Текст книги "Железный век (СИ)"

Автор книги: Postulans

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Глава 27

Идея допрашивать брейкера поначалу казалась Рейнольдсу затеей не только бесполезной, но и глупой. Исполнитель, даже главарь одной из мелких ячеек, по определению не мог знать ничего важного. Куда сильнее Сэмюэля волновали вопросы, связанные с его собственным нанимателем. Морнингтон для Рейнольдса оставался ходячей загадкой, несмотря на всё проведённое рядом с ним время. Сэмюэль мог сказать о своём нанимателе только самые поверхностные и очевидные вещи: стильно одевается, умеет говорить, интересно рассказывает, завлекает людей и вдохновляет своими идеями, знает какое-то неисчерпаемое множество поговорок из стран Азии, умеет и может постоять за себя… И, собственно, всё. Дальше шли крайне спорные и зыбкие вещи. Вроде того, что он имеет много денег, полученных условно законным путём. Сколько? Неизвестно. Британец – некоторые косвенные моменты в поведении на это указывают, но есть и много нетипичных для жителей Туманного Альбиона черт, опять же обоснованно, ибо, по словам самого Морнингтона, на острове он никогда не бывал. И что творится в голове – совершенно непонятно. Методы построения бизнеса… тоже непонятные. Лучшего слова Рейнольдс подобрать не мог. Очевидно, что Артур точно знал, что делает и какими методами собирается добиваться результата. И в то же время о той системе, которую он выстраивал, Сэмюэль не знал ничего. По отдельности – да, где-то что-то такое использовали. В целом – нет.

А сейчас с каждой минутой Морнингтон всё больше открывался с новой стороны. Он вёл допрос. Рейнольдсу доводилось выбивать информацию – муторный процесс, к тому же не всегда надёжный, ведь допрашиваемый мог и соврать. Здесь же… О, у Харви не было даже мельчайшего шанса. Артур начал издалека. Где родился? Чем занимаются родители? Где учился? Сколько лет? Чем занимался потом? Где работал? С кем? Как проводил свободное время? Всё, что касалось жизни брейкера, и ничего о «Рыцарях Молота». Человеку бы задуматься о том, зачем такие вопросы, но внимание самого Харви было полностью поглощено болью в посиневших пальцах. Колфилду было плевать, вояка наблюдал за работой других и просто мотал на ус. А Рейнольдс… Рейнольдс чем дальше, тем больше понимал, зачем нужны эти вопросы.

Харви Маккласки родился в Колумбусе, штат Огайо, тридцать два года назад. Отец, Томас Маккласки-старший, был редактором местной газеты «The Columbus Gazette» – небогатого издания, которое держалось на плаву благодаря упорству и дешёвой типографской краске, чей едкий запах въелся в одежду и, казалось, в саму душу Харви с детства. Мать, Маргарет, урождённая Уайт, вела домашнее хозяйство и умерла, когда Харви было четырнадцать. Половину детства он провёл в окружении типографской краски и свинца литер, помогая отцу вёрстывать полосы и править гранки. Томас-старший, человек жёсткий и немногословный, не баловал сына нежностями, но приучил к порядку и работе – той работе, что пачкает пальцы, но редко дарит удовлетворение.

Харви получил среднее образование в колледже при местной школе, затем отучился два года в университете Огайо, но диплома так и не получил – не хватило усидчивости. Вместо этого он устроился в газету к отцу, а после его смерти продал дело и перебрался поближе к Нью-Йорку. Журналистом он был не особо выдающимся: не болел делом, не вникал в беды и тяготы людей, о которых писал. Не злой по натуре, он тем не менее относился с некоторым пренебрежением и превосходством к людям труда – тем, кто пачкал руки грязью, а не чернилами. Однако в среде журналистов, очевидно, был принят как свой: умел поддержать беседу, знал нужные имена, не чурался выпивки и кабацких посиделок. В Нью-Йорк полностью переехал четыре года назад, чтобы делать карьеру в большой журналистике. Работал репортёром в нескольких мелких газетах, теперь числился в штате «New York World» – писал о городской жизни, экономике, иногда о технологиях. Статьи его были сухи, фактологичны и безлики – их читали, но не запоминали. Они были как газетная бумага, на которой печатались: нужны сегодня, завтра их место в мусорной корзине.

Рейнольдс осознал, что хорошо понимает человека на стуле. Мотивы, взгляды на жизнь, отношение к миру в целом и к отдельным его проявлениям. Политическая и гражданская позиция, интересы, характер, даже отношение к женщинам. Артур, задавая правильные вопросы, узнал о брейкере больше, чем тот сам знал о себе. Харви был интеллигентом, но не до конца. Детство и юность в Колумбусе наложили на него отпечаток, воспитав в мужчине привычку к кабачным дракам, некоторой грубости, склонности к браваде – и толерантность к насилию. Он не лез в драку первым, но и не отступал, когда его задевали. В этом он был похож на многих, кто вырос на границе цивилизации и дикости, где кулаки часто заменяют слова.

В среде нью-йоркских интеллектуалов, где Харви вращался, тема «технологического рабства» стала модной не так давно, и Харви подхватил её как свою – не из нужды, а из желания быть на волне, разделять тревоги «передовых умов». Ему нравилось чувствовать себя посвящённым, нравилось, что его слушают, когда он рассуждает о вреде машин. Это было его маленькое торжество в городе, где он оставался одним из многих – тем, кто пришёл покорять Нью-Йорк, а вместо этого был покорён им.

И вот здесь они перешли к «Рыцарям Молота». Морнингтон вдумчиво, шаг за шагом, вытаскивал из Харви каждую деталь, каждую подробность. С кем общался? Какие темы обсуждали? Кто первый заговорил про рыцарей? Как? Когда? Как прошла первая встреча? Как происходило посвящение? Рейнольдс понял, чего хочет добиться Артур. Пусть Харви не знал имён организаторов, зато он прошёл через вербовку, а это сразу десяток человек, десяток нитей, потянув за которые можно подняться выше.

Харви познакомился с «Рыцарями» почти два года назад, через знакомого критика – некоего Эдмунда Фэрчайлда, писавшего рецензии для «The Nation». Сам Харви стал рыцарем только через полгода – его проверяли, приглашали на закрытые собрания, оценивали лояльность. Первое время участие оставалось насквозь формальным: он писал листовки и манифесты, иногда выступал сам, рассказывая неофитам об опасности автоматонов. И насколько скучным журналистом он был, настолько оказался хорошим оратором. Умел держать паузу, понижать голос, смотреть в глаза. Люди слушали – и верили. В этом был его маленький, горький талант.

На посвящении Харви средь бела дня пробрался в доки и сбросил автоматона в воду, якобы случайно. Отделался лёгким штрафом – полиция не стала связываться с «несчастным случаем» на производстве, тем более что никто не пострадал.

Последние полгода Харви возглавлял один из кружков и даже расширил круг своих последователей с десятка, предоставленного «Рыцарями», до трёх десятков. Он отбирал новичков сам – тех, кто казался ему достаточно надёжным и злым. Однако до недавнего времени вся деятельность кружков оставалась насквозь… пустой. Собрания, споры, листовки, лозунги. Никаких действий. Только слова, слова, слова.

Лишь три месяца назад Харви с самыми преданными из своих людей вышел на первую реальную акцию – разбил несколько автоматонов на ночной стоянке в Бруклине. Это было страшно, потом – пьяняще. Впервые в жизни он почувствовал себя не наблюдателем, а участником. Затем последовали походы в доки и прочие подобные мероприятия, оканчивающиеся порчей трёх-пяти автоматонов. Каждый раз Харви и его люди возвращались домой с чувством выполненного долга и удивлением от собственной безнаказанности. Они привыкли ломать машины. Привыкли, что за это ничего не бывает.

А вчера они вышли уже всем составом. Отряд Харви – тридцать два человека, разбитых на четвёрки, – разгромил мастерскую по ремонту автоматонов на Бауэри. Харви командовал сам, указывая, куда бить и что крушить в первую очередь. Затем они ещё погуляли по району, ломая все встречные экипажи с механическими лошадьми. При появлении полиции отступили организованно, без паники – сказывались репетиции на пустырях. Харви был доволен собой. До сегодняшнего утра. Сейчас он был похож на выжатую тряпку – мокрую, бесформенную, брошенную на пол. Морнингтон заставил журналиста рассказать всё.

Допрос занял несколько часов. Они вернулись в основное помещение, и Артур первым сдёрнул с головы матерчатую маску.

– Дышать невозможно, – поморщился британец.

Рейнольдс тоже убрал маску и просматривал записи в блокноте, а сам думал. То, что он увидел только что – это не навыки офицера колониальных войск, помогающего отцу с подсчётом финансов. Если история, которую Морнингтон рассказал Грину, имела под собой хоть какие-то основания, то Артур там, в далёкой Азии, был не счетоводом. Морнингтон был шпионом – настоящим, действующим, тем, кто умеет не только убивать, но и заставлять говорить. А кто ещё мог так скрупулёзно вести допрос несколько часов подряд? Только слишком уж молод. Сам Рейнольдс, имевший лихую и насыщенную жизнь, разменял уже четвёртый десяток и едва поспевал за мыслью Морнингтона. Это во сколько Артур начал, чтобы к текущему возрасту наработать такой опыт и широту знаний? Вопрос, на который у Рейнольдса не было ответа.

– Стэн, этого, – Морнингтон кивнул себе за спину, туда, где за дверями остался Харви. – Аккуратно помять и подсунуть в какую-нибудь больницу. Только аккуратно! Мне не нужен калека и инвалид, просто чтоб он подольше полежал и подумал о жизни.

Колфилд с серьёзным видом, а не со своей привычной ухмылкой, кивнул.

– Сделаем в лучшем виде, сэр.

Причину, по которой южане так уважали Морнингтона, Рейнольдс тоже не понимал. Чем-то Артур их зацепил, да так глубоко, что даже его происхождение – британское, чуждое для них – южан не заботило совершенно. Было в нём что-то такое, что говорило громче слов и сильнее крови.

Морнингтон тем временем повернулся к Рейнольдсу.

– Имена у тебя есть. Сам этим ни в коем случае не занимайся – только через кого-нибудь. Я бы ограничился проверкой и внешним наблюдением. Надо установить, существуют ли все эти люди вообще и чем сейчас занимаются. Я почти уверен, что многие из них уже исчезли – брейкеры на данном этапе свою задачу выполнили, да к тому же привлекли к себе много внимания. Легче потом воссоздать их заново, чем пытаться поддерживать текущую структуру.

Сэм кивнул. В его голове уже начал вырисовываться план, как обойти полицию и получить нужную информацию не подставляясь.

– Подумаю, как можно это сделать. Может, полиция заинтересуется? Тогда вообще всё они сделают, а мне за добровольное пожертвование расскажут.

Морнингтон задумался на пару секунд, глядя в потолок – туда, где за досками и штукатуркой скрывались балки, такие же старые, как и этот город.

– Да, надо уточнить, что там полиция по поводу брейкеров думает и какие получила приказы. Если самый разумный и продуманный вариант: констеблям дали отмашку найти всех и повязать, а организаторы среди брейкеров заблаговременно убрались подальше. То есть поиски будут активными, но ни к чему не приведут.

Покачав головой, Артур бросил ещё один взгляд на дверь, за которой остался Харви.

– В идеале его бы завербовать, прижать каким-нибудь компроматом. Отпустить, чтобы он постоянно сообщал нам о внутренних делах рыцарей, – задумчиво проговорил Морнингтон, но качнул головой. – Жаль, ресурсов на это нет. Да и подготовка нужна. Нет, потратим время, а выхлопа будет мало. Это я уже от усталости брежу, – Артур потёр переносицу, и Рейнольдс заметил, как под его глазами залегла глубокая тень. – Сэм, иди отдыхать, – и повернулся к Колфилду. – Ты тоже заканчивай и отдыхать.

Рейнольдсу ещё пришлось прогуляться по городу, пешком, само собой. Ночь была холодной, ветер гнал по мостовой сухие листья, и в воздухе пахло приближающейся осенью – той особенной, нью-йоркской осенью, когда город начинает готовиться к зиме. Только через час, уже совсем в ночи, Сэм оказался дома.

Глава 28

Нью-Йорк понемногу приходил в себя после переполоха. На второй день экипажи снова застучали по мостовым, хотя разбитых автоматонов ещё хватало – их вывозили на грузовых повозках, и этот скрежет металла и стоны сломанных механизмов ещё долго будут вспоминать горожане. Учитывая масштаб погромов, я не удивился, когда в офис посыпались заказы на ремонт и запчасти. Пришлось отказывать – завод к работе не готов, да и с поставщиками вопрос не решён.

Я сидел в кабинете, просматривая подготовленные договоры. Народ нашёл поставщиков за пределами Нью-Йорка – оставалось только поставить подпись. Я перечитывал условия, стараясь удостовериться, что на нас не наживаются слишком нагло. В кабинет вошёл Колфилд. Лицо кавалериста выражало недоумение.

– Сэр, выгляните в окно. К нам там делегация целая приехала.

Я поднялся и вышел на балкон. И действительно, через ворота проходила целая делегация: три дорогих повозки и четыре экипажа полиции. Среди прибывших я разглядел мэра.

– Это Смит Эли-младший? – спросил вышедший следом Колфилд.

Пусть в этом времени нет телевидения, но лица мэра мелькали на первых страницах газет регулярно.

– Да, он самый, – подтвердил я.

С ним шли офицеры полиции, один из которых нёс какую-то невзрачную коробку.

– Проводи гостей в конференц-зал. Даже мой большой кабинет для такой толпы будет маловат, – решил я.

Через десяток минут делегация заполнила просторный зал. Впереди, чуть оторвавшись от свиты, шёл мэр. Он не принадлежал к числу тех крикливых политиканов, что раздают обещания на каждом углу. Смит Эли-младший был сухопар, угловат и молчалив – такими бывают фермеры из глубинки, случайно оказавшиеся в большом городе. Серый сюртук сидел на его плечах мешковато, словно он никак не мог привыкнуть к дорогой ткани. Но в его серых, внимательных глазах таилась та упрямая решимость, что свойственна людям, которые знают себе цену и не ждут от жизни подачек. Газеты писали, что он из тех редких демократов, кто осмелился перечить Таммани-холлу – и не сломался. Эти же газеты утверждали, что он не умеет произносить красивых речей, зато умеет молчать в тот самый момент, когда от него ждут обещаний. Эта его угрюмая, почти фермерская честность была для Нью-Йорка такой же редкостью, как бриллиант в сточной канаве.

За ним шло несколько городских чиновников, в том числе Гриффин, а также десяток офицеров полиции, причём старших. Среди них выделялся суперинтендант полиции Джон Маккалла – главный среди всех офицеров города. Огромный, грузный, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, он напоминал бульдога, которого натравили на стаю крыс и который привык побеждать, не разбирая средств. Его мундир лоснился на плечах, а тяжёлый подбородок нависал над туго затянутым галстуком, словно напоминая всем присутствующим, кто здесь настоящая власть. Рейнольдс упоминал, что Маккалла знает все тёмные делишки города, но предпочитает закрывать на них глаза, если они не мешают порядку. Лица у всех были озабоченные и напряжённые.

– Господин мэр, джентльмены, – приветствовал я всех разом, пока не понимая, что им от меня нужно. – Чем обязан такой чести?

– Мистер Морнингтон, – вышел вперёд Смит Эли-младший, и голос его зазвучал с той особенной, доверительной ноткой, которую политики приберегают для самых важных моментов. – Не сочтите за дерзость, но есть несколько вопросов, скажу прямо – дело жизни и смерти. Скажите, вы знаете мистера Грина? Августа Грина?

Всё ещё ничего не понятно, но дело жизни и смерти? Я подтвердил:

– Да, Август мне известен. Более того, я предложил ему работу, и он предварительно согласился.

– И где, по-вашему, мистер Грин сейчас? – продолжил мэр, и в его тоне послышалось то сочувственное участие, которое он, должно быть, отрабатывал на вдовьих слезах и сиротских приютах.

Я нахмурился.

– Мистер Грин согласился выступить посланником компании «Прометей» в Бразилии. Он должен быть либо в пути, либо уже прибыть на место. Точно не знаю – конкретный маршрут мы не обговаривали.

