Текст книги "Железный век (СИ)"

Автор книги: Postulans

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

Глава 31

Рейнольдс так и не появился. Кипящий, как перегретый котёл, Чарли ушёл на свою ночную работу, а я остался с Эмили. Вернее, это она вызвалась проводить меня до комнаты, которую местные итальянцы выделили для постояльцев.

– Ну и как? Оно того стоило? – спросил я.

Эмили улыбнулась – той особенной, злорадной улыбкой, которая появляется на лице человека, одержавшего маленькую, но сладкую победу.

– Яростное лицо Чарли? О да! Ещё как! Лучший момент моей жизни за последний месяц, наверное.

На короткое время её лицо отразило своеобразное злорадное счастье, чтобы вскоре вновь стать отстранённой маской. Однако и мрачная маска продержалась недолго, и девушка стала задумчивой, иногда косясь на меня. О чём она там думала – не знаю, но вид имела крайне сосредоточенный, что меня, признаться, забавляло.

Вечерний Колон заметно отличался от дневного. Заканчивался какой-то местный праздник – день святого, а может, и вовсе языческое торжество; в этой части света всё переплелось так, что и не разобрать. Местные жители не спешили расходиться по домам: повсюду горели факелы, в воздухе разносились звуки музыкальных инструментов, у стен домов теснились столы с нехитрыми закусками. Закончившие работу французы с радостью шли тратить заработанное в знойных джунглях золото, и – что удивительно – даже не боялись быть обманутыми. Вчера я всё это пропустил, забившись в тесный, пропахший потом барак, но сегодня мог наблюдать своими глазами.

– Хотите потанцевать, мистер Морнингтон? – уловила мой интерес Эмили.

Я прислушался к ритмам. Играло что-то совершенно непривычное – медленное, тягучее, с прихотливыми и неожиданными ускорениями. Даже не представляю, какие движения подразумеваются под такую музыку. Я нашёл взглядом танцоров – они неумело подражали аристократам на балах, и это зрелище было скорее жалким, чем вдохновляющим.

– Нет, определённо нет. Я бы оценил кухню, но точно не сегодня. Завтра меня ждёт сложный день и множество непростых разговоров.

Эмили, похоже, немного расстроилась – правда, я не совсем понимал отчего. Мы обошли скопление людей и приблизились к старому каменному зданию, чьи стены помнили ещё испанских колонизаторов. Эмили выдохнула, будто собиралась прыгнуть в ледяную воду, и первой шагнула в открытую дверь. Забавляясь этим зрелищем, я вошёл следом.

Первый этаж оказался превращён в нечто вроде игорного зала – обставленного дёшево, без изысков и напускной роскоши. Десяток столов, за которыми сидели игроки не особо большого достатка. Моя одежда, даже относительно скромная по меркам Нью-Йорка, здесь выделялась на общем фоне так же явно, как бриллиант в куче угля. Эмили, гордо подняв подбородок, шла прямо к стойке. Я следовал за ней, встречаясь взглядом с посетителями. Не отводил глаз, давая понять, что никого здесь не боюсь и не ощущаю ни малейшего дискомфорта.

– Эй, мистер! – окликнул меня подвыпивший усач в потрёпанной рабочей робе. – Мне кажется…

– Тебе кажется, – оборвал я его, даже не замедляя шага.

Его партнёры по игре хмыкнули, но усач вставать и что-то мне доказывать не спешил.

– Этот джентльмен – сегодня наш гость, – сообщила Эмили мрачному мужчине, сидевшему за пустым столом.

Это был итальянец. Точнее – сицилиец. Он остановил на мне изучающий взгляд – тяжёлый, пристальный, в котором читалось то древнее, почти животное чутьё, какое бывает у людей, веками живших среди выжженных солнцем гор и крутых улочек, где каждый перекрёсток мог стать засадой. Оливковая кожа, смуглее, чем у материковых итальянцев, туго обтягивала скулы; под глазами залегла глубокая тень, придававшая лицу выражение постоянной, въевшейся в плоть подозрительности. Короткая, аккуратно подстриженная чёрная борода не скрывала тяжёлую линию челюсти, а густые брови сходились на переносице – словно сама природа отметила этого человека печатью недоверия к миру.

