Текст книги "Железный век (СИ)"

Автор книги: Postulans

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

Глава 37

В старом кирпичном здании на Юнион-сквер царил творческий беспорядок. Художники «Нового движения», готовившие выставку, попытались было навести порядок, но им это удалось лишь отчасти: вокруг сохранялся тот милый бедлам, без которого, видимо, немыслим сам акт творчества. Просторное помещение с высокими потолками, когда-то, наверное, складское, теперь было залито мягким вечерним светом, проникавшим сквозь огромные арочные окна, выходящие на запад. Вдоль голых, неоштукатуренных стен стояли на мольбертах десятки картин в разных стадиях готовности – от беглых набросков углём до почти законченных, но ещё не подписанных полотен. Пахло скипидаром, льняным маслом и старой, тронутой влажностью древесиной. В углу громоздились гипсовые слепки античных статуй, присыпанные пылью, а на тяжёлом дубовом столе, заваленном кистями, тюбиками с краской и смятыми тряпками, дымилась забытая кем-то сигара, оставляя в воздухе едва уловимый, терпкий аромат табака.

– А вот эта мне особенно нравится, – Билли остановился перед большим полотном в позолоченной раме.

На картине был изображён старик в изношенной одежде, сидящий на пороге пустого дома. В руках он держал детскую тряпичную куклу, а за его спиной в сумерках угадывались призрачные женские силуэты. Элинор чуть склонила голову набок, разглядывая холст.

– Я, признаться, не совсем понимаю мысль художника. Почему старик так бережно сжимает эту… старую игрушку? И эти тени за спиной? Создаётся впечатление, что они тянутся к нему, но он их не замечает.

Билли улыбнулся – ему было приятно, что спутница обратилась к нему за объяснением. Он поправил очки и шагнул ближе к картине.

– Это работа Джорджа Иннесса. Его обычно причисляют к школе «Хадсон-Ривер», но здесь он уже отошёл от их классического пейзажа в сторону более глубокого, эмоционального реализма. – Билли указал тростью на нижний край холста. – Стиль называют тональным – видите, как все словно окутано дымкой? Художник не столько изображает предметы, сколько передаёт настроение. Этот старик – аллегория. Он потерял семью. Жена и дочери умерли, а он остался. И теперь живёт только воспоминаниями, которые его же и преследуют. Кукла – это все, что у него осталось от прошлого. Поэтому он так вцепился в неё, словно от этого зависит его жизнь.

Элинор замерла, вглядываясь в полотно с новым пониманием.

– Так вот почему тени такие печальные… – тихо сказала она. – Они не угрожают ему. Они просто хотят, чтобы он их наконец заметил.

– Именно, – кивнул Билли, чувствуя, как теплеет внутри от того, что она уловила его мысль. – Иннесс считал, что искусство должно трогать душу, а не просто радовать глаз. И здесь он этого, бесспорно, достиг.

Девушка чуть-чуть, насколько позволяли приличия, прижалась к кавалеру, чтобы придать своим следующим словам оттенок интимности.

– Ты заставляешь меня чувствовать себя совершенно необразованной девочкой, – доверчиво поведала Элинор, и в голосе её слышалась мягкая, почти кокетливая улыбка.

Билли открыл было рот, чтобы возразить, – он и не думал её ни в чем укорять, напротив, ему льстило, что она слушает его с таким неподдельным интересом, – но девушка уже отстранилась и потянула его к следующей картине. А Блэк млел. Пусть такие мимолётные касания пока оставались максимумом, который дозволяла Элинор, даже они заставляли Билли терять голову. Каждая встреча оставляла его в состоянии возбуждённого счастья, после которого оставалось только нетерпение и жажда следующей.

Они закончили знакомство с картинами и должны были остаться на встречу с художниками, но Элинор выбрала момент и утянула своего спутника на улицу. Билли был совсем не против променять что угодно на возможность остаться с девушкой наедине.

Свежий вечерний воздух ударил в лицо, и Элинор, сделав глубокий вдох, рассмеялась – звонко и свободно.

– У меня голова кругом идёт от всех этих имён и стилей, – призналась она, поднимая на Билли сияющие глаза. – Ты, наверное, считаешь меня ужасно недалёкой.

– Ничего подобного, – возразил он, чувствуя, как сердце начинает биться чаще от одного ее взгляда. – Вы… вы просто не имели возможности заниматься этим систематически. Но ваш вкус безупречен, мисс Уэллс. Вы выбрали именно ту картину, которая стоила того, чтобы о ней говорили.

– Может быть, – она чуть склонила голову, и прядь волос выбилась из-под шляпки, упав на щеку. – А может, я просто хотела услышать, как вы объясняете, Билли. У вас это очень хорошо получается. И голос у вас… приятный.

Он сглотнул, не зная, что ответить. Элинор, заметив его смущение, мягко улыбнулась и взяла его под руку – жест, который она позволяла себе лишь в такие уединённые минуты.

– Пойдёмте, – сказала она. – Прогуляемся по парку, пока совсем не стемнело. И вы расскажете мне еще что-нибудь. О чем угодно. Мне нравится, когда вы говорите.

Они свернули на боковую улочку, где тени от газовых фонарей ложились на брусчатку длинными, колеблющимися полосами. Элинор оглянулась через плечо и, заметив в отдалении две фигуры в штатском, которые держались на почтительном расстоянии, чуть заметно нахмурилась.

– Билли, а где твоя охрана? – спросила она как бы между прочим. – Я уже почти привыкла к этим молчаливым госпадам.

Блэк улыбнулся, польщённый её заботой.

– Мои парни где-то рядом, – кивнул он в сторону темнеющего конца улицы. – Они люди понятливые, не крутятся на глазах. Не портить же мне свидание, верно? – Он легонько сжал её пальцы, лежавшие на его рукаве. – К тому же, какой толк от охраны, которая маячит у тебя за спиной? Элинор, я хочу наслаждаться вечером, а не чувствовать себя под надзором.

Она ничего не ответила, лишь снова устремила взгляд вперёд, но Билли показалось, что в её позе мелькнуло едва уловимое напряжение – впрочем, он тут же забыл об этом, увлечённый разговором.

Билли, все ещё находясь под впечатлением от её близости, молчал, и Элинор, словно чувствуя его смущение, заговорила первая. Она рассказывала о театральной жизни Нью-Йорка, о которой знала, казалось, все. Говорила о бурлесках на Бауэри, где публика кидала на сцену монеты, и о благопристойных операх в Академии музыки на Четырнадцатой улице, где дамы в бриллиантах делали вид, что понимают итальянский. Она сравнивала тяжёлую, торжественную красоту старых театров с лёгкостью и быстротой новых заведений, которые открывались на Третьей авеню. Билли слушал, поражаясь, как точно и метко она подмечает детали, как живо рисует картины закулисной жизни, где интриги плетутся не хуже, чем в политических кабинетах. Она говорила о знаменитой актрисе Кларе Моррис, которая сводила с ума мужчин своей игрой, и о скандалах, что преследовали её повсюду. Голос Элинор звучал мягко и уверенно, и Билли поймал себя на мысли, что готов слушать её бесконечно, забыв о картинах, о художниках, о самом себе.

Молодые люди не заметили, как вышли на тихую, плохо освещённую улицу. Увлёкшись разговором, они не обратили внимания на четверых мужчин, что стояли у стены, прислонившись к ней с видом бездельников, поджидающих случая. И лишь когда пара приблизилась, фигуры отделились от стены и двинулись наперерез. Первой этот манёвр заметила Элинор. Она остановилась, и на ее лице – ещё секунду назад таком оживлённом – появилось напряженное сосредоточение. Билли, почувствовав, как дрогнула её рука на его локте, тоже остановился.

– В чем дело?

– Я не уверена, но… – она говорила тихо, почти шёпотом, – это не хорошие люди.

– Эй, приятель! Закурить не найдётся? – грубым, хриплым голосом обратился к Блэку один из мужчин.

– Я не курю, господа, – ответил Билли, оборачиваясь.

Он надеялся увидеть за спиной людей из охраны, что должны были сопровождать их на почтительном расстоянии, но увидел лишь ещё троих в недорогих костюмах. Они смыкали кольцо, и в их глазах, тускло блестевших в свете далёкого фонаря, не было ничего, кроме холодной, деловитой решимости.

– Очень жаль, мистер Блэк, – продолжил говоривший, и в его тоне не слышалось и тени сожаления.

Билли похолодел. Его назвали по имени. Встреча была не случайной. В голове лихорадочно зашевелились инструкции, которые вбивал ему Колфилд, но от волнения он помнил лишь одно: револьвер во внутреннем кармане. Простой, надёжный «Смит-Вессон» тридцать второго калибра – такой выдали всем, когда отношения с бандами испортились. Он неловко потянулся за ним.

– А вот этого не надо, приятель! – бандит, оказавшийся ближе всех, перехватил его руку и, не тратя времени на угрозы, врезал Билли несколько раз.

Блэк покачнулся, из глаз посыпались искры. Он не упал только потому, что его держали чужие, цепкие руки. Элинор тем временем тоже окружили, и на лице её, освещённом неровным светом, отразилась внутренняя борьба – не страх, а что-то другое, более сложное, что Билли в своём состоянии не мог разгадать.

– Эх, мистер, зачем же так напиваться? – наигранно участливо спросил бандит. – Сейчас отведём тебя домой, там отоспишься.

– С кралей что делать? – спросил другой, ощупывая молодую женщину сальным взглядом.

Ответить старший не успел. С улицы, откуда только что пришли Билли и Элинор, двое мужчин бежали к ним – не просто бежали, а летели, с той особенной, пружинистой походкой, которая отличает людей, привыкших не рассуждать, а действовать. Старший бандит, глянув на бегущих, побледнел. Отбросив Билли на мостовую, он выхватил револьвер (тот самый, который только что отобрал у Блэка) и, прицелившись, выстрелил. Пуля чиркнула по брусчатке в паре метров от бегущих, но те даже не замедлились. Они были ветеранами и отлично знали: с такого расстояния из карманного револьвера, тем более такого маленького, попасть почти невозможно. Бандит, тоже нюхавший порох, но не ставший настоящим солдатом, понял это лишь когда отстрелял весь барабан – ни разу не попав. Он рявкнул, надеясь исправить положение хотя бы числом:

– Мочите поганых южан, ребята!

Его люди выхватывали самодельные кастеты и ножи, но в их глазах уже не было уверенности. Они видели тех, кто бежал на них, и где-то глубоко внутри уже знали, чем это кончится.

Первый из охранников, лысый детина с мятым лицом, изрытым оспинами, и короткой рыжей бородой, влетел в толпу бандитов, как пушечное ядро. Уклонившись от занесённого ножа, он перехватил руку нападавшего, вывернул её с отвратительным хрустом и отбросил бандита в сторону, словно тот был не человеком, а мешком с тряпьём. Второй, пониже ростом, но с такими широкими плечами, что сюртук на нем трещал, действовал молча и страшно – каждый его удар был выверен и смертоносен. Кастет мелькнул в воздухе, и один из бандитов осел на мостовую с разбитым лицом, даже не вскрикнув. Другой попытался ударить низкого охранника ножом в спину, но тот, даже не обернувшись, отмахнулся локтем, сбив нападавшего с ног, а затем добил ударом в солнечное сплетение.

Лёжа на холодной брусчатке, Билли с трудом поднял голову. В ушах шумело, перед глазами все плыло. Он видел, как бандиты, пытавшиеся окружить Элинор, бросились наутёк, но южане догнали их через несколько шагов. Один из бандитов, уже падая, выбросил руку в сторону. Раздался странный, приглушенный хлопок, не похожий на настоящий выстрел. Остальные бандиты тоже полетели на землю – южане били без всяких сантиментов. Старший попытался убежать последним, но лысый охранник настиг его, схватил за шкирку и с силой швырнул на землю.