Вперёд выступил Маккалла, жестом подзывая подчинённого с коробкой. Голос его, пропитанный годами допросов и полицейских протоколов, зазвучал сухо и официально, будто он зачитывал обвинительное заключение.

– Мистер Морнингтон, согласно параграфу сто сорок три городского устава и на основании полученных нами вещественных доказательств, я вынужден спросить: сможете ли вы опознать, принадлежит ли данная рука мистеру Грину?

Ого, вот это заявочка. Я перевёл взгляд на коробку в руках полисмена. Прямо рука туда не влезет, но кисть – вполне.

– Возможно, – кивнул я. – Я правильно понимаю, что…?

Маккалла вопросительно посмотрел на мэра, и тот кивнул, не меняя выражения лица. Полицейский открыл коробку и продемонстрировал отрубленную кисть правой руки, помещённую в соль. Я сделал вид, что рассматриваю конечность, а сам дал задание компьютеру. Через десяток секунд получил подтверждение.

– Да, это рука Августа, – сказал я, поднимая взгляд на мэра. – И у меня много вопросов.

Мэр кивнул с той значительностью, какую умеют выдавать только политики, привыкшие взвешивать каждое слово, прежде чем произнести его вслух.

– Понимаю. Думаю, эта записка ответит на большую часть из них.

Он протянул мне лист желтоватой бумаги, исписанный довольно ровным, но явно не привыкшим к перу почерком.

'Сеньор Алькальд,

Примите мои искренние заверения в совершеннейшем почтении, какое только разбойник может питать к столь почтенному сеньору. Qué honor! – что за честь для меня писать человеку, чья власть простирается на целый город, полный богатых глупцов.

В моих руках оказался один из ваших соотечественников, который назвался Августом Грином. Он путешествовал по моим водам без должного уважения к тем, кто здесь хозяин. Qué lástima! – как жаль, что он не обладал лучшим чутьём. Однако сей сеньор, к его чести, проявил разумную сговорчивость. Когда мои люди спросили, кто заплатит за его глупость, он назвал имя – мистер Артур Морнингтон из Нью-Йорка. Он даже любезно предоставил ваш адрес, сеньор алькальд, как надёжный способ доставить послание.

В качестве вежливого напоминания о серьёзности наших намерений я позволил себе отделить правую кисть сеньора Грина от прочих его конечностей. Manos firmes! – ибо рука, которая путешествует без спроса, не должна более держать пера. Он жив, хотя и несколько облегчён. Дальнейшая его сохранность зависит исключительно от вас и мистера Морнингтона.

Вы можете получить его обратно живым, уплатив пятьдесят тысяч долларов золотом. Мистер Грин рассказал, что мистер Морнингтон не так давно именно эту сумму отдал за новый завод. Значит, найдёт и на своего enviado. Сроку вам – тридцать дней. Если золото не будет доставлено в порт Колон ровно через месяц от сего дня, следующий ваш посланец получит его голову в мешке. И тогда я лично напишу мистеру Морнингтону, чтобы он знал, чья это вина.

Sin piedad! – без пощады. Мы не торгуемся. Мы не обсуждаем. Мы не ждём.

Мистер Морнингтон должен прислать деньги с одним человеком, без охраны и без глупостей. Мы найдём способ сообщить, где и когда. Если же вы решите, что это шутка, или попытаетесь выследить моих людей, следующая посылка придёт уже в виде нескольких аккуратных свёртков.

Adiós, señor alcalde! Надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы испытывать наше терпение. И передайте мистеру Морнингтону: его друг назвал его первым. Это делает его ответственным.

El Vengador

(Капитан берегового братства)'

– Береговое братство? – спросил я, поднимая взгляд.

Ответил Маккалла. Голос его, лишённый всякой интонации, напоминал зачитывание полицейской сводки.

– Согласно имеющимся у департамента сведениям, – начал он, будто диктовал протокол, – данная организация классифицируется как филибастеры. Лица, осуществляющие незаконную вооружённую деятельность на территории иностранных государств, а также в нейтральных водах, с целью личного обогащения.

Фало-кто?

– Флибустьеры? Пираты? – уточнил я, хотя уже всё понял.

– В рамках Уголовного кодекса штата Нью-Йорк данные термины не являются синонимами, – отрезал Маккалла. – Однако для понимания ситуации гражданами, не обладающими специальными познаниями, допустимо использовать термин «пираты».

Я задумался, ещё раз пробегаясь по тексту. Компьютер тем временем выдал расчёты.

– Пятьдесят тысяч золотом? – риторический, ни к кому не обращённый вопрос. – Почти полторы тонны. На десяток сундуков хватит. Или на пару кораблей. Хороший аппетит у пирата.

Я вернулся к письму.

– Колон. Республика Колумбия. Плыть неделю при хорошей погоде. Отлично! – Я кивнул сам себе. – Время есть.

Я действительно инструктировал Грина – чисто на всякий случай, – чтобы в случае неприятностей он убеждал всех вокруг, что за него заплатят большой выкуп. Не думал, правда, что это потребуется.

– Мистер Морнингтон… – начал было мэр, но я его перебил.

– Спасибо за доставленную… – я чуть поморщился, – посылку, господа. Вам известно, случались ли ранее похищения людей и возвращали ли пленников после передачи выкупа?

По лицам гостей было видно: они пришли сюда не на мои вопросы отвечать, а свои задавать. Однако у меня времени было не так много, а политический аппарат, он того, не всегда расторопный. И это если письмо не пролежало в мэрии несколько дней.

– Мистер Морнингтон, – повысил голос Маккалла, и в этом повышении послышалась привычка отдавать приказы подчинённым, не терпящая возражений. – На основании параграфа семьдесят два городского устава, а также в соответствии с моими служебными полномочиями, я вынужден спросить: вам что-либо известно о местонахождении мистера Грина или об обстоятельствах его исчезновения?

Ох, какой же тугой человек.

– Судьба мистера Грина, – сказал я, глядя прямо в глаза суперинтенданту, – отныне забота компании «Прометей Групп». Мы бросим все свои силы на спасение нашего сотрудника. Вы можете либо помогать, либо не мешать, мистер Маккалла.

– А может быть, – Маккалла сделал шаг вперёд, и его огромная фигура, казалось, заполнила половину комнаты, – вы хотите провести ближайшее время в следственном изоляторе, мистер Морнингтон? На основании параграфа девяносто четыре, подпункта «б», касающегося соучастия в незаконном лишении свободы гражданина Соединённых Штатов?

– На основании какого обвинения? – спросил я, вопросительно приподняв бровь.

– Похищение мистера Грина, – отчеканил суперинтендант, словно зачитывал приговор.

– Попробуйте, если хотите выставить себя на посмешище, – усмехнулся я. – Потому что подобное обвинение войдёт в историю как образцово смехотворное. Вы это понимаете, мистер Маккалла, не хуже меня.

– Джон, – одёрнул подчинённого мэр, и в его голосе послышалась та мягкая, но твёрдая нотка, которая заставляла даже самых строптивых чиновников замолкать. Затем он повернулся ко мне и спросил уже другим тоном – участливым, почти отеческим: – Что конкретно вы собираетесь делать, мистер Морнингтон? Город, знаете ли, не может оставаться безучастным, когда судьба его граждан находится под угрозой.

Вообще-то, была не нулевая вероятность, что Грин не где-то там в Панаме, а здесь, в Штатах, и мои недоброжелатели попробовали вот таким образом меня достать. Возможно? Да, но маловероятно – Грин на корабль точно сел и из Нью-Йорка отплыл. Да и действовали бы тогда другим методом, не в мэрию руку присылали, а сразу мне. Хотя… Это мог быть многоходовый план по очернению репутации…

– Именно то, что озвучил, господин мэр. – Я посмотрел на него прямо, без вызова, но и без тени сомнения. – Найти и спасти мистера Грина. А также сделать что-нибудь нехорошее, возможно, несовместимое с жизнью, с теми, кто его похитил.

Я ещё раз подошёл к коробке и дал компьютеру команду на анализ материала. Довольно быстро машина определила: морская соль, причём не только внутри коробки, но и впитавшаяся в само дерево. Коробка много времени провела на корабле. Да и сама бумага, судя по анализу, была произведена не в Штатах, а где-то в Южной Америке. Значит, всё же пираты.