Он сидел неестественно прямо, с чуть откинутой назад головой. В этой позе чувствовалась не гордость, а скорее привычка постоянно держать в поле зрения всё, что происходит вокруг, – наследие столетий, когда за каждым углом мог скрываться враг. Пальцы его левой руки, с заметным золотым перстнем на мизинце, мерно постукивали по столешнице – жест, который мог означать как нетерпение, так и скрытую угрозу. Коротко стриженные ногти выдавали человека, привыкшего держать оружие. Лёгкий шрам на тыльной стороне ладони, белёсый и давний, рассказывал историю, о которой он вряд ли стал бы распространяться. И ещё одна деталь, которую я заметил не сразу, – в мочке левого уха виднелось крошечное отверстие от серьги, почти заросшее, но всё ещё заметное. След старой, полузабытой традиции, которую в Америке соблюдают разве что самые верные своим корням выходцы с острова.

– Если ты начала оказывать услуги мужчинам, – взгляд сицилийца вернулся на Эмили, – должна доплачивать.

Эмили отрицательно качнула головой.

– Нет, это… не те услуги. Это наш друг.

Сицилиец вновь посмотрел на меня.

– Пятьдесят центов за ночь. Десять центов за пользование ванной.

Цена относительно приличной ночлежки в Нью-Йорке. О том, что я уже подкинул пяток долларов Эмили и Чарли за приглашение поспать в их комнате, я благоразумно умолчал. Я положил на стол два доллара:

– За три дня. Сдачи не надо.

Сицилиец забрал монеты.

– Никаких драк и не мешайте спать соседям. Приятного вечера, сэр.

Ни драки, ни других неприятностей. Не скажу, что я прямо настроился на проблемы, но ожидал как минимум вопросов касательно моей личности: «с какого района» или «под кем ходишь».

Эмили провела меня через небольшую узкую дверь во внутренние помещения. Полагаю, когда-то здесь жила прислуга. По узкой, крутой лестнице мы поднялись на второй этаж, где мои предположения подтвердились. Проходные комнаты, спальные места – койки, устроенные где попало, какие-то тряпичные мешки с непонятным содержимым. И люди. Откровенно бандитских рож нет – скорее, такие же, как Эмили и Чарли: несчастные, вынужденные влачить существование, не соответствующее их уровню знаний и навыков.

Маленькая комната, в которую меня привела Эмили, не имела окон. Пахло табаком и алкоголем, но – по счастью – не потом и прочими биологическими запахами. Здесь имелись кровати – лучше, чем койка, на которой я спал в прошлую ночь, но ненамного. На одной из них лежало бельё Эмили. Девушка вспыхнула, покраснев до ушей, и принялась всё убирать. Я отвернулся к свободному спальному месту.

– Чарли, свинья неряшливая! Ещё и в моих вещах рылся! – тихо прошипела девушка.

Я сделал вид, что ничего не слышал.

– Вы позволите мне первой посетить ванную комнату? – обратилась Эмили уже ко мне.

– Я, как истинный джентльмен, просто обязан уступить девушке, особенно в такой малости.

– Премного благодарна, – Эмили улыбнулась и выполнила вполне недурный реверанс. Где-то её научили этому не самому простому движению.

Выпрямившись, она рассмеялась – тихо, с оттенком той особенной, щемящей грусти, которая бывает у людей, заглянувших в своё прошлое и увидевших, как далеко они от него ушли.

– Не помню, когда со мной в последний раз так разговаривали. Наверное, в колледже искусств. Мы, конечно, все были простыми девушками, не из богатых семей, да и учили нас всего лишь быть ремесленницами, иллюстраторами и гравёрами, но атмосфера колледжа была… возвышенной.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь стену, и я не торопил её.

– Знаете, мистер Морнингтон, – продолжила Эмили, и голос её стал мягче, словно она говорила о чём-то очень личном, – в Cooper Union пахло не так, как здесь. Там пахло бумагой – хорошей, плотной бумагой для эскизов, и ещё карандашной стружкой, и чуть-чуть – скипидаром из мастерской. Я любила приходить по утрам, когда в классах ещё никого нет. Свет из высоких окон падал на пустые мольберты, и казалось, что сама тишина ждёт, когда её заполнят красками.

Она провела рукой по столу, словно разглаживая невидимый лист.

– У нас были строгие наставницы, но они верили в нас. Мисс Кэбот говорила: «Девушки, вы не просто учитесь рисовать. Вы учитесь видеть». И мы пытались. Смотрели на гипсовые слепки, на драпировки, на натюрморты – яблоки, кувшины, букеты, которые приносили из ближайшей лавки. А иногда, если повезёт, позировала модель в длинном платье. Натурщиц, обнажённых, нам, конечно, не показывали – куда нам, женщинам. Но даже того, что было, хватало, чтобы забыть, что за дверью – шумный, грязный Нью-Йорк.

Эмили усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое.

– А по вечерам мы сидели в маленькой чайной на углу и спорили о том, что такое настоящая красота. Одна говорила – гармония, другая – правда, третья – выражение души. А я молчала и думала: «Красота – это когда забываешь, что тебе завтра нечем заплатить за комнату». Но вслух, конечно, не говорила. Не хотелось разрушать ту самую возвышенность.

Она вздохнула и поправила сбившийся рукав.

– А потом я встретила Чарли. И всё кончилось.

– Что именно? – спросил я тихо.

– Всё. И колледж, и мечты, и та девушка, которая верила, что её руки и созданы для кисти, а не для того, чтобы удерживать равновесие на палубе, пока какой-нибудь пьяный матрос орёт ей вслед непристойности. – Она посмотрела на свои пальцы – тонкие, с чистыми, аккуратными ногтями. – Я даже заявку на стипендию не оформила. Думала, успеется. А потом стало не до того.

Эмили резко поднялась, одёрнула юбку и направилась к двери, но на пороге задержалась.

– Извините, мистер Морнингтон. Я не хотела вам это рассказывать. Просто… – она повела плечом, – вы первый человек за долгое время, который говорит со мной так, будто я ещё что-то значу. Не как с вещью. И это, знаете, немного разрывает сердце. Но я сейчас схожу в ванную, приведу себя в порядок, и мы больше не будем об этом вспоминать. Хорошо?

– Как скажете, мисс Бёрнс, – ответил я.

Она кивнула и вышла, оставив после себя запах дешёвых духов и той особенной, хрупкой грусти, которую не вытравить ни работой, ни виски, ни скитаниями по грязным портовым городам.

Вернулась она довольно быстро. Без своего сценического грима, с распущенными влажными волосами, с одеждой, наброшенной на влажное тело, она выглядела нежной. Живым человеком. Настоящим. Пластическая хирургия и медицина моего мира убрали с моего лица возрастные изменения, превратив мужчину, подходящего к пятидесяти, в юношу двадцати пяти лет. Гормоны мне подкрутили тоже – так что мой взгляд сейчас отражал весь мой мужской интерес. Эмили заметила это, покраснела, но явно не от смущения.

– Пойду, оценю здешнюю ванную комнату.

Оценивать было, откровенно говоря, нечего. Крохотная каморка, тазик и вода – достаточно тёплая, но не горячая. На корабле с этим всё было куда лучше. Задерживаться здесь мне не хотелось, так что мылся я хоть и тщательно, но быстро.

Вернувшись в комнату, я застал Эмили на её кровати. Девушка, облачённая в ночную сорочку на голое тело, курила. Понять, кого она ждала, было нетрудно.

– Я не люблю запаха табака, Эмили.

Она сразу погасила сигарету в пепельнице.

– Что ещё вы не любите, мистер Морнингтон? Лишнюю одежду?

Несколько секунд сомнений – и Эмили всё же решилась. Она сбросила бретельки с плеч, позволяя ткани съехать с груди. В её взгляде ещё мелькала напряжённость: видимо, продавать себя не было для неё чем-то естественным. Я повернулся к двери – убедился, что её можно закрыть. Замок был не самый надёжный, но хоть что-то.

– Ещё я не люблю торопиться, – сказал я. – И не люблю, когда кто-то врывается и начинает кричать.

– Он… – Эмили отвернулась. – Он не придёт до утра. Чарли всё ещё надеется на возобновление отношений, но…

Она указала на кровати. Спали они раздельно.

– Я не давала ему к себе прикоснуться уже больше года. Чарли боится, что я выберу другого, – Эмили хмыкнула с горечью. – Естественно, выберу. И потому не придёт. Побоится увидеть своими глазами, как его худшие предположения сбываются. Но…

Она вновь посмотрела на меня – прямо в глаза.

– Давайте не будем о нём. Артур. Могу я звать вас по имени?

Я сделал шаг навстречу и протянул руку к её лицу. Эмили напряглась, пересиливая себя, чтобы не отодвинуться, прикрыла глаза. Слишком привыкла, что руки бьют. Но моё касание было ласковым; девушка быстро расслабилась и даже подалась навстречу.

– Утоли моё любопытство. На что ты надеешься?

Эмили резко распахнула глаза, попыталась отстраниться, но я перехватил её голову, удерживая крепко, однако не причиняя боли.

– Приятно провести время – это понятно. Ты привлекательна, так что такое желание я полностью одобряю. Денег я вам подкину. Не потому, что мы переспим, а просто потому, что вы оба – жертвы обстоятельств. И, хоть и вляпались по полной, с криминалом себя связывать не хотите. Даже Чарли, несмотря на характер, мечтает расплатиться с долгом и начать новую жизнь.

Продолжая удерживать её голову левой рукой, правой я начал медленно и нежно ласкать её плечо. Надо было перевести её напряжение во что-то иное. Женщине нужно расслабиться, оставить тяготящие её мысли, чтобы отдаться процессу.

– И всё же, – сказал я. – Позволь себе немного помечтать. Скажи, чего бы ты хотела? Максимум, на который ты готова надеяться? Предел твоих мечтаний здесь и сейчас?

Эмили, больше не пытавшаяся отстраниться, отвела взгляд, задумавшись.

– Ну… как ты и сказал, начать новую жизнь. Чтобы все долги остались позади. Чтобы всё, что меня окружает, стало просто воспоминанием, редким ночным кошмаром.

Я хмыкнул, присел – так, чтобы оказаться лицом на уровне её груди. Полы сорочки доходили почти до щиколоток. Я положил ладонь на её ступню и начал медленный подъём – это вновь вызвало у Эмили исчезнувшую было красноту на лице и ушах.

– Вот видишь, как всё просто.

Она нахмурилась – даже с какой-то обидой.

– По-твоему, это просто?

– Конечно, – кивнул я. – Я приехал в Колон, чтобы вытащить своего человека, похищенного пиратами. Пятьдесят тысяч выкупа просят.

Глаза девушки расширились.

– Вы, я уверен, должны тысяч пять, может, чуть больше. Точно не десятку.

Эмили нервно кивнула, подтверждая мою догадку.

– Купить продажную любовь просто, – продолжил я. – Хотя люди моего достатка делают это несколько иначе: крутят романы с актрисами, певицами. Но и там всё довольно меркантильно. А вот так – остаться наедине с женщиной, чью маленькую, но важную мечту ты можешь исполнить просто движением руки… – моя улыбка стала шире. – Я обещаю, что вытащу вас. Закрою долг, отгоню бандитов – они не любят лишаться должников. Дам денег на первое время. Мне всё это будет несложно. Минимум усилий.

Эмили, ещё не смевшая целиком поверить моим словам, уже начинала расцветать счастьем.

– Ты… правда…?

– Да, мисс Бёрнс, – кивнул я. – Где-то через месяц вы сможете начать новую жизнь.

Эмили была благодарна мне. По-настоящему благодарна – даже за одно обещание. Настолько благодарна, что все старания девочек из борделя меркли и тускнели в сравнении с чистым счастьем, которым Эмили спешила поделиться.

Глава 32

Церковь, в которой служил отец Эспиноса, стояла на окраине Колона – там, где мощёные улицы уступали место утрамбованной грязи, а вывески на испанском соседствовали с французскими плакатами, призывавшими рабочих к трезвости и усердию. Небольшое здание из выцветшего розового камня, с облупившейся штукатуркой и массивными деревянными дверями, потемневшими от времени и тропических ливней, пряталось между двумя складами, словно стыдясь своего соседства с миром торгашества и суеты. Внутри царил полумрак, который не могли разогнать даже свечи, воткнутые в железные подсвечники у алтаря. Пахло ладаном, сыростью и старой, выцветшей тканью, которой были задрапированы стены. Скамьи, грубо сколоченные из дешёвого дерева, не знали лакеев с полировкой – на них сидели рабочие в пропотевших рубахах, матросы с обветренными лицами, местные женщины в поношенных платках, а по углам, на низких скамеечках, жались полунищие индейцы из джунглей, которых французы нанимали за гроши расчищать трассу будущего канала. И над всей этой беднотой, над запахами дешёвого табака, перегара и скорби возвышалась фигура отца Эспиносы – негромкая, но властная. Голос его, мягкий и усталый, лился под низкие своды, как вода, которая точит камень, обещая спасение тем, кто забыл, что это такое.

Рамон сидел в самом углу, в густой тени, и не слушал проповедника – он был занят тем, что изучал прихожан. Рамон знал этот город с детства. Он рос в трущобах Колона, в мире, где закон принадлежал тому, у кого больше денег или быстрее рука. В шестнадцать лет сбежал из дома и подался в береговую охрану Колумбии, где быстро научился обращаться с карабином и читать карты мангровых зарослей. Отслужив пять лет, вернулся в Колон – и обнаружил, что город, который он помнил, исчез. Его сожрали французы со своими каналами и бараками для рабочих.

Когда проповедь закончилась и народ потянулся к выходу, Рамон остался сидеть, наблюдая за опустевшим залом. И совершенно внезапно увидел на одной из скамей молодого европейца. Мужчина в добротном костюме сидел совсем не в той позе, в какой принято сидеть в церкви. Расслабленно, с видом хозяина положения. Удивило Рамона другое: до последнего мгновения он этого гостя не замечал. И, судя по выражению лица отца Эспиносы, не он один. Рамон глянул в другой угол, где сидел Себастьян. Мужчины переглянулись – и поняли друг друга без слов.

Если Рамон служил в береговой охране, то Де ла Крус, получивший военное образование в Колумбии, был в инженерных войсках и дошёл до капитана. Участник гражданских войн, Себастьян Де ла Крус вместе с Рамоном Флоресом и отцом Хосе Мария Эспиноса входили в La Causa. В городе и окрестностях они выступали старшими офицерами движения, и наличие чужака, который явился сюда явно не на проповедь, – это могло стать проблемой.

Церковь медленно пустела. Прихожане получали последние наставления от отца Эспиносы и, недоумённо посматривая на европейца, уходили. Наконец, последний из них с грохотом закрыл за собой тяжёлую створку, погружая старое здание в тишину и полумрак.

– Не могу в полной мере оценить ваши профессиональные качества, падре, но, судя по реакции прихожан, вы великолепный проповедник, – сообщил молодой мужчина.

Рамон и Себастьян остались на своих местах. Рамон проверил револьвер, медленно взводя курок. Отец Эспиноса, сохраняя невозмутимость, поблагодарил:

– Спасибо, сын мой. Я вижу тебя впервые в этих стенах.

Мужчина поднялся и чуть склонил голову.

– Артур Морнингтон, падре. Я искренне постарался никак и ничем не помешать церемонии, – он развёл руками в извиняющемся жесте.

– У тебя это получилось, сын мой, – благосклонно кивнул Эспиноса.

Артур поднялся, держа в руке трость, и неспешно двинулся к алтарю.

– Признаться, падре, я немного завидую вашей пастве. Жизнь у этих людей сурова. Бедность, голод, тяжёлый труд. Господь послал им вдоволь испытаний, но в то же время одарил их способностью радоваться малому. День прошёл удачно – вся семья наелась досыта. Чудо. Маленькое счастье, праздник. Простые заботы. Простые радости.

Артур аккуратно зажёг несколько свечей. Рамон не сумел сосчитать – слишком далеко сидел.

– Мне не на что жаловаться. Я не беден. Я не забочусь о том, что буду есть завтра, послезавтра или через неделю. Помимо денег и имущества, у меня есть знания, навыки, кое-какие связи. Со временем этого нематериального капитала станет ещё больше. И через год, два или три, даже если я лишусь всего – денег, имущества, даже если влезу в баснословные долги, – я всё равно не буду беден. Я верну себе состояние быстрее, чем половина вашей паствы сможет купить себе новые штаны.

Морнингтон повернулся к отцу Эспиносе.

– Только и груз испытаний, посланный мне Богом, несопоставим с тяготами вашей паствы, падре. На мне лежит ответственность за судьбы многих людей. Этот груз давит. И ни вкусная пища, ни плотские удовольствия не способны принести облегчения. – Артур улыбнулся и поднял руки в защитном жесте. – Я не грешу гедонизмом, падре, нет. Живу очень скромно. Много работаю. Но я лишён маленьких человеческих радостей. Лишён чудес и простого счастья.

Улыбка на лице Морнингтона стала грустной – очень похожей на ту, с которой отец Эспиноса порой смотрел на свою паству.

– Вижу, вам тоже знаком груз ответственности. У вас нет богатства, чтобы помочь своей пастве. Остаётся только борьба. Только дело. Только La Causa.

Рамон едва не бросился на чужака, едва не выхватил пистолет. Но он не мог понять, кто этот человек. Что за зверь перед ним.

– Я всего лишь настоятель этого храма, – произнёс отец Эспиноса, взяв себя в руки после минутного замешательства.

Артур хмыкнул и сначала посмотрел прямо на Рамона, а затем на Себастьяна.

– А эти джентльмены, конечно же, просто служки. Но я всё понимаю. Вы не знаете меня и обязаны проявлять должную осторожность. Я пришёл к вам… – он задумался на секунду. – Не знаю, уместно ли будет сказать «деловое предложение». Нет, речь идёт именно о долговременном сотрудничестве к взаимной пользе.

Он взмахом руки пригласил Рамона и Себастьяна подойти.

– Джентльмены, не прячьтесь. Давайте поговорим свободно. Уверен, моё предложение вас заинтересует.

– ¿Por qué todavía no hemos tirado a este hijo de la gran puta a la calle? ¿O no le hemos pegado un tiro, perdóneme Dios? – спросил Рамон, недоумевая, почему они всё ещё не вышвырнули чужака на улицу и не пристрелили его.

– Cálmate, hijo mío, – ответил отец Эспиноса. – Escuchemos этого viajero – выслушаем, что он скажет. Dios nos pide paciencia, сын мой. Бог велит нам быть терпеливыми, даже с теми, кто ещё не нашёл пути.

Он повернулся к европейцу.

– Мы слушаем тебя, сын мой.

Де ла Крус действительно подошёл ближе – и замер у края скамьи, расслабленно, но в то же время демонстративно показывая готовность в любой момент пустить в ход оружие. Артур заметил это, но не выказал беспокойства.

– Позвольте коротко представиться. Мои предки – древний британский род, но сам я родился в далёкой Азии и на Туманном Альбионе никогда не бывал. Я был офицером в местных войсках, затем работал в правительстве. Теперь перебрался в Штаты и начал своё дело. Отправил доверенного человека в Южную Америку на переговоры, а его по пути вероломно захватили Береговые братья.

Рамон нахмурился. Пираты были головной болью для всех в регионе – кроме, может быть, французов. Колумбийский флот, погрязший в коррупции, едва справлялся с защитой берегов. Местная панамская администрация не могла содержать корабли, подчиняясь прямому запрету из Боготы. У La Causa были силы и средства, чтобы нанести удар по пиратам, но необходимость сохранять секретность жестоко ограничивала их возможности. Проводить рейды по островам в поисках пиратской базы они не могли – это грозило раскрытием движения и привлечением нежелательного внимания колумбийских властей. Для открытого конфликта время ещё не пришло. Нанести один сокрушительный удар они бы, пожалуй, смогли, но не знали – куда.

– Эти неуважаемые господа отрезали ладонь моему доверенному человеку и прислали её в Нью-Йорк с требованием выкупа, – продолжал тем временем Морнингтон. – Они будут ждать меня с деньгами здесь, в Колоне. Меня интересует в первую очередь спасение моего человека. Выкуп я бы отдал – деньги всего лишь средство, на дело мне не жалко. Но… кормить пиратов, чтобы они и дальше пытались захватывать людей? Это, на мой взгляд, не продуктивно. А я, как бизнесмен, хочу решать задачи комплексно. В Японии есть поговорка: глупец бежит за двумя зайцами – не ловит ни одного. Мудрец прицеливается в одного – попадает в трёх.

Морнингтон достал из кармана десяток золотых монет и положил их на алтарь. На лице отца Эспиносы мелькнула недовольная гримаса.

– Алтарь – священное место, сын мой, – намекнул он, давая понять, что деловые деньги здесь неуместны.

– Это всего лишь пожертвование, – чуть пожал плечами Артур. – На действительно благое дело. А теперь давайте всё же перейдём к делам не столь благим. Во-первых, я могу передать эти деньги вам – в качестве выкупа. Это поможет вашему движению, я уверен. Закупка оружия, снаряжения, продовольствия… Я поспрашивал людей – даже французы заметили, что власти Колумбии выкачивают из Панамы все соки, совершенно не вкладываясь в развитие. Будь иначе, я бы ещё сомневался, но ваши цели, вне сомнений, благородны. Я готов помочь вашему движению. А вы, взамен, поможете мне с пиратами.

– В чём твоя выгода, forastero? – прямо спросил Себастьян. – Такие, как ты, никогда ничего не делают без корысти.

Британец не стал отрицать. Он кивнул:

– Обоснованное замечание. Даже если оставить за скобками спасение моего человека – что для меня очень важно, – свою выгоду я действительно не упущу. Поэтому у меня есть план помасштабнее. У Берегового братства есть скрытая гавань. У меня есть желание возить товары из Штатов в Южную Америку. А у вашего движения – свои интересы и потребности. Так почему бы гавани пиратов не стать гаванью движения La Causa?

– Или твоей гаванью? – прищурился Рамон.

Но Морнингтон отрицательно покачал головой, и лицо его выражало твёрдое несогласие.

– Нет, джентльмены, именно вашей. Я почти уверен, что эта гавань не подойдёт для современных больших судов. А мне нужен полноценный порт, устроить который на острове… – он задумался, будто поймал какую-то внезапную мысль. – Впрочем, об этом надо будет подумать позже. А сейчас гавань для вас – отличное решение. Я смогу привозить туда необходимые вам товары, не нарушая при этом никаких законов.

Рамон и Себастьян переглянулись. Если допустить, что этот человек не врёт, такая гавань действительно станет огромным подспорьем для движения. Да и торговля с этим чужаком могла бы серьёзно облегчить жизнь La Causa. Очень многие товары им приходилось либо покупать втридорога, либо вообще воровать – других вариантов просто не было.

– Если ты честен с нас, сын мой, твоё предложение… – Отец Эспиноса помедлил, но вынужден был признать: – … заманчиво. Но мы не знаем, где находится гавань пиратов.

Морнингтон легкомысленно отмахнулся.

– Это уже детали. Найти их логово – чисто практическая задача. Меня интересует ваша готовность дать согласие на сотрудничество. Но не отвечайте сразу! Понимаю, такие вещи надо обсудить.

Он перехватил трость удобнее и после короткой паузы спросил:

– Вы, случайно, не знаете ничего о судьбе одного человека, приехавшего сюда неделю назад? Сэмуэль Рейнольдс, его фамилия.