– Билли! – крикнула Элинор, когда Блэк, пошатнувшись, рухнул.

Низкорослый охранник, тихо ругаясь, поспешил к подопечному, над которым уже склонилась его спутница.

– Леди, в сторону! – потребовал он, наклоняясь над Блэком.

Лысый приложил старшего бандита – тот отключился мгновенно – и тоже двинулся к раненому.

– Эдди, что там?

Эдди осторожно разрезал ножом окровавленную ткань на груди Билли. Рубаха под сюртуком намокла и липла к телу – крови было много, слишком много. Он приподнял край разреза, вглядываясь в рану.

– Кровь тёмная, идёт ровно, но быстро. Пуля вошла под ключицу, – он помолчал, прислушиваясь к дыханию раненого. – Дышит тяжело. Пульс слабый, нитевидный.

– Ну? – спросил лысый, присев рядом.

– Похоже, задело что-то важное. Сам знаешь.

Лысый выругался сквозь зубы – долго, витиевато, с такими оборотами, которые редко услышишь в приличном обществе. Он подошёл к сваленным бандитам, нагнулся и поднял с брусчатки странный предмет – короткую металлическую трубку с рифлёной рукояткой и крошечным спусковым крючком.

– Дьявол! – прорычал он, сжимая находку. – У этого гада «Апаш» был.

Он развернулся и со всей силы пнул лежащего бандита. Тот болезненно замычал, скрючившись, но лысый не успокоился, ударив ещё раз и ещё, пока его напарник не окликнул:

– Хватит! Не оскверняй руки. И ноги тоже.

Элинор, переводя взгляд с одного охранника на другого, затем на Билли, затем снова на охранников, выкрикнула – в голосе её слышалась истерика, которую она уже не могла сдерживать:

– Ему нужен врач! Срочно! Вы что, не видите, он умирает!

Низкорослый охранник, не оборачиваясь, кивнул в сторону. Элинор повернулась и увидела проезжающий экипаж – тот самый, что компания предоставляла своим важным сотрудникам. Темно-синий, с гербом «Прометей Групп» на дверце, он мягко катил по брусчатке, и его механические лошади, словно чувствуя неладное, уже замедляли ход.

Билли слышал их голоса, но слова доносились словно из-под толщи воды – глухие, расплывчатые, теряющие смысл. Он попытался что-то сказать, позвать Элинор, но язык не слушался, а в груди разливалась странная, тягучая тяжесть, которая поднималась все выше, сдавливая горло. Цокот механических копыт – ровный, металлический, неумолимый – был последним, что услышал Блэк, прежде чем сознание, истончившись, как старая ткань, разорвалось окончательно, и он провалился в черную, беззвучную пустоту.

Глава 38

Горы Колумбии совершенно внезапно пришлись мне по вкусу. Умеренно тепло днём, уверенно холодно ночью, добродушный проводник из местных, болтающий в основном с Хорхе. Насекомые меня беспокоили мало, погода стояла сухая и солнечная – по крайней мере, днём, – да и живописные виды радовали глаз. В общем, если бы не чудовищные затраты времени, я бы даже получил от этого путешествия удовольствие.

Сама столица производила странное впечатление. Улицы, мощёные камнем, круто уходили вверх, огибая бесконечные церковные шпили. Дома из оштукатуренного камня и самана с черепичными крышами и окнами, закрытыми коваными решётками, будто перенесли меня ещё лет этак на триста в прошлое. Холод, пронизывающий до костей, выдавал высоту – более двух с половиной тысяч метров над уровнем моря. Солнце здесь было обманчивым: ярким, но совершенно не греющим. Местные индейцы кутались в толстые шерстяные пончо, а прохожие на улицах – в основном метисы и креолы в европейских сюртуках – выглядели чопорно и сурово. После муравейника, каким казался Колон, столица Колумбии производила впечатление сонной провинции.

Впрочем, на дома посмотреть было интересно. Точнее – на дворцы. В этом городе можно найти всего два типа построек: церкви и дворцы. Поместье любого местного аристократа – дворец, пусть и маленький. Любое государственное учреждение – дворец. Магазинов, лавок, всего этого здесь не было. В Боготе жили респектабельные люди, они не ходили по магазинам – еду в дом доставляли с плантаций или покупали оптом через управляющего. Здесь не покупали одежду, мебель, посуду. Одежду доставляли из Европы или шили на заказ. Мебель делали под заказ. Посуду доставляли из Европы. Меня это забавляло. Свободное государство, но присмотришься – типичная колония. Местная аристократия признавала только европейское, особенно когда дело касалось предметов роскоши. А в этом городе всё или почти всё было предметами роскоши. Вычурность, показное богатство, пафос.

Таким было и Колумбийское министерство финансов. Настоящий дворец: ковры, занавески, скульптуры, позолота повсюду. Лакеи в кружевных платках под накрахмаленным воротником-фатермордером меня позабавили. Я ожидал встречи с Secretario de Hacienda y Fomento – министром финансов и развития. До этого у меня была короткая встреча с секретарём, которому я изложил свой интерес и который подтвердил, что с этим вопросом действительно стоит идти к министру. Сейчас я ждал приглашения, заодно прокручивая в памяти недавний разговор с тем, кого панамцы называли El Fantasma, – Призраком.

Мы встретились на борту корабля, когда тот уже отошёл от панамского берега и взял курс к колумбийскому побережью. Хорхе предупредил меня о появлении незваных гостей, но, увидев их лица, я лишь кивнул – люди Рафаэля де ла Веги, те самые, что помогали нам в Колоне, не стали бы тревожить по пустякам. Их лидер ждал в каюте, которую я предоставил для разговора.

– Вы произвели исключительно положительное впечатление на моих людей, мистер Морнингтон. – Он говорил негромко, без той театральной пафосности, которой любят щеголять революционеры на митингах. – И я счёл возможным устроить личную встречу.

– Без преувеличений скажу: познакомиться с вами лично для меня честь. Не прямо большая, врать не буду, но честь. – Я видел, как дёрнулась его бровь при словах «не прямо большая», и добавил: – Тянуть на себе партизанское движение почти в одиночку – это впечатляющее достижение, поверьте, я знаю, о чём говорю.

Упоминание «почти в одиночку» заставило его задуматься. Он посмотрел на меня поверх сложенных пальцев.

– Неужели имели личный опыт участия в подобных движениях?

– Осуществлял консультации, – ответил я то, что предполагала моя легенда. – Несколько раз выслушивал заковыристые непечатные конструкции от человека, который занимался примерно тем же – только в другом регионе и при несколько иных обстоятельствах. Достаточно, чтобы понимать: даже если ваши люди предельно лояльны, искренне придерживаются идей движения, уместно проявляют инициативу и честно несут ответственность за свои проколы, это всё равно административный ад.

Мой ответ вызвал короткое удивление, а затем улыбку – немного усталую и грустную, но, похоже, искреннюю.

– Что же, мистер Морнингтон. Я говорю с вами меньше пары минут, но уже симпатизирую. И всё же я здесь, чтобы понять, чего именно вы хотите от нас. Я не поверю, что судьба жителей Панамы заботит вас настолько, чтобы рисковать и связываться с нами. Вы обязаны преследовать личную выгоду, и я лишь хочу понять, какую именно.

Здравое желание. Я позволил себе ненадолго задуматься, подбирая слова.

– Позвольте мне быть откровенным, сеньор.

– Буду только рад, – коротко кивнул Рафаэль. – Даже если правда окажется неприятна, это избавит меня от опасных заблуждений.

– Замечательно. В Азии я наблюдал, скажем так, яркую и активную политическую жизнь. Правительства местных государств, европейские колониалисты, различные лидеры движений, обществ, народов. Настоящий бурлящий котёл идей, мнений, концепций, желаний. Я столько времени наблюдал за всем этим со стороны, анализировал, взвешивал, что пришёл к парадоксальным, возможно, выводам.

Он слушал внимательно, не перебивая.

– Само наличие политической борьбы – это и есть механизм совершенствования общества. Вы видите угнетение панамского народа и боретесь за независимость. А колумбийские власти могут видеть благо в целостности государства и возможности использовать общие ресурсы для решения каких-то общих проблем. Я ни в коем случае не говорю, что правительство в Боготе право, или не право – это слишком абстрактные категории для политического процесса, затрагивающего сотни тысяч судеб. Ваше движение, объективно, старается облегчить жизнь панамского народа. Я видел это на практике. Ваши люди не пытаются бездумно убивать колумбийских ставленников, не подрывают правительственные проекты, не занимаются террором. Такую борьбу я поддержу по мере сил, где бы я её ни встретил.

Я заглянул в глаза El Fantasma.

– Просто я видел такие движения на разных стадиях существования. Я видел повстанцев, которые от созидательной деятельности перешли к беспощадному террору. Или продались политическим противникам, местным богачам, иноземным месье и джентльменам. Я не говорю, что такое обязательно произойдёт с вашей La Causa. Вполне может быть, что ваше дело обернётся успехом, вы сможете собрать достаточно сил, чтобы республиканское правительство, оценив возможные потери, отказалось от идеи подчинения Панамы. Однако задумывались вы над вопросом, что произойдёт после победы? Кто в Панаме сформирует новое правительство? Каким оно будет?

Я замолчал, давая Рафаэлю возможность обдумать мои слова. Он не спешил с ответом, повернулся к иллюминатору и долго смотрел на море – серое, спокойное, уходящее к горизонту, за которым таял берег Панамы. Наконец он вздохнул.

– У вас удивительная способность говорить неприятные вещи, не вызывая к себе злости.

– Не буду отрицать, – позволил себе лёгкую улыбку. – Пока La Causa ведёт борьбу за правое дело – я буду союзником движению. Если оно выродится во что-то деструктивное, простите, но я отойду в сторону. Вы хотели понять, какую я буду иметь выгоду от этого сотрудничества? Так я уже её получаю. Лояльного союзника, сеньор де ла Вега-и-Ортега. У меня нет людей, чтобы обслуживать гавань на том острове. Ваши люди прекрасно с этим справятся, причём будут мотивированы и инициативны, так как это выгодно им самим. Я буду строить свои планы и проекты таким образом, чтобы они были выгодны и вам. Вот и весь секрет.

– А когда наши интересы всё же разойдутся? – уточнил он.

– Всегда можно найти компромисс – достаточно не переступать черту. Мне достаточно не нарушать ваших идеалов, не пытаться эксплуатировать народ Панамы или разорять её природные богатства – ну и не становиться откровенным ублюдком, само собой. Ничего невозможного, на самом деле. Человеку, для которого слова «честь», «достоинство» и «справедливость» не являются просто украшением, цепляемым на одежду, это вполне доступные жизненные установки.

Рафаэль помолчал немного, разглядывая меня с тем особым вниманием, какое люди уделяют тем, кому готовы доверить больше, чем просто деньги или время. Затем кивнул.

– Да, пожалуй. Когда это говорит человек, лично отправившийся к пиратам, чтобы спасти своего подчинённого, я готов верить этим словам.

Остаток разговора прошёл довольно интересно, хотя и не слишком полезно. Рафаэль немного рассказал о себе и движении La Causa, я в свою очередь поделился некоторыми планами, касающимися Панамы, – точнее, одного конкретного острова вблизи её берегов. Мы расстались довольные друг другом, что в политике случается нечасто.

А теперь я сидел в приёмной министерства и ждал, когда меня пригласят на аудиенцию к самому Эмилиано Флоресу.

Приёмная – отдельный дворец в миниатюре: лепнина на потолке, тяжёлые бархатные портьеры с золотыми кистями, паркет, набранный из ценных пород дерева. Вдоль стен – скамьи с высокими резными спинками, на которых сидели другие просители. Я насчитал пятерых. Все в чёрных сюртуках, с бледными, напряжёнными лицами, с папками и бумагами, которые они нервно перебирали. Никто не разговаривал – только тихое шуршание страниц, покашливания и мерное тиканье напольных часов в углу. Лакей в белых перчатках, с лицом, выдрессированным не выражать ни одной эмоции, периодически возникал из-за тяжёлой портьеры, ведущей во внутренние покои, и называл очередное имя. Кто-то поднимался и, собрав бумаги, торопливо шёл за ним. Кто-то возвращался – и по их осунувшимся лицам, по тому, как они прятали глаза, я понимал, что сделка не состоялась.

Я не нервничал. Я просчитывал варианты, прокручивал в голове условия, готовил контраргументы на случай, если Флорес начнёт торговаться. Информация, полученная от Рафаэля, стоила дорого: я знал, что министр финансов Колумбии не просто чиновник, а человек, метящий в президенты. Он нуждался в крупных проектах, которые принесли бы ему политический вес. Он нуждался в деньгах – стране вечно не хватало денег. И он нуждался в иностранных инвестициях, чтобы доказать свою полезность местной олигархии.

Я дал ему всё это. Оставалось только правильно подать.

– Сеньор Морнингтон, – лакей бесшумно возник передо мной и склонил голову в почтительном полупоклоне. – Сеньор министр вас ждёт.

Кабинет местного хозяина оказался апофеозом той показной роскоши, что царила в Боготе. Огромная комната тонула в тяжёлых портьерах из тёмно-бордового бархата с золотыми кистями, а свет сюда проникал лишь сквозь высокие стрельчатые окна, затянутые витражами с гербами колумбийских провинций. Пол был покрыт персидским ковром столь плотным, что я боялся в нём утонуть. Вдоль стен, обитых тиснёной кожей, громоздились резные шкафы из красного дерева, за стёклами которых поблёскивали фарфоровые безделушки и костяные шахматы. Стол министра, массивный, на львиных лапах, лоснился от воска, на нём не было ни одной бумаги – только серебряный чернильный прибор, графин с водой и хрустальная пепельница. За спиной министра висел его собственный портрет в полный рост – дородный мужчина в расшитом мундире с орденской лентой через плечо. В углу, у камина, где вместо дров горели душистые поленья, застыл лакей в белых перчатках, готовый в любой момент подскочить по первому знаку. Здесь, как и во всей Боготе, всё кричало о богатстве, но это богатство было каким-то музейным, нетронутым, словно его выставили напоказ для тех, кто никогда не увидит настоящей европейской роскоши.

Дон Эмилиано Флорес поднялся из-за стола, когда я вошёл. Он был невысок, плотен, с тщательно причёсанными седеющими волосами и маленькими, умными глазами, которые смотрели сквозь тебя, оценивая, сколько ты стоишь и чего от тебя можно ожидать. Он не улыбнулся – только кивнул, жестом приглашая сесть в кресло напротив.

– Я наслышан о вашем деле, мистер Морнингтон. – Голос у него оказался неожиданно высоким, почти женским, что никак не вязалось с его грузной фигурой. – Мой секретарь был краток, но я уловил суть. Остров. Зачем он вам?

– Зачем бизнесмену может потребоваться остров? – Я позволил себе чуть заметную улыбку и чуть наклонил голову. – Чтобы получить место, куда не будут заглядывать посторонние, само собой. Я хочу организовать там порт, не зависящий от властей Соединённых Штатов Америки или любого другого правительства. Порт предполагается как транзитный – для беспошлинного провоза грузов и эксплуатации моих кораблей. Это долгосрочное сотрудничество, речь идёт о сроках в двадцать пять лет минимум.

Флорес рассматривал меня с минуту, не скрывая интереса. Затем кивнул.

– Это интересное предложение. Уверен, вы будете желанным гостем на ближайшем вечере в нашем президентском дворце.

Я вопросительно поднял бровь.

– Гостем на вечере?

– Да, – спокойно подтвердил Эмилиано, откинувшись на спинку кресла. – Понимаю, в США всё работает по-другому, но у нас здесь, в Колумбии, дела решаются несколько иначе. Вам надлежит представиться нашему высшему свету, тем самым людям…

– Сеньор Флорес, – остановил я министра, не давая ему развить мысль.

Он замолчал, и в его глазах мелькнуло удивление – похоже, он не привык, чтобы его перебивали.

– Я предлагаю за аренду десять тысяч в год, с внесением платы за три года вперёд первым траншем. – Голос мой был спокоен, даже ленив – так ленив бывает хищник, уверенный, что добыча никуда не денется. – Я собираюсь построить большой порт, способный принимать любые современные суда, а значит, для строительства потребуется много материалов. Обязуюсь покупать минимум половину необходимого у Колумбии, если ваша страна сможет мне это предоставить. Также обязуюсь нанимать не менее половины работников в Колумбии – и не только на низшие должности, но с обучением и повышением.

Флорес выпрямился. Его пальцы, лежавшие на столе, перестали барабанить по полированной поверхности. Я видел, как загорелись его глаза – тот самый огонь, который зажигается у чиновника, когда он чует не просто выгоду, а возможность отчитаться о крупном достижении перед вышестоящими.

Но я не закончил.

– Бесплатное использование порта военными кораблями Колумбии. Строительство небольшого форта или береговой батареи за мой счёт – для защиты ваших кораблей, пока они находятся в порту. Обучение колумбийских морских офицеров на кораблях компании. Право первой покупки товаров, идущих через порт. Строительство телеграфной линии на остров и далее на материк за мой счёт.

Я выдержал паузу – ровно настолько, чтобы министр успел осознать масштаб предложенного.

– И я готов рассмотреть другие пожелания, сеньор Флорес. Но я очень занятой человек. Я потратил уйму времени, чтобы добраться сюда. И завтра утром я отправлюсь в Нью-Йорк. С договором аренды или без него.

Эмилиано смотрел на меня долгих пять секунд. В его взгляде не было обиды или возмущения – только холодный, деловой расчёт. Он прикидывал, взвешивал, оценивал. И я видел, как чаша весов клонится в мою сторону.

Приятно предлагать то, что выгодно тебе самому. Десятка в год – цена щедрая, но в пределах разумного. Покупка материалов в Колумбии? Так она ближе всех, чего бы мне у них не покупать? К тому же страна сейчас моих аппетитов всё равно не потянет, а если захочет потянуть – придётся создать под это дело инфраструктуру, а я, как основной покупатель, смогу диктовать условия. Например, запретить фактически рабский труд тех же панамцев на рудниках – потому что мне это портит репутацию. И Колумбии придётся прогнуться. Рабочих я, опять же, и так собирался брать из Панамы, а если не оттуда – El Fantasma обещал всё устроить так, чтобы работу получали правильные люди. Это в его силах и в его интересах: работники получат образование и опыт. Бесплатное пользование портом военными кораблями? Так когда такая возможность появится, пользоваться портом будут уже, вероятно, корабли независимой Панамы. Строительство форта? Ага, официальное разрешение построить военный форт на своём острове – и порт будет действительно мой. Телеграф так и так проводить надо. Связь – это всё.

Флорес медленно кивнул. Потом ещё раз. Его лицо утратило налёт надменности – теперь передо мной сидел не министр, принимающий просителей, а делец, почуявший выгодную сделку.

– У вас, мистер Морнингтон, есть удивительная способность не оставлять собеседнику пространства для торга, – произнёс он с кривой усмешкой. – Вы всё уже продумали.

– Это моя работа, сеньор министр.

Он ещё помолчал, затем потянулся к графину с водой и налил себе стакан. Я ждал. Он пил медленно, маленькими глотками, глядя куда-то в сторону – на портрет самого себя, что висел за его спиной. Допив, поставил стакан и посмотрел на меня уже другими глазами – усталыми, но спокойными.

– И завтра утром вы действительно уедете? – спросил он. – Даже если мы не подпишем договор?