоматонов-коней стало мне понятнее.

– И что думаете об этом? – заинтересовался Пьер.

О чём я думал? О том, как сделать «глаз» автоматона таким, чтобы он мог различать живое существо на расстоянии полёта пули. Потребуется полная переделка, большие линзы – глаз будет один и большой, а не два, как сейчас. Работать сможет только днём. Однако теоретически это возможно.

Фалибуа в своём патенте категорически запрещал применение автоматонов в качестве оружия, и пока это правило соблюдали. Я же точно знал: в первую же достаточно ожесточённую войну люди постараются вооружить автоматонов и научить их стрелять. Мне нужно быть к этому готовым, чтобы, когда появится спрос, первым предложить готовый продукт.

– Вижу огромный простор для модернизации, – улыбнулся я опешившему Пьеру.

Автоматоны были сложны. Излишне сложны. Очень мало оптимизации, перегруженные технические решения. И у меня в руках лежал ключ от ящика Пандоры.