Текст книги "Приют повышенной волшебности (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Последняя гостья – женщина за пятьдесят, тихая, все это время просидевшая с чаем и пирогом бабы Зины, – уже прощалась у калитки, когда вдруг замерла, глядя поверх плеча Риты. На дом.

Девушка обернулась.

На подоконнике, в раме открытого окна, сидел Компот. Черный, пушистый после вычесывания, как туча. Он сидел столбиком и – Рита готова была поклясться, что он делал это нарочно, – прижимал лапку к стеклу. Театрально. С выражением. Как в финале мелодрамы.

Женщина рассмеялась, неожиданно молодо.

– Нет, ну вы посмотрите на него. Это же… это нечестно. Так нельзя с людьми. – Она покачала головой. – Я весь день себя уговаривала, что мне никто не нужен, у меня ремонт… А с судьбой не поспоришь, да? Если вот этого черненького пушистика можно – я его забираю. Прямо сейчас, пока не передумала. Вернее, пока он не передумал.

Началась радостная суматоха с оформлением, и на самом ее пике выяснилось, что переноски у женщины с собой нет. Запасная тканевая отдана с близнецами (что подтверждало версию о том, что их новые хозяева приезжали лишь посмотреть).

"Отдай ему мою личную, – раздалось в голове немедленно. Подозрительно немедленно и подозрительно щедро. – Она ему по размеру, этому дому – не по интерьеру, мне же – не по статусу".

Рита покосилась на Клеопатру. Кошка сидела на крыльце и смотрела на сборы Компота с выражением такого глубокого удовлетворения, что было ясно – если бы кошки умели паковать чужие вещи, она бы уже стояла у калитки с его узелком.

– Ты неисправима, – шепнула ей Рита, доставая с антресолей переноску.

"Я последовательна", – с достоинством ответила кошка.

Компот уехал с женщиной, которая всю дорогу до машины разговаривала с ним через сетку переноски. Денис Сергеевич уже давно забрал Кристину, Катя ускакала к себе, так и не сняв бейджик, расцеловав на прощание Жучку и Джоконду, девушка имела слабость к самым несчастным на вид животным. Покосилась и на Терминатора, но он, словно прочтя ее мысли, скрылся в глубине вольера, пятясь назад. Джоконда особо нежностям не обрадовалась, в отличие от Жучки. Двор опустел и сразу стал слышен по-другому. Шелест берез, куры бабы Зины, дальняя электричка.

Итог дня Рита подводила на крыльце, с кружкой остывшего чая, в состоянии усталого, звенящего счастья. Одна собака – Алиса. Четыре кота – Куско, Леля, Коля, Компот. Пять судеб. Пять плановых прививок и дегельминтизаций, которые уже будут делать новые хозяева за свои деньги, – бухгалтерская мысль, циничная и честная, но от нее легче дышалось. Посетители навезли гору корма, вкусняшек, игрушек. Лекарства из списка, опубликованного в посте и в чате, приехали почти все, главное – теперь хватает дорогущих капель для ближайшей обработки от паразитов. Батону новый дом не достался – но кто-то из гостей, тронутый рыжей мордой, купил и оставил ему новую и шлейку поводок, ярко-синие, красивые. Рита примерила обновки на Батона, и Батон немедленно приосанился.

– Красавец, – похвалила Лера.

– Жених, – подтвердила баба Зина, пришедшая за противнями. И добавила – как бы между делом, глядя куда-то поверх вольеров, тем особенным голосом, каким спрашивают о совершенно неважном: – А Зевса-то… Зевса не забрали, нет?

– Нет, – сказала Рита. – Зевс наш пока.

– А-а, – протянула баба Зина неопределенно. – Ну-ну. Наш так наш. – Она забрала противни, дошла до забора, и уже оттуда донеслось ворчливое и нежное – Балбес потому что. Кому балбес такой нужен… Разве что человеку с крепким хозяйством. И с опытом. И чтоб недалеко…

В тот же миг Зевс подлетел к сетке своего вольера и завилял хвостом, радостно и звонко лая, приветствуя любимого (Рите уже пришлось это признать) человека. Соседка скупо улыбнулась, порылась в кармане фартука, достала оттуда кусок мяса, от которого пахло невыносимо аппетитно, еще и размером с целую ладонь.

– Так, просто захватила, – она стыдливо скосила взгляд, – Завалялось. Можно ему?

– Можно, – улыбнулась Рита.

Она открыла дверь и позволила Зевсу произвести танец радости вокруг бабы Зины, последняя скормила ему мясо и потрепала по голове с хмурым и серьезным видом.

– Ну все, пойду, дел по горло – и косынка уплыла. Рита и Лера переглянулись.

– Это было то, о чем я думаю? – спросила Лера.

– Тс-с, – сказала Рита. – Не спугни. Не говори вслух.

Лера с Антоном попрощались и загрузились в многострадальный Матиз. Рита же заметила, что между парочкой волонтеров происходит что-то… интересное, вспомнила, что последнее время они почти всегда приезжают вдвоем, по крайней мере Антон без Леры ни разу не появлялся давно. А еще ночью она слышала, как их телефоны вибрировали в подозрительно постоянной очередности. Улыбнулась мысли, что приют соединяет не только человеческие сердца с хвостатыми, но и человеческие – с человеческими.

И тут девушка вспомнила, что ей пришло сообщение, телефон дзынькнул днем, в разгар суматохи, и был проигнорирован. Рита открыла мессенджер.

Тема, ее вроде как парень, то есть теперь, по всей видимости, бывший парень: "Нам надо расстаться. Я долго думал. Мне нужны нормальные отношения, где девушка проводит выходные со мной, а не среди собачьего говна. Без обид."

Рита перечитала. Посмотрела на двор – вычищенный, сияющий, пахнущий кашей и пирогами, проводивший сегодня пять хвостов в новую, счастливую жизнь. Посмотрела на Батона в синей шлейке. На Клеопатру, спящую в единственной клумбе, с флоксами – ухоженной лишь благодаря бабе Зине.

"Сам ты собачье говно", – напечатала она и отправила.

А после этого прислушалась к себе. Ничего. Ни на секунду, ни на йоту ничего не дрогнуло. Тема был из породы парней, которую она выучила наизусть. Сначала: "ты такая удивительная, я так восхищаюсь твоим делом", но только на конфетно-восторженный период. Потом, месяца через три, – "а может, в субботу без приюта?", а следом ультиматумы. Лучше уж беспородные и честные, чем такая порода. Она таких… нет, даже не терпеть не могла. Она их больше не чувствовала. Видимо, потому и перестала уделять ему внимание последние недели, понимала, куда поворачивают отношения. Рита отпустила четыре месяца с Темой без боли или огорчений. Организм выработал иммунитет.

А следом пришла мысль настолько практичная, что Рита фыркнула в кружку. Не надо теперь ломать голову, где взять денег на обещанную поездку в Нижний Новгород – "наконец-то провести время вместе". А билеты на поезд, уже купленные, можно сдать. Почти четыре тысячи. Реальных. Обратно на карту.

– Лишний груз с воза – кобыле легче, – сообщила она Клеопатре.

Клеопатра приоткрыла один глаз. "Никогда не понимала, что ты в нем нашла. От него пахло чужим котом и неуверенностью".

– Чужим котом? В нашем доме нет понятия "чужой" по отношению к животным.

"В основном неуверенностью" – Рита не знала запах неуверенности, но почему-то была уверена, что кошка права.

* * *

Маме Рита позвонила в восьмом часу, как договаривались, рассевшись на вновь сложенном после Антона диване, вытянув приятно уставшие ноги. Она ведь обещала отчитаться про «эти свои двери». Мама сняла трубку после первого же гудка, и голос у нее был не тот. Не проверочно-инспекционный. А растерянный.

– Риточка… А мы сами тебе звонить собирались. Ты только это… Мы с папой у озера гуляем, ну, где пляжик этот дикий, и тут. Рит, тут щеночек! Маленький совсем. Он в кустах лежит, скулит. Его… или ее, мухи облепили, Рит, прямо нехорошо облепили, я таких только в передачах видела. Мы не знаем, что делать. Папа говорит – может, в администрацию позвонить? А куда в субботу вечером позвонишь. Бросить не можем. Он же смотрит. Так жалобно смотрит, Риточка!

Рита уже стояла. Уже держала ключи. Свободной рукой шарила по антресоли – пусто, переноски нет, отдана с Компотом, – ладно, коробку, полотенце. Надо купить нормальное количество переносок, тоже мне приют, где было две переноски, а теперь ноль. Где только найти на них денег?

Она не брала собак. Это было правило, писанное кровью ее психологических травм. Кошки – ее фронт, собак она брала только самолично подобранных. Почему-то потерю собак Рита переживала особенно тяжело, их взгляд был таким… человечным, таким понимающим.

Но это были ее родители. Ее мама – та самая, "можешь хоть тридцать кошек, но на своей территории", – стояла сейчас над умирающим щенком у озера и не могла уйти. И позвонила ей. Не в администрацию, а ей. Впервые за два года мамин голос произносил слова "мы не можем бросить" – и это значило больше, чем все несостоявшиеся семейные обеды вместе взятые. Они признали то, чему она себя посвятила.

– Мам. Стойте там. Никуда не уходите. Мух отгоняйте, воды дайте, если пьет из ладони, по чуть-чуть. Еды не давать. Я еду, двадцать минут.

Пежо, свеже починенный, летел по вечерней трассе как никогда в жизни. Солнце садилось слева, било в глаза сквозь лесополосу. Свет, тень, свет, тень.

Родители стояли у кустов ивняка, на границе пляжного песка и травы. Папа размахивал над землей сломанной веткой, мама сидела на корточках, придерживая возле крошечной мордочки крышку от термоса с водой. Щенок был… Рита видела всякое за два года. Она умела смотреть. Она присела, отвела рукой траву и посмотрела.

Маленькая, девочка. Недель пять, дворняжка, палевая. Худая мордочка, но подозрительно вздувшийся живот. Осмотрела на предмет внешних ран, не нашла. Значит, надежда невелика.

– Мы гуляли просто, – частил папа сверху беспомощно, – а она скулила. Мы бы прошли, Рит. Мы бы прошли и не услышали, если бы ветер был сильнее.

– Но вы услышали, – ответила Рита. – Это главное. Все правильно сделали. Все.

Она завернула щенка в полотенце – та даже не пискнула, только задышала чаще, – уложила в коробку на переднее сиденье. Перекинулась с родителями еще парой фраз – какими, не запомнила. Запомнила только мамин дрожащий голос ей в спину, у самой машины.

– Риточка… ты же ее спасешь? Ты же умеешь.

– Я постараюсь, мам.

Круглосуточная клиника приняла коробку из ее рук через пятнадцать минут. Дежурный врач – молодой, незнакомый – размотал полотенце, посмотрел, и лицо у него сделалось рабочим.

– Так. Состояние критическое. Интоксикация, обезвоживание. Шансы… – он посмотрел на Риту и не стал врать – Шансы есть. Но небольшие. Оперируем?

– Оперируем.

– Оплата вперед, простите, порядок такой. Операция плюс стационар, реанимация, сутки…

Сумма была почти в точности та, что оставалась на карте: вчерашние шесть тысяч, оставшиеся после ремонта пежо, плюс утренние пожертвования наличными – около трех тысяч, плюс – Рита мысленно поблагодарила Артема первый и последний раз в жизни – будущие четыре тысячи за билеты, которые она тут же, в приемной, оформила к возврату. Но, когда придут деньги – неизвестно.

Оплатила часть наличными, часть купюрами. Посмотрела на остаток: сто двенадцать рублей. До зарплаты пять дней. Кредитка пустая. Платеж по одному из кредитов в понедельник.

В шоке от понимания положения обновила страницу банка.

Тридцать тысяч сто двенадцать рублей. Залезла в последние переводы.

"Даже не думай отправлять обратно, ты этим нас оскорбишь" от папы. Захотелось плакать от благодарности, отчаяния и облегчения сразу.

– Идите домой, – вывел ее из финансовых прерий ветврач. – Это надолго. Мы позвоним.

Позвонили в одиннадцатом часу. Рита схватила трубку моментально.

– Оперировали долго, – голос врача был уставший, ровный. – Пришлось чистить желудок и кишечник, там… в общем, много пришлось чистить личинок. Операцию пережила. Сейчас в стационаре, под капельницей. Она очень слабая, я не буду обещать. Ночь покажет. Утром позвоним и скажем, как она.

– Спасибо, – прошептала Рита. – Спасибо вам.

Ночь была длинная, как коридор клиники. Рита ворочалась, взбивала подушку, лежала на спине, глядя на скат мансардной крыши. Клеопатра не спала тоже – сидела в изножье, столбиком, неподвижно, как на посту. Кошка растерянно изучала странное поведение девушки, объяснение которому было где-то в человеческой голове.

– Ей нужно имя, – сказала Рита в темноту в третьем часу. – Понимаешь? С именем нельзя уходить. Это правило. Оно работает. С тобой сработало.

Клеопатра молчала.

– Матильда, – сказала Рита. – Смотри, как хорошо: Ма-тиль-да. Серьезное имя. С таким именем не уходят. С таким именем живут до шестнадцати лет, воруют со стола, находят любящую семью и играют с фрисби в парке.

Она лежала и видела перед собой глаза щенка – темные, огромные на исхудавшей мордочке, смотревшие из коробки без жалобы, с одним только тихим вопросом: а что со мной будет дальше? И где-то между тремя и четырьмя часами ночи решение пришло само, простое и окончательное. Она оставит Матильду себе. Не в приют – а себе. Будет постоянный товарищ, а точнее подруга Жучке.

Потому что Матильду нашли родители. Потому что мама сказала "мы не можем бросить". Потому что бывают знаки, которые нельзя не прочитать, и щенок, найденный твоими родителями в тот самый день, когда пять хвостов уехали в новые дома, – это знак.

– Будет жить в доме, – шептала Рита, уплывая наконец в мутный предутренний сон. – Ты потерпишь. Она маленькая. Вы подружитесь… ну, ты привыкнешь… ну, ты смиришься…

Клеопатра подозрительно молчала, сидела в изножье и смотрела на спящую хозяйку. Долго. До самого света.

* * *

Из клиники не позвонили.

Рита поняла это в восемь двадцать, посмотрев на телефон. Обещали утром. У клиник "утро" начинается в восемь. Молчащий телефон – это плохо, она знала это. Знание, купленное дорого, за два года и множество коробок. Молчащий телефон утром – это почти всегда одно. Но, может, все-таки, о ней забыли?

Она позвонила сама. Длинные гудки. Никто не взял.

Пять минут Рита сидела на кухне неподвижно, глядя на турку, которую забыла поставить. В ногах вилась Клеопатра, что совсем не свойственно ее царственному статусу.

Кошка несколько раз пыталась заговорить с Ритой в голове, но девушка была слишком погружена в переживания.

Рита даже не выходила до сих пор на обход. В выходные она кормила животных позднее, но все же сразу, как просыпалась.

Сегодня же просто задумчиво сидела, уставившись в одну точку. Без четких мыслей, с почти растаявшей надеждой.

Потом телефон все же завибрировал.

– Да.

– Доброе утро… – голос вчерашнего врача, и по первым двум словам уже все было ясно, потому что "доброе" утро так не звучит. – Мне очень жаль. Мы делали все возможное. В пять утра началась острая… – он говорил еще какие-то слова, правильные, медицинские, честные, и Рита слушала их, как слушают шум воды. – …остановка. Реанимировали, но… Мне очень жаль. Она не выжила.

Матильда. Имя не спасло ее.

– Сколько я должна за кремацию? – спросила Рита. Голос сработал сам, ровно, на автопилоте – тот служебный голос, которым она два года разговаривала с клиниками.

– Ничего не нужно, – сказал врач тихо. – Мы знаем, что это даже и не ваш щенок, знаем о вашей деятельности. Поэтому наша клиника возьмет эти расходы на себя.

Рита положила трубку. Посидела. Встала.

Дальше тело работало без нее. Тело вышло во двор, доковыляло до летней кухни, наложило последнюю кашу в ведро, взяло пакет с кормом. Разложило еду по мискам – симфония лая и мяуканья гремела вокруг, как из-за стены. Тело поменяло воду в мисках. Тело сходило с Жучкой до опушки и обратно, потом с Зевсом, потом с Батоном в новой синей шлейке, потом с Алисой… нет. Алисы больше тут не было, Алиса была в семье, у себя дома, с девочкой, которой понравились ее ушки. Тело постояло у пустого угла вольера. Тело вернулось в дом, поднялось по лестнице на мансарду.

И там, наверху, тело кончилось, и осталась просто Рита.

Она упала на кровать лицом вниз и зарыдала – сразу, без разгона, взахлеб. Она рыдала о Матильде, которая прожила с именем всего одну ночь. О ее глазах, виднеющихся из коробки. О маме, спросившей "ты же ее спасешь?". О Пирожке – был весной такой Пирожок, тоже коробка, наспех выпрошенная в ближайшем супермаркете, тоже клиника, тоже утренний звонок. О всех подобных коробках за два года. Слезы шли и шли, подушка мокла, а они шли, как будто прорвало что-то, копившееся месяцами за всеми "прорвемся" и "у меня стаж, я справлюсь".

– Хватит. Не могу больше… – бубнила Рита в мокрую подушку, и слова выходили распухшие, бесформенные. – Все… всех раздам… в хорошие руки, за год можно всех… и больше никого. Никогда. Ни одной коробки не открою… Потому что не в кредитах дело… и не в том, что я ем постоянно гречку да подачки, не в том, что я не сплю… я бы вообще не спала… а вот это. Когда ты готова на все, а сделать ничего не можешь. Когда ты бес-по-мощ-на… вот это самое страшное… я так больше не могу… не могу…

Никто не спорил с ней. Дом молчал. Только где-то на границе слуха, на самом краешке уплывающего сознания – она уже проваливалась в тяжелую, обморочную полудрему – возник звук. Мурчание. Низкое, ровное, огромное – гораздо больше, чем может выдать кошка весом три с половиной килограмма, – оно заполняло комнату, как вода, и в нем, как в воде, растворялись слова. Голос отличался от привычного, звучал не в голове, как всегда, а словно бы в самой комнате, отзываясь тихим эхом от скошенного потолка.

– Тише, маленькая. Тише. Ты сделала все. Она ушла с именем, в тепле, не одна – а это больше, чем дает этот мир многим… Спи. Спи и знай. Я ждала два года, чтобы убедиться, что ты моя избранная в этой жизни. Больше не жду. Спи, девочка моя. Теперь все будет иначе.

"Странный сон", – подумала Рита из последних сил. И уснула.

* * *

Зазвенел будильник, оповещающий о вечернем обходе. Резкий и требовательный. За окном свет был вечерний, низкий. Закат уже нависал над лесом. Рита села рывком, пытаясь отделаться от ощущения опухлости лица, словно она перед сном съела пять кило селедки. Сердце бешено колотилось, и ужас окатил ее раньше, чем вернулась память. Она проспала день. Прошел весь день. Обед. Она проспала дневную кормежку и выгул! Впервые, раньше ни разу, никогда…

– Не бойся, – послышался голос с подоконника. – Все сыты, кроме разве что меня.

Голос был низкий, бархатный, с царственной ленцой и очень знакомыми интонациями, отчего по спине прошел холодок. Теми самыми интонациями, которые Рита два года слышала у себя в голове и списывала на одиночество и живую фантазию.

Только сейчас он звучал в комнате. Вслух. Колебля воздух, как любой настоящий, всамделишный звук.

На подоконнике, в медовом вечернем свете, сидела Клеопатра. Хвост фирменно обернут вокруг лап. Глаза – золотые. Не "показалось-золотые", не "свет так упал". Золотые, как два маленьких солнца, и свет в них был свой собственный.

– Приезжала Лера, с Антоном между прочим, – продолжила кошка, ее губы не двигались, но звук был четким, объемным, заполняющим комнату – Стучали, звонили, до тебя было не дозваться. Ключи от калитки ты подруге то дала, а вот от дома нет. Покормили всех, кроме меня, я же тут, с тобой заперта. Каши, правда, не было – ты не сварила новой, – так что раздали корм. Собак выгуляли. Записку на крыльце оставили, волнуются. Перезвони им потом. Но сначала меня покорми. – Пауза. – Ты дышать-то будешь, или тебе открыть окно?

– Ты… – Рита сглотнула. – Ты сейчас…

– Разговариваю. Да.

– Вслух.

– Мы уже установили этот факт. – А дальше привычное, язвительное, звучащее раньше только в голове Риты. – Ты всегда так медленно обрабатываешь новости, или только по воскресеньям?

Девушка сползла с кровати и села на пол, почему-то казалось, что так надежнее. Мысли неслись табуном. Сплю. Крыша поехала. Перенервничала. Обезвоживание. Надо выпить воды и позвонить психологу, вот прямо в воскресенье и позвонить, пусть сеанс только завтра… Хорошо, что он завтра.

– Ты не спишь, не сошла с ума, и психолог тебе не поможет, она хороший специалист, но по другому