– Заниматься спасением людей и борьбой с пиратами, – снова влез Маккалла, и голос его зазвучал с той казённой убеждённостью, которая свойственна людям, привыкшим, что закон всегда на их стороне, – не ваша работа, мистер Морнингтон. Для этого существуют полиция, а в случае необходимости – военно-морские силы Соединённых Штатов. Гражданские лица не имеют права…

Я вопросительно приподнял бровь:

– У вас есть полномочия действовать на территории другого государства, мистер Маккалла?

Суперинтендант на секунду смешался, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность – чувство, которое он, должно быть, испытывал крайне редко.

– Армия и военно-морской флот…

– Буду очень рад, если вооружённые силы США вступятся за своего гражданина. – Я говорил спокойно, даже вежливо. – И как только это произойдёт, я, само собой, сразу сверну всякие частные действия. А пока, – я сделал шаг к двери, давая понять, что аудиенция окончена, – прошу меня простить, джентльмены. Вопрос жизни и смерти.

Однако мэр остановил меня – мягко, но твёрдо, положив руку на мой рукав.

– Мистер Морнингтон, подождите, – сказал он, и в голосе его прозвучала та особенная, доверительная интонация, которую политики используют, когда хотят показать, что они на вашей стороне. – Я понимаю ваш порыв. Но вы должны ответить на один вопрос, прежде чем мы все разойдёмся. У вас имеется необходимая сумма?

– У меня есть способ убедить пиратов в том, что сумма у меня есть, – ответил я, не вдаваясь в подробности. – Остальное не важно.

Краем глаза я заметил Гриффина. Мужчина держал лицо, и злорадным не выглядел. Да и чему ему радоваться? Независимо от исхода дела обо мне и о «Прометее» узнают журналисты. Громкая история. А публичное лицо – это проблема. Публичное лицо, случись что, может и общественный резонанс вызвать. Не сильно могучий – времена пока не те, – но ведь люди вроде Гриффина и делают свои дела только до тех пор, пока на них никто не смотрит. А любое появившееся негативное внимание запросто может стать «началом конца». Один раз замнут, во второй замнут, а в третий замять уже не выйдет.

– Тогда я желаю вам удачи, молодой человек, – весомо кивнул мэр, и в этом кивке было что-то отцовское, почти благословляющее. – Нью-Йорк гордится такими гражданами, как вы.

Что-то он там в своей голове покрутил, повертел и, очевидно, пришёл к выводу, что мешать мне не надо. Если я провалюсь в деле спасения Грина, мэр будет и не при делах. Если справлюсь – примажется хотя бы тем, что «морально поддерживал». И при любом исходе устроит пару публичных выступлений, зарабатывая политические очки.

– Она мне не потребуется, – отозвался я. – Мои парни отлично умеют стрелять.

Отделавшись от посетителей, я вернулся в кабинет, параллельно вызвав Колфилда и Рейнольдса.

Вопрос «что делать?» не стоял. Понятно, что вытаскивать Грина и наказывать виновных. Наказывать даже не столько за похищение, сколько за отрезанную руку. С похищением ещё можно как-то договориться – ситуации бывают разные. Например, если налёту подверглось всё судно, похитили всех и нашего человека заодно – это одно дело. Можно обернуть ситуацию так, что те же пираты вежливо приглядели за нашим человеком, попавшим в неприятную ситуацию, и вернули его в целости и сохранности. Чтобы в будущем наших людей так же вежливо возвращали нам. Но за целенаправленные похищения, изначально ориентированные именно на наших людей, надо карать жёстко и кроваво. Это всё понятно. Важнее, что от уничтоженных пиратов останется гавань, где они должны прятать корабли. А это возможность, которую нельзя упускать.

Вопрос у меня в голове крутился другой: кого отправить? И как-то так получалось, что плыть придётся мне, пока никто другой не справится и не закроет всех стоящих предо мной задач. И надо подготовить золото. Хорошо, что в запасах хаба его достаточно. Вошедшим начальникам службы безопасности я кивнул на кресла.

– Садитесь. У нас экстренная ситуация, и надо подумать, как мы будем из неё выходить.