сообщить о нарушении
Текущая страница: 61 (всего у книги 103 страниц)
— Бараны, — шепчет, поправив хвостик, и поворачивается к окну Кристиана, который держит одну руку на руле, смотря на неё в ответ.
— Спасибо, что помогли, — Рид складывает руки на груди, немного наклоняясь, чтобы видеть его лицо. — Знаю, у Вас много вопросов, но…
— Вы должны поехать со мной, — Коди перебивает слишком грубо, его улыбка внезапно испаряется, а взгляд становится серьезным. Джейн знает его не так давно, но таким видит впервые. Девушка вдохнула кислорода:
— Что?
— Я хочу вам кое-что показать, — Кристиан говорит загадками. Он сам — загадка, и Рид это тревожит. Она выпрямляется, сделав шаг назад:
— Не понимаю, что…
— Джошуа, так? — это имя. Его будто опасно произносить, но Коди делает это с такой простотой, в то время как Джейн вновь наклоняется, глотая язык:
— Что вы сказали? — её тон жесткий, а взгляд леденеет, но вот Кристиан вновь растягивает губы, взглянув на неё:
— Садитесь, я вам всё объясню.
Рид бросает взгляд в сторону Дилана, который ворчит под нос, заставляя Ронни войти домой первой. Кажется, ничего у них и не меняется. Парень смотрит на Джейн, которая говорит:
— Я скоро буду, — и улыбается, открывая дверцу автомобиля.
ОʼБрайен стоит в дверях, молча наблюдая за тем, как машина трогается с места, увозя его подругу в неизвестное направление, с человеком, которому он не видит причин доверять.
Кто такой этот Коди Кристиан?
Он ведет автомобиль быстро, будто желая сократить период молчания. Джейн обнимает себя руками, изредка поглядывая в сторону парня, который уже не улыбается, смотря на дорогу, и не выдерживает:
— Откуда вы знаете о Джошуа?
Коди вздыхает, всё-таки усмехнувшись:
— Потерпите, — бросает взгляд на девушку, которая странным образом чувствует себя спокойно, хотя понятия не имеет, куда её везут. — Лучше на месте всё показать, а потом будет рубрика «вопросы из студии», — улыбается, ведь ему куда комфортнее, а Джейн искоса смотрит на него, отводя взгляд на дорогу.
Ронни хромает до раковины, чтобы набрать себе в кружку холодной воды, ведь фильтр пустой. Она не показывает на лице эмоций, чтобы скрыть ноющую боль, но её походка говорит за себя. Дилан медленно заходит на кухню, сунув руки в карманы кофты. Его взгляд изучает внешний вид девушки, стоящей к нему боком. В его кофте. Добрев тяжело вздыхает, приложив ко лбу мокрые ладони. Прикрывает веки, дыша через рот. ОʼБрайен шагает ближе, но не нарушает какую-то дистанцию, её личное пространство, поэтому останавливается у стола. Неловкость? В данный момент он сам не понимает, что творится внутри, но перебарывает сомнения, заговорив первым:
— Что ты там делала?
Ронни выдавливает улыбку, но не успевает дать хоть какой-то ответ, как Дилан продолжает:
— Ты разве не в Лондон собиралась? — в его голосе не слышна обида. Вовсе нет, это жесткий сарказм. Пытается задеть её?
Добрев резко поворачивает голову, уставившись на него, и ставит кружку с водой на стол, опирается рукой, а вторую ставит на талию, повернувшись лицом к парню, который равнодушно смотрит на неё, ожидая объяснений. Ронни кусает губы, качнув головой:
— Да, я собиралась в Лондон и…
— Так почему ты опять здесь? — Дилан не дает ей возможности сказать. С чего он так резок? Ему ведь всё равно. Было бы лучше, если бы Ронни уехала. ОʼБрайен смог бы меньше видеть её, следовательно, меньше думать о прошлом, реже видеть Джейн, которая наверняка сможет вновь войти в ритм жизни обычных подростков. Так бы поступила и Ронни. Она бы окончила школу в Лондоне, поступила в колледж. У неё столько возможностей для «нового начала», но неизвестная сила возвращает её в исходную точку. А вместе с ней возвращается и прошлое. Ронни Добрев — и есть воспоминания, от которых трудно избавиться. А нужно ли?
Вместо ответа улыбка. Ронни трет веки пальцами, улыбается, пуская смешок, и выпрямляется, стуча пальцами по столу. Смотрит куда-то в пол, с тяжелым вздохом подняв взгляд на Дилана, который невольно глотает скопившуюся воду во рту. Добрев глубоко дышит, от усталости в уголках глаз собираются слезы, но недостаточно для того, чтобы они начали течь по щекам, поэтому застывают в глазах, отчего те начинают блестеть на свету лампы:
— Знаешь, — хрипит, ведь сорвала голос. — Я устала, — улыбается, хотя подобное выражение лица делает её ещё более жалкой. — У-ста-ла, — проговаривает по слогам, разводя руки в стороны и хлопая ими по своим бедрам. — Я правда старалась, — смотрит Дилану в глаза, которые всё такие же стеклянные и холодные. Девушка уже ровно дышит, чувствуя себя слабой и ни на что не годной, поэтому откашливается, моргая:
— Прости меня, — она извиняется за то, что не смогла вернуть его к нормальной жизни. За то, что недостаточно старалась, чтобы помочь. Она ничего не может, поэтому умывает руки.
Наконец, слез скапливается достаточно, и они текут по щекам, вот только Ронни больше не улыбается, скорее сжимает губы, качаясь на месте:
— И иди к черту, — сглатывает, острый взгляд режет глаза парня, который хмурит брови, стискивая зубы, но продолжает молчать, поэтому Ронни берет стакан, быстро хромая в сторону двери. Игнорирует боль, ведь ей хочется скорее исчезнуть. Нет, не она не желает видеть Дилана. Это Дилан не должен её видеть. Проявление эмоций. Подобное неприемлемо.
Дверь за спиной не хлопает, но ОʼБрайен всё равно моргает, вдохнув через нос, и горбится, опираясь руками на стол, опускает голову, не продержавшись в подобном положении даже секунды. Выпрямляется, буквально отбросив рядом стоящий стул рукой в противоположную сторону от себя.
От лица Джейн.
Коди приходится раз пять повторить мне, прежде чем я решаюсь переступить порог его квартиры. Моя рука автоматически тянется к заднему карману, но ни пистолета, ни ножа, ни даже балончика у меня нет, так что остается лишь сжать губы, и быть бдительной. Кристиан выглядит расслабленным, поэтому снимает с себя куртку, бросая её на диван:
— Подождите здесь, — просит, улыбаясь, и идет в сторону коридора, ведущего в ванную комнату. Я делаю вдох, начиная изучать взглядом его «берлогу», и иду к дивану, внезапно отвлекаясь на шум за спиной. Щелчок замка ударяет по вискам, поэтому резко разворачиваюсь, испуганно уставившись на вошедшего в квартиру парня, который, кажется, именно от неожиданности роняет ключи, дернувшись. Его карие глаза смотрят на меня, будто видят призрака. А вот я принимаю менее эмоциональное выражение лица и щурю веки, сделав шаг назад. Брюнет с квадратной челюстью открывает рот, проговаривая как-то взволнованно, будто его застали врасплох:
— Привет, — пытается улыбнуться, а я лишь хмурюсь, серьезно и холодно изучая незнакомца. — Я — Тайлер, — у него какие-то проблемы? Почему он так смотрит на меня?
Отвлекаюсь, когда в комнату возвращается Коди. Он держит в руках какую-то папку, набитую файлами и бумагой. Кристиан смотрит на незнакомца, после чего переводит взгляд на меня:
— Уже познакомились?
Сжимаю губы, набираясь храбрости:
— Так, что вы хотели показать?
— Да, сразу к делу, — он повторно смотрит на своего, как понимаю, друга, и бросает папку на столик передо мной. — Это работы моего отца и дяди. Они были полицейскими в Лондоне и вместе занимались делом, касающимся пропажи детей.
Я опускаю взгляд на толстую папку, хмурясь:
— Зачем вы мне это показываете? — ей надоели загадки.
— Я приехал сюда, чтобы продолжить их дело, — Коди улыбается. — Я — полицейский.
Пускаю смешок, качнув головой:
— Простите, но вы немного опоздали. Дело закрыто. Детей вы не найдете.
— Кто сказал, что оно закрыто? — Кристиан выглядит уже серьезнее, но не придаю этому значения. — Вы не понимаете, что проблема намного глубже, и…
— Довольно, — я обхожу стол, направляясь к двери, у которой топчется этот Тайлер, но он не отступает в сторону, поэтому мне приходится обойти его.
— Джейн, — Коди вздыхает. — Откуда взялись дети? — вопрос требует конкретного ответа, но я начинаю мяться, и берусь за дверную ручку, обернувшись:
— Они застряли в этом мире из-за Джошуа.
— Откуда взялся Джошуа? — Коди ставит руки на талию, добиваясь очередного ответа, а Тайлер молча стоит в стороне, не сводя с меня глаз.
— Он выжил, благодаря кулону, — пытаюсь сохранить уверенность в голосе.
— Откуда взялся кулон?
— Он был у семьи Добрев.
— Откуда он взялся у семьи Добрев? — Коди напирает, давит, чем помогает мне осознать одну истину, которая всё это время лежит на поверхности, но я даю волю эмоциям, повысив голос:
— Бред. Мы его уничтожили.
— Его нельзя уничтожить, — Кристиан практически смеется мне в лицо, будто я говорю настоящую глупость. — Понимаешь, да? Проблема куда глобальнее, чем кажется на первый взгляд, тем более, когда Они начали искать кулон.
Хмурю брови, сделав вздох:
— Кто «они»?
От лица Ронни.
Я не собираюсь бросать Джейн здесь только потому, что Дилан — придурок. Больше не позволю ему влиять на мое настроение, на уровень моих сил, на эмоции. Он — взрослый, и должен сам помочь себе. С меня довольно.
Поднимаюсь на второй этаж, чтобы запереться в комнате Карин. Боль в ногах усиливает мою решимость, подпитанную злостью и обидой, так что резко распахиваю дверь, не оглядываясь назад, и вхожу в помещение, хлопнув по выключателю, после чего закрываю за собой дверь, но успеваю лишь коснуться замка. Шорох. Я хмурюсь, в одной руке сжимая кружку с водой, и прислушиваюсь. За открытым окном шумит ветер. Оборачиваюсь, наблюдая за тем, как шторы поднимаются к потолку, и хромаю к подоконнику, чтобы закрыть створки. Не смотрю на улицу, пытаюсь не вглядываться в темноту, так что задвигаю шторы, поправив ткань, и оборачиваюсь.
Высокая, худая, тонкая тень.
Мои глаза расширяются от неожиданности. Набираю в легкие больше воздуха, приоткрыв губы, чтобы закричать, но Оно резко вытягивает руку из-под черной мантии, демонстрируя белые пальцы, которые остаются без движения на уровне моего рта. И моё горло сжимается, стенки буквально не пропускают кислород, и чувствую знакомую, ужасающую боль. Мои плечи дергаются, а руки трясутся. Судорога сковывает тело, и кружка летит на пол, разбиваясь. Я еле хватаюсь за свою шею, сжимая пальцами кожу, и хриплю, чувствуя, как ноги подкашиваются. Оно продолжает стоять без движения, лишь слегка дернув пальцами, после чего я ощущаю, будто в мое горло вонзается сотня игл. Кашель срывается с губ. Сухой и режущий, и мое бессилие играет главную роль, так что не успеваю опомниться, как оказываюсь на полу, ладонью хлопнув по осколкам и ударившись лбом о паркет. Лежу на животе, видя только подол мантии, хотя перед глазами уже всё плывет. Чувствую, как из моего рта начинает течь жидкость с привкусом металла. Я трясусь, еле шевеля рукой, когда лужа возле моего рта увеличивается. Касаюсь жидкости пальцами, заставляя себя не закрывать глаза.
Алые. Алые пальцы.
Пытаюсь дышать, но боль в горле не дает нормально наполнить легкие кислородом. Оно медленно двигается, обходя меня, так что пропадает с поля зрения, после чего я слышу, как в комнату вновь врывается холодный ветер. Дрожу, пальцами касаясь окровавленных губ, и вновь глотаю воздух, чтобы позвать Дилана.
Но не выходит.
Мой взгляд замирает. Сердце начинает скакать в груди. Я пытаюсь позвать, но не могу. Вместо этого начинаю хрипеть, давиться, кашлять, издавать мычание и разные непонятные мне звуки, больше похожие на набор гласных. И ужас в очередной раз отражается на моем бледном лице.
Я не могу говорить.
========== Глава 7. ==========
Кровать слишком жесткая. Мое тело уж больно тяжелое, голова еле отрывается от подушки, набитой, будто, камнями. Руки «приклеены» к простыне, одеяло слишком давит на грудь, не позволяя сделать вдох полной грудью. Пальцы неприятно хрустят при попытке сжать ладони в кулаки. Сухая глотка. Першение и легкое головокружение от тошноты и боли в висках. Мне приходится разомкнуть веки — какие-то опухшие, уставшие. Глаза долго привыкают к какому-то полумраку, хотя настольная лампа в моей комнате горит.
В моей комнате?
Моргаю, сильно сжимая веки, после чего мне удается побороть песок в глазах, и найти в себе силы присесть на кровати. Да, это моя комната. В особняке бабушки, но здесь всё как-то иначе. Нет, как должно быть. Как было когда-то. Новый чистый ковер на паркетном полу, белые шторы, за которыми скрыт вид на ночной сад и черное зимнее небо. Да, это было зимой. Прислушиваюсь, невольно позволяя теплоте проникнуть под кожу, аромат печенья и ягодного чая витает в воздухе. Такой тихий и родной вечер, что в груди начинает ныть боль от такой старой утраты, о которой я никогда прежде не задумывалась. Опускаю босые ноги на пол, удивленно разглядывая то, во что одета — белое, кружевное платье. Пальцами касаюсь шеи. Кружевной ворот. Длинные рукава. Точно. Это моя ночнушка. Я носила её в детстве. Борясь с чувством опасности и спокойствия, встаю, медленно шаркая по теплому полу к зеркалу, что стоит у двери. И мой взгляд замирает.
Темные волосы убраны в аккуратный пучок, в такой, какой мне постоянно делала бабушка, белое платье скрывает длинные ноги, а на шее, принося неудобство, висит кулон-бабочка. И от одного его вида меня бросает в дрожь. Руки сами тянутся к шее, пытаясь нащупать кулон, но его нет. Только ворот. В отражении я четко его вижу. Опускаю взгляд на ключицы. Но его нет. Хмурю брови, пытаясь, наконец, осознать, что происходит: я, взрослая, стою в своей комнате, в своем детском платье. И этот день. Какой сегодня день? Поправляю упавший волос, убирая его за ухо, и перевожу нерешительный взгляд на фарфоровую куклу, сидящую на табурете возле моей кровати. Она одета в белое, практически подобное моему, платье, волосы уложены волнами на плечах, а карие глаза блестят на свету. И проблема в том, что у неё не одна голова. Их две. Совершенно идентичные лица, а самое странное, что я только сейчас вспоминаю, что это была моя кукла, что меня вовсе не смущало наличие двух голов вместо одной, а сейчас я смотрю на куклу с каким-то тихим страхом, ведь её стеклянные глаза, хоть и не шевелятся, но наблюдают за мной.
Голоса. Я слышу, как их становится больше. Все они женские. Заполняют первый этаж, поэтому оборачиваюсь к распахнутой двери, через которую в комнату проникает мрак из коридора. Бреду к проему, поглаживая ключицы под красивой и легкой тканью, и переступаю порог, бросив взгляд в разные стороны. Не темно. Горят небольшие лампы у самого потолка. Женские голоса не стихают, и среди них я узнаю голос бабушки, поэтому с ужасом в груди шагаю в сторону лестницы, невольно прекращая дышать, ведь в горле ощущаю легкую боль. Подхожу к ступенькам, ведущим вниз, и замираю, вновь ощутив себя маленьким ребенком, который не способен совладать с эмоциями, ведь бабушка, в своем красивом, но строгом платье в пол, и с собранными волосами, встречает гостей у двери. Она гордо держит голову, не сутулится, сохраняя осанку, а руки держит у живота, с каким-то неодобрением провожая взглядом тех, кто явился в ночное время. А явились Они — женщины, девушки в черных костюмах, все как один с темными волосами и какими-то угольными глазами, совершенно без блеска в них. Я медленно шагаю по ступенькам лестницы, изучая взглядом с виду благородных особ, которые единым строем входят в зал, направляясь к двери, которая ведет в подвал. Одна из них держит свечу. По росту — это ребенок. Его лицо скрыто под черной мантией, поэтому не могу разглядеть черты, но девочка явно смотрит на меня, ведь её голова повернута в мою сторону. И у меня какие-то знакомые ощущения, будто мне удавалось раньше видеть её, но не могу понять, где и когда.
Торможу лишь тогда, когда на мое плечо ложится тяжелая ладонь:
— Малышка, — голос дедушки не вызывает дрожи, наоборот, я с трепетом смотрю в глаза пожилого мужчины, который не так строг, как его старая супруга. — Тебя просили не выходить, так? — тянет меня обратно, заставляя подняться на пару ступенек вверх. Вижу, как бабушка хмурит брови, замечая меня, но не подает виду до тех пор, пока все гостьи не исчезают за дверью.
— Ронни, — бабушка поглядывает по сторонам, направляясь ко мне, и останавливается на ступеньках ниже, смотря мне прямо в глаза. — Я наказала тебе сидеть в комнате. В чем дело? — оборачивается, проверяя, никто ли не вышел из двери подвала, после чего вновь поворачивается ко мне, но смотрит на дедушку. — Сегодня это должно произойти, но, — вздыхает, поднимая руки к своей шее, и начинает дергать пальцами, будто расстегивая что-то, — ты знаешь, я не одобряю это.
Мои глаза становятся шире, но не от страха, а от непонимания, ведь бабушка снимает с шеи цепочку, вытаскивая из-под высокого ворота кулон-бабочку, который впивается в мое лицо своими черными глазками-бусинками. Непроизвольный шаг назад. Упираюсь в грудь дедушки, который кивает головой:
