Текст книги "Приют повышенной волшебности (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

Глава 3

Мансарда была залита вечерним августовским светом. Пылинки танцевали в луче, пробившемся через окно. Клеопатра сидела рядом, умываясь. Шубка кошки горела медным огнем.

Рита поднялась. Ноги подкосились, но удержали. Она побрела на кухню. Нужно было кормить. Это был якорь. Если она кормит кошек, значит, мир еще существует. Первым делом, конечно, Клеопатру. Если Лера с Антоном были тут, то абиссинка одна осталась без обеда. Кошка же цокала когтями по ступеням впереди, держа хвост трубой, как знамя.

В голове полный был сумбур, кожу лица нещадно тянуло после неконтролируемых слез. Но, зачем-то заглянув в холодильник, девушка повела носом, ощутив запах супа бабы Зины. Среди этой каши в голове Рита все же выделила мысль о том, как жаль, что супа осталось лишь на один раз.

Клеопатра какое-то время молчала, наблюдала за тем, как Рита мечется по кухне, в попытке вспомнить кто она и зачем сюда пришла. Кошка прыгнула на подоконник, последний закатный луч скользнул по ее шерстке дикого окраса, и пропал. Абиссинка сладко потянулась.

– Как хорошо, когда какие-то там водички с кусками фруктов не шатаются по моей территории.

– Что-что? – не поняла Рита, увлеченно вытаскивая свой правый тапок из-под кухонного стола.

– Я о Компоте. Он уже начинал себя чувствовать полноправным жителем дома. Совсем обнаглел. Ходил тут. Дышал. Сидел на моем подоконнике, когда думал, что я не вижу. – Кошка брезгливо дернула усами. – Компот. Даже имя – оскорбление. Вода с уже не свежими фруктами.

– Почему ты всегда прячешь мой правый тапок? – невпопад спросила девушка, осознав, что даже если это сон или галлюцинация, все же она может спросить кошку о великой тайной войне с домашней обувью. Хотела добавить, что кличка у кота вообще-то милая, но передумала.

Кошка промолчала. Доела. Умылась. И когда Рита уже решила, что ответа не будет, потому что и вопроса-то, наверное, не было, и кошки говорящей нет, и вообще нужно выспаться и проверить голову, – Клеопатра заявила:

– На твоей правой ступне комок чего-то, то ли энергии, то ли нервов. В общем, негативный такой узелок. Я уже видела такое в прошлом. Болит?

Рита растерянно посмотрела на ногу. Действительно, она ныла периодически, словно кто-то в ступню, прямо в мягонькую часть, вбил гвоздь. Где-то полгода она перманентно ощущает эту боль, но о себе девушка так не заботилась, как о жителях вольеров, тратить деньги на лечение своих болячек тем более не стремилась. Потому привыкла к боли, как к фону.

– Болит.

– Ну и вот, постепенно с этим должно помочь ежедневное хождение по прохладной поверхности. Разгоняет застой. Проверено на фараонах.

Рита медленно опустилась на табуретку, держа тапок в руке, но уже твердо решив в руке его и оставить. Не насовсем, конечно, но точно не надевать.

– То есть ты помогала мне, а не вредила?

– А с чего мне вредить своей спасительнице?

И вот от этого – не от свечения ее глаз, не от голоса, а от этой простой фразы – у Риты наконец защипало в носу. Полгода. Полгода она ворчала на тапочного вора, а тапочный вор, оказывается, лечил ей ногу. По-своему. По-кошачьи. По-божески. Клеопатра заботилась о ней.

Тапочный вор посмотрел на девушку своими золотыми глазами.

– Вот что ты должна знать. Ты инструмент. Но инструмент хрупкий. Твой зоопарк уже волнуется. А у нас с тобой урок.

Кошка подошла к двери и выжидающе обернулась.

И Рита, шатаясь и не помня себя, пошла за ней – древней богиней, или своим сумасшествием. На ватных ногах, в мятой футболке, с распухшим от слез лицом. Но пошла.

* * *

Двор встретил родными звуками – лаем, мявом, звоном мисок о сетку. Зевс лаял басом, котята запищали фальцетом. Вечер загустел до синевы, над лесом висел ломоть луны, и первые комары уже пробовали воздух на звук. Рита шла вдоль вольеров, и головы поворачивались за ней, как подсолнухи.

Пахло скошенной травой и остывающей пылью. Девушка растерянно посмотрела на Джоконду, восседающую на любимом пеньке, и вспомнила, что ей нужно выдать лекарство, как и Жучке, как и еще нескольким подопечным.

– Вот блин! – она хлопнула себя по лбу. – Лекарства! Я же им лекарства не дала! Джоконде капли и таблетку растолочь, Жучке антибиотик, еще же сегодня Хэппи нужно от глистов повторно, и…

– А вот и не нужно, – раздался за спиной кошачий голос. Самой кошки слышно не было: ее лапы не издавали ни звука на траве. – Точнее рыжего да, обработай, но на счет дворняги… подойди и просто погладь ее.

Рита замерла, обернулась.

– Это ерунда…

– Делай, – приказала Клеопатра.

Рита, думая что делает полнейшую ерунду, от которой все же не будет хуже, открыла вольер и подошла к пеньку. Ладонь коснулась шерсти Джоконды, сиамка, не особо любящая, когда к ней подходят первыми, удивленно, и как всегда, осуждающе, посмотрела невидящим взором. Но ничего не изменилось. Только обычная кошка, под обычной рукой. Рита почувствовала, как подступает раздражение. Смесь горя и усталости.

– Либо ты, либо моя психика, я не знаю, кто из вас, но меня явно водят за нос. Беспощадно троллят и скамят!

– Никто тебя никуда не водит. Взгляни на Джоконду внимательно. Нет не так, ты спешишь, – абиссинка подскочила ближе, нетерпеливо фыркнула – смотри глубже. Ты просто гладишь. А надо – лечить. Это разные действия, хоть и выглядят одинаково. Взгляни на нее внимательно. Да нет же, не так! – хвост дергался, как у учительницы указка. – Ты смотришь на нее. А надо – внутрь нее. Вглубь.

– Для того чтобы увидеть ее изнутри нужен рентген.

– Как ты не понимаешь? Теперь ты сама рентген. – Кошка села и выровняв голос, стала проговаривать каждое слово медленно. – Смотри внимательнее, думай о том, что хочешь увидеть ее боли. Пока ты не освоишь дар, ты не сможешь все видеть, просто бросив взгляд, тебе нужно применять усилия. Это как мышца – сначала тяжело, потом само.

Рита подчинилась, вновь посмотрела на Джоконду и закрыла глаза на секунду. Вдохнула запах кошачьей шерсти и дерева.

"Родная моя старушка, – подумала она. – Покажи мне, где болит. Я хочу увидеть и помочь тебе".

Когда Рита открыла глаза, мир изменился.

И то ли этот шепот, то ли желание помочь – но что-то сработало. Вокруг мутных глаз Джоконды и на впалом животе появилось красное свечение. Неяркое, глубокое, тревожное – как угли под золой. Оно не отражалось ни на сетке, ни на траве. Оно было не снаружи. Оно было – Рита поняла это сразу, всем существом – внутри, и просто просвечивало теперь для нее насквозь.

– Что… – Рита моргнула. Свечение не исчезло. – Клео. Я вижу. У нее красное. Глаза и живот. Но… Почему у нее красные глаза, как у демона? – вдруг ужаснулась она.

– Так подсвечены критические болезни, и ты их теперь видишь, – будничным тоном экскурсовода озвучила очевидное Клеопатра. – Глаза и желудок, как твой айболит и говорил, только ему для этого нужны были анализы за три тысячи двести. Теперь погладь ее, да не так как в прошлый раз. Нужны усилия, нужно желание помочь.

– Погладить, – повторила Рита.

– Погладь. Ты два года это делаешь с чужими животными. Считай, у тебя большой опыт.

Рита даже не поспорила по привычке о том, что в ее вольерах нет чужих животных. Чувствуя себя героиней очень странного сна – из тех, где споришь с мебелью и это кажется логичным она вновь подчинилась инструкциям говорящей кошки. Джоконда же повернула к ней слепую морду с красными углями вокруг глаз. И, глядя на это тление под кожей девушка приблизила руку к кошке, с мыслью "бедная моя, прости, что не дала днем лекарство и не предупредила Леру, тебе, наверное, больно".

Из ладони полился золотистый свет. Золотистый – не как метафора, а как мед, как утренний луч сквозь банку с облепиховым вареньем. Он стекал с ее пальцев легко и естественно, как вода, и не падал на землю, а тянулся к Джоконде, впитывался в нее точно туда, где тлело красное. Каким-то неизвестным внутренним органом девушка чувствовала тепло, перетекающее из нее в кошку. Свечение вокруг глаз зашипело, беззвучно, но Рита чувствовала это, как шипение стало гаснуть, растворяться в золотистом свете, словно угли под дождем. Красное в животе съежилось, побледнело, и тоже растворилось. Сама Джоконда на несколько мгновений стала полупрозрачной, мерцающей, словно вылепленной из того же золотого света, а потом мерцание погасло, и на пеньке снова сидела обычная кошка.

Никаких золотистых или красных свечений, вокруг органов и глаз. Все стало обычным. Кроме одного. Джоконда подняла голову и посмотрела на Риту. Не повернула морду на звук, как поворачивала на протяжении года, который провела в вольере. Именно посмотрела. Глазами – ясными, чистыми, глубокого синего цвета, без единого следа мути. В глубине зрачков отражалось оранжевое небо

Осмысленно и внимательно Джоконда оглядела Риту с ног до головы, впервые в жизни увидев человека, которого столько времени слушала и обоняла, – потом перевела взгляд на собственную лапу, на пенек, на закатное небо над забором. Осмотрела все это хозяйским взглядом, медленно. И моргнула.

Осуждения в ее глазах больше не было. Было лишь изумление.

– Как это вообще… – прошептала Рита, глядя на свою ладонь. Секунду на ней еще дрожали золотистые искры, как млечный путь на небе. И пропали, рука стала обычной. Ладонь как ладонь. Царапины, оставленные Куско на память, мозоль от лопаты. – Что это такое?

– Твой дар, – ответила Клеопатра, она уже сидела на перилах крыльца, вокруг нее вился легкий золотой туман. – Теперь ты можешь видеть болезни и лечить их касанием. Правда, на людей это не распространяется.

И тут – сквозь звон в ушах, сквозь невозможность происходящего до Риты дошло. По-настоящему дошло, во всей полноте. И изумление внутри мгновенно, со свистом, сменилось другим – горячим и горьким чувством утраты. Матильда. Малышка, прожившая с именем лишь несколько часов. Девушку затрясло от негодования, обиды и злости.

– Но почему только сейчас? – она развернулась к кошке, голос срывался – Сутки! Одни сутки, Клео! Вчера вечером! Если бы ты дала мне это вчера, я бы могла спасти Матильду! Я бы просто провела рукой, и она бы… она бы сейчас…была тут!

Клеопатра выслушала это, не моргая, но все же раздраженно сузив глаза. Потом ответила – и в голосе ее не было ни капли раскаяния, зато отчетливо звякнула ревность.

– Во-первых, я эту твою Матильду в глаза не видела. Даже не обнюхала хотя бы, как этих всех твоих найденышей. Абсолютно незнакомое мне существо. – Хвост дернулся. – Во-вторых, скажу тебе честно, смертная, и запомни это раз и навсегда: мне плевать на всех животных этого мира. На всех этих твоих Батонов, Пельменей и Терминаторов. Я богиня, а не общество защиты. Я сама по себе. – кошка спрыгнула с перил, подошла вплотную, задрав к Рите свои золотые глазищи. – Но мне не плевать на слезы человека, который отдавал последнее, чтобы спасти меня. Который ел гречку, чтобы я ела курицу. Который вчера рыдал наверху так, что у меня, у меня! Видевшей, как горят библиотеки и тонут царства, что-то дернулось внутри. Ясно тебе? Ты получила не тот дар, который спас бы кого-то вчера. Ты получила тот дар, в котором нуждаешься сама. Который сделает так, чтобы ты больше никогда не стояла бес-по-мощ-ной. – Она выговорила Ритино же слово по слогам, точно так же, как девушка выла его в подушку. – Вот и вся моя мотивация. Можешь быть недовольна. Богини привыкли к неблагодарности.

Рита стояла посреди двора – зареванная, в мятой футболке, с ладонью, из которой пару минут назад лился свет, – и смотрела на свою кошку. Тем временем на пеньке Джоконда с восторгом ученого разглядывала первую в своей новой жизни моль. Подул ветер, потянуло скошенной травой и тем самым приятным дачным летним вечером. Где-то у бабы Зины ворча укладывались куры.

Девушка вздохнула. Принимая, что слова кошки имеют свою правду, логику и вес. И вдруг поняла.

– Что же это значит… – сказала Рита медленно. Злость уходила, а на ее место поднималось что-то огромное, чему она пока не знала имени. – Я теперь что… ветеринар?

Клеопатра посмотрела на нее уже более мягким взглядом. И засмеялась. Этот звук действительно был смехом. Не "мрп", не мурчание, не что-то, что можно списать на кошачьи звуки. Она засмеялась по-настоящему – низким, бархатным, довольным смехом существа, которое словно бы три тысячи лет ждало возможности выдать эту шутку.

– Ветеринар от бога – но абиссинка тут же посерьезнела и добавила, сузив глаза и воззрившись куда-то в небо – и вообще, если бы кто-то писал об этом книгу, было бы правильно ее так и назвать. Ветеринар от бога. Чтобы в названии было и о волшебной ветеринарии и о божестве, которое сделало ее возможной.

– Ты это кому? – Рита тоже задрала голову, но наверху никого не увидела, даже птиц.

– Да так, это я просто. Просто так.

– Хочешь сказать, Джоконде больше не нужно лекарство?

– Не нужно.

– Здорово! Оно может подойти другим больным…

– Разве ты не поняла? Больше не нужно никому никакого лекарства. Ты – лекарство.

И где-то за лесополосой, соглашаясь с кошкой, прошуршала последняя электричка.

Если у Риты и не загорелись глаза красным, как у Джоконды, то точно загорелись восторгом и радостью. Первым делом она рванула к Жучке. Дворняжка завиляла хвостом, и встретила ее у входа в вольер восторженным старушечьим томлением. Рита присела и погладила ее по седеющей голове, по спине, по бокам.

Но опять ничего не получилось. Жучка блаженствовала, но исключительно от факта поглаживания.

Рита гладила еще минуту. Потом еще. Потом выпрямилась и посмотрела на Клеопатру с накопившимся раздражением человека, у которого сегодня умер уже ставший любимым щенок, у которого заговорила кошка, засветилась рука и который очень, очень устал.

– Ты спешишь, не сосредотачиваешься. Даже если в тебе горит желание, то этот огонь надо перевести в тепло, в свет, а не оставлять истеричным пожаром.

Рита сосредоточилась на мыслях о здоровье собаки и осмотрела ее. Постепенно стали проявляться светящиеся красным места, много, много красных мест внутри. Да и почти весь скелет Жучки светился красным.

Девушка достала телефон, лихорадочно погуглила собачью анатомию и обнаружила, что у нее болит примерно все: и желудок, и кишечник, и печень и мочевой пузырь и кости, и конечно же, зубы и десны. Рита ахнула и чуть не села на пол вольера. Как эта бедная собака вообще живет с таким набором болячек?

Она набрала воздуха. Посмотрела на Жучку – на ее мутные глаза, на седую морду, на все это тлеющее внутри красное, которое собака носила в себе молча, изо дня в день, встречая каждое утро вилянием хвоста. И внутри поднялась не истерика – нет. Поднялась тоска. Теплая, тяжелая, простая: "Сколько же ты терпишь, девочка. Сколько же вы все терпите, и никогда не жалуетесь, и еще меня утешаете".

И у девушки стало получаться: свет пошел из ладоней еще до того, как Рита коснулась Жучки. Свет заполнял организм собаки постепенно, участок за участком, перекрашивал красное в прозрачное, а после этого любой свет исчезал, оставался просто обычный участок обычной собаки. Жучка не испугалась. Наоборот: она осторожно легла, устроила морду на колене Риты и тихонько, тоненько поскуливала – не от боли, девушка это чувствовала ясно, а так, как скулят от облегчения, которого не ждали.

Лечение шло долго. Пять минут, семь, десять. Когда погасла последняя красная точка, на правом бедре, Рита отняла руку. Жучка лежала с закрытыми глазами и дышала глубоко и ровно, как дышат во сне молодые собаки.

Девушка встала, пошатнулась. Двор качнулся, как палуба, в ушах зазвенело, к горлу подкатила легкая тошнота, будто она не собаку гладила, а разгрузила машину корма.

– Эй! Ты поосторожнее. Имей в виду, что тратишь на это не только волшебную, но и свою энергию. А я напомню, сегодня в твоем организме не было даже кофе. А сейчас выбрала очень больную собаку, и стерла почти все последствия старости, а не какой-то там желудок и глаза подлечила. Тебе нужен отдых.

Но Рита уже прилипла взглядом к Батону.

Она даже не поняла, когда включилось это новое зрение – оно теперь, кажется, включалось само, стоило посмотреть на животное чуть дольше и чуть теплее. Внутри большого рыжего пса виднелись мелкие красные точки в животе, тусклые следы старых переломов вдоль ребер и в передней лапе – она помнила эти переломы, она подбирала его с ними на обочине…

И голова.

В голове у Батона горело бордовое. Не красное – темнее, гуще, тяжелее. Оно не тлело, как старость Жучки, и не пульсировало, как желудок Джоконды, и не напоминало тлеющие угли. Оно просто стояло там плотным сгустком, как грозовая туча, застрявшая в черепе.

– У него что, болен мозг? Опухоль? – проигнорировала совет кошки Рита.

– Ну, у меня нет твоей силы, не могу сказать, – протянула кошка, бросила взгляд на Батона, вздохнула, добавила – если речь о нем, то это болячка не совсем физическая. Понимаешь?

– Это как?

– У тебя завтра психолог, верно?

– Верно.

– Что он лечит?

– Душу, травмы, страхи, больные мысли.

– Если бы тебя просветил тот, кто имеет такие способности, как у тебя, но в отношении людей, он увидел бы то же, что ты видишь у Батона. Это не мозг больной, это больные мысли, воспоминания, страхи.

– Ты знаешь, что с ним было? Можешь с ними говорить? – Рита обвела рукой вольеры. Весь свой двор, все тридцать душ.

– Я тебе не полиглот и не переводчик! – обиделась кошка, и тут же смягчилась – Но кое-что скажу. В основном их мысли это – "я хочу есть" "я люблю есть" "обожаю хозяйку" "почеши меня” “погладь меня", все примитивно, можно продолжать бесконечно. Но то, что происходит с ним. При виде пакетов… Я сама почти физически чувствую его боль и ужас, потому всегда убегаю, стоит ему столкнуться с этим шуршащим предметом. Его мучали этими самыми пакетами, точно знаю, что он очень настрадался. Но я не знаю, что именно с ним происходило. И, если честно, не хочу знать.

Не говоря ни слова, Рита перешла в вольер Батона, резко упала на колени. Огромный пес тут же подошел, обнюхал и начал лизать ее лицо, только спустя минуты Рита поняла, что он слизывает ее слезы.

Внутри все горело ужасом и болью, она думала о том ЧТО можно сделать с этими чертовыми пакетами такое, чтобы животное потом сходило с ума от их вида, и одновременно боялась догадаться или понять. Девушка начала гладить Батона по шерсти, смотря, как тают под светом ее рук маленькие красные последствия множественных переломов, как пропадают маленькие рубчики на бедрах в тех местах, где пришлось вынимать осколки, и не могла перестать плакать. Золотой свет тек из рук сам, она не прилагала никаких усилий. Только вот бордовая туча в его голове не двигалась. Свет обтекал ее, как вода обтекает камень.

Батон уткнулся лбом в ее голову, тяжело, доверчиво, и тихонько заскулил.

– Миленький мой, родной, любимый – всхлипывала Рита, – я боюсь даже представить то, что с тобой могло происходить, мне так жаль, так жаль что я не забрала тебя до всего этого, прости меня за это, мне так жаль, Батончик… – Рита гладила его по голове, по красивым висячим ушкам – одному из доказательств его родства с золотым ретривером, улыбалась, а в рот стекали соленые потоки, – ты должен был жить с любящими тебя людьми, должен был быть любимцем всей семьи и важным другом для какого-то очень счастливого ребенка, ты не должен был пережить то, что пережил… Все в твоей жизни должно быть по другому…

Свет лился и лился. Бордовая туча стояла. Рита гладила и шептала, шептала и гладила, вливая в пса все, что в ней было, – свет, тепло, жалость, любовь, месяцы ежедневного "доброе утро, трус ты мой любимый", – и в какой-то момент ей показалось, что край тучи дрогнул. Или не показалось. Она потянулась туда всей собой, вложила усилия всего своего естества – еще, еще немножко, ну же…

* * *

Рита открыла глаза и обнаружила себя лежащей на спине в вольере Батона. На небе уже кто-то рассыпал горсточку звезд, которые Рита видела почти каждую ночь, с момента переезда в Ромашково.

Жучка и Джоконда, вольеры которых она забыла закрыть, были рядом. Теперь уже зрячая сиамская кошка лежала на груди, мурчала, вибрируя всем телом, аккуратно сложив лапы, и смотрела ей в лицо в упор – изучающе, как врач в палате. Справа, привалившись теплым боком, пристроилась Жучка и мерно, старательно лизала Ритину руку. Рядом сидел явно озадаченный Батон, поскуливал.

Заметив, что Рита очнулась, он вскочил, завилял хвостом и начал радостно кружиться вокруг своей оси. Как щенок. Как самый настоящий беспечный щенок.

– Я говорила тебе притормозить и отдохнуть, ты вырубилась почти на час! – голос Клеопатры был ворчливым, но в нем слышалась нотка беспокойства, кошка откровенно недовольно смотрела на Джоконду, и не подумавшую вставать с нагретого места – Сегодня больше никого не лечи, это первый день. Тебе нужно научиться расходовать силу правильно и пользоваться ею без вреда себе. Только разве что вон у того котенка что-то странное с животом, даже я вижу, что он вздут. Но это быстро, и это последнее. Последнее, я сказала!

Рита осторожно повела головой, чтобы рассмотреть вольер напротив. Посмотрела на своих подопечных, которых вопреки всему прятала в день открытых дверей. Они совсем маленькие и впереди у них еще множество шансов, в отличие от тех же Лели и Коли, которых все же забрали, да и того же достаточно взрослого Компота.

В вольере напротив жил табун котят, вся мелочь возбужденно каталась клубком – все, кроме одного. Оладушек лежал в стороне, свернувшись тугим калачиком, и мелко вздрагивал. Вчера с ним ничего подобного не было. Риту кольнуло знакомое, противное чувство вины: пропустила. За всеми сегодняшними чудесами – пропустила.

Она села – двор качнулся, но устоял, – кое-как поднялась и первым делом развела по местам свой лазарет. Джоконду, которая покидала ее грудь с явной неохотой, Жучку, которая на прощание еще раз лизнула руку. Потом взяла на руки Оладушка. Котенок был горячий и тяжеленький, живот его в новом зрении мерцал красным – ровным, наливным. Она водила ладонью по вздутому животику, золото текло тонкой струйкой, и попутно гадала вслух:

– И что же это у нас? От глистов ты обработан… Запор? Переедание? – Она вздохнула. – За вами же не уследишь. Налетаете гурьбой на все подряд, в лотки друг к другу ходите, попробуй пойми, кто сколько съел… кто сколько раз в туалет сходил. Расселять, что ли, надо.

И тут Рита обернулась на Батона.

Пес стоял у сетки и смотрел на нее. Обычный вечерний Батон. Рита вгляделась – усилием, вглубь, как учила богиня.

Ничего. Вообще ничего не светилось. Ни красных точек в животе. Ни следов переломов.

Ни бордовой тучи.

– Это что, Батон теперь… не болен? – робко спросила Рита, посмотрев на Клео с надеждой, и неглядя, машинально водя ладонью по вздутому животику Оладушка. Золотой свет впитывался, красное гасло.

Оладушек в ее руках вдруг шумно, совершенно неприлично для своего размера отрыгнул воздух, изумленно мяукнул и завозился: пусти, там братья с сестричками, там интересно.

– Мне откуда знать, не у меня рентгеновский взгляд.

– Но ведь он не светится, значит, все?

– Значит, все – подтвердила абиссинка, – а еще именно "значит, все" подумал Зевс, когда сделал лужу.

Девушка посмотрела в вольер Зевса, он виновато сидел в дальнем углу, а в другом углу, поближе, были последствия того, что она вовремя не выгуляла и не покормила животных.

– Ох ты ж… – Рита выпустила повеселевшего Оладушка к его банде и взялась за работу.

* * *

Работа – вот что всегда возвращало ее на землю. И сейчас, после дня, в котором были смерть, богиня и чудеса, земля возвращалась через самые простые вещи.

Вечерний выгул вышел длинным и странно счастливым. Да и, по правде, ночным, а не вечерним. Синева уже загустела окончательно, над лесом взошла луна – желтая, в полщеки, – и тропинка вдоль опушки лежала в ее свете, как выцветшая лента. Первой гуляла Жучка – и Рита всю прогулку не могла отвести от нее глаз. Старая собака шла не своей всегдашней шаркающей походкой, а бодро, пружинисто, дважды – Рита не поверила глазам – перешла на рысь и один раз попыталась погнаться за ночной бабочкой.

Где-то в глубине леса размеренно, сонно поскрипывала какая-то птица, вокруг витал лесной, влажный запах.

– Ты только не молодей слишком резко, – попросила Рита, глядя, как Жучка азартно раскапывает мышиную нору. – А то люди спросят, что я с тобой сделала. А мне нечего ответить. Мне, честно говоря, самой страшновато.

Потом гулял Зевс – прощенный за лужу и потому особенно ликующий. Потом Батон. Зевс словно почувствовал, что если он полезет к Батону с дележкой территории, то теперь битву можно и проиграть, потому даже не пытался задирать рыжего пса, проходя мимо его вольера.

С Батоном Рита дошла до опушки и – решилась. Достала из кармана худи припасенный целлофановый пакет, тот самый, страшный, шуршащий. Сердце у нее колотилось, кажется, громче, чем шуршал пакет.

Батон повернул голову на звук. Посмотрел на пакет. Понюхал воздух.

И зевнул.

Во всю пасть, с подвыванием, с финальным клацаньем – зевнул на заклятого врага всей своей жизни и отвернулся изучать пень, в котором явно происходило что-то более интересное.

Рита стояла на опушке, прижимала к груди пакет и ревела в голос – второй раз за вечер, уже неизвестно который раз за день, но теперь совсем, совсем по-другому.

Вернувшись, она наконец-то накормила всех – "симфония" по случаю позднего ужина исполнялась в сокращенной, но пылкой редакции, – сменила воду, почистила лотки, подсыпала наполнителя. Двор постепенно стихал: брякнула последняя миска, вздохнул в будке Батон, устраиваясь. В кошачьих вольерах шла тихая возня отбоя. Запах каши в этот вечер сменился запахом корма, опилок и ночной влагой.

– Сегодня же приготовлю вам кашу, вкусную, наваристую, – клятвенно пообещала девушка и двинулась в сторону крыльца, с которого за ней нетерпеливо наблюдала совсем не любившая ожиданий абиссинская кошка.

Над СНТ Ромашково стояла та особенная августовская тишина, в которой слышно, как на трассе за лесом идет одинокая фура.

Только тогда, присев наконец на ступеньку крыльца, чтобы передохнуть на свежем воздухе, Рита увидела в телефоне пропущенные звонки. Мама. Двенадцать штук. И десять от папы. Звонки были в течение всего дня. А она даже не заметила их, в возбуждении хватаясь за телефон, чтобы погуглить анатомию собак.

Почти одиннадцать вечера, последний звонок был десять минут назад.

Она долго смотрела на экран. И кляла свой постоянно выключенный звук. А еще ощущала себя на месте ветеринара, которому сегодня пришлось звонить ей, Рите, с той новостью, которую сейчас предстояло сообщить маме. Потом набралась смелости и позвонила.

– Мам. Привет…

– Дочка! Ты чего трубку не берешь? Мы изволновались все! Отец вбивает в навигаторе твое Цветочково и не может найти. Забралась в глушь, которой даже на карте области нет…

– Ромашково, мам.

– Ох, точно – мама замолчала, вздохнула. Рита знала, что мама не решается задать вопрос. Потому ей придется брать на себя в этом разговоре ведущую, взрослую роль. Ведь в потере животных Рита точно была опытнее и взрослее.

– Мам… Матильда не выжила. Это имя, я его дала тому щенку. Ночью, после операции ее не стало. Врачи сделали все, я… мы не успели просто, слишком поздно ее нашли. – Она слушала, как мама тихо ахает и зовет отца, и говорила дальше, ровно, только пальцы свободной руки теребили шнурок худи. – Нет. Нет, мам, вы все правильно сделали. Вы ее услышали. Она покинула мир не одна в кустах, а после того, как за нее боролись, о ней позаботились. В конце концов, последние часы она провела под обезболом. Это… это важно, поверь мне, я знаю, что говорю.

Мама говорила долго. Про то, что папа расстроился и весь день завтра промолчит. Про то, что она теперь понимает, "как ты там с этим живешь, Риточка". И потом, осторожно:

– Риточка, может, приедешь к нам? Посидим, поговорим. Или… хочешь, мы сами к тебе приедем? С папой. Посмотрим наконец, как ты там устроилась. Твоих… всех посмотрим. Клепочку навестим, какая-никакая, а она наша внучка. И мы просто уже хотим тебя обнять.

Рита отняла трубку от уха и секунду смотрела на нее. За два года – ни разу. Ни единого раза мама не предлагала приехать в приют, настаивала на встречах только на их, родительской территории.

– Приезжайте, – сказала она. – В среду? В среду я после обеда свободна… ну, относительно. Я вам всех покажу. У меня, между прочим, есть пес, который наполовину золотистый ретривер. Папе понравится, я помню, когда еще была маленькая, он хотел такого пса. Да в квартире так и не решился заводить.

Договорились на среду. Рита посидела еще, глядя на темные вольеры. Потом пошла в дом, первым делом поставила вариться обрез и куриные шеи на бульон для каши. Разогрела остатки супа бабы Зины – последние, со дна банки, самые густые, – и съела их прямо у плиты, стоя, с хлебом, чувствуя, как с каждой ложкой возвращаются силы, вытянутые сегодняшним золотым светом.

Клеопатра получила свой поздний гастро-ужин и снизошла до него без комментариев. Кошка была необычно молчалива, хоть и находилась рядом с Ритой. Когда каша уже была почти готова, абиссинка все же высказала то, о чем думала все это время.

– Женщина, младше меня на несколько тысяч лет, назвала меня, древнюю богиню, внучкой. Это совершенно… неправильно.

– Так ты слышала разговор?

– Конечно слышала, я же не глухая. Какая же все-таки ерунда…

– Так ты же сама звала себя моей доченькой, ну, когда звучала только в голове.

– Это другое, это ты приучила. Шептала постоянно "доченька моя" "доченька" вот я и… привыкла.

– Разве тебе неприятно то, что мама сказала?

– Приятно, – ответила кошка, после минутного раздумья, и все же сузила глаза – сокращение "Клепочка" звучит оскорбительно для моего царственного имени. Мне это не нравится.

– Привыкай, бабушки часто дают смешные прозвища внукам.

* * *

Уже в постели, с ноутбуком на коленях, Рита сделала последнее дело этого невозможного дня: открыла объявления приюта.

Нашла Джокондино: "…пожилая кошка, слепая, хронические проблемы с ЖКТ, ищет самые терпеливые руки…" Стерла. Напечатала: "Сиамская кошка восьми лет, спокойная, невероятно мудрая. Без проблем со здоровьем. В корме ограничений нет, но важно выбирать качественный, как и для любого питомца." потом подумала и добавила, улыбаясь: " Смотрит в душу прекрасными синими глазами".

У Батона убрала "панически боится пакетов" и "последствия множественных переломов", оставив: "Большой, добрый, воспитанный пес. Любит нюхать пеньки во время прогулки. Мечтает о семье с детьми".

Телефон дзынькнул почти сразу. Потом еще раз. Люди, листающие объявления ночами, – особый народ; за десять минут пришло три сообщения с вопросами о породистой благородной Джоконде и одно – "а песик с висячими ушками еще у вас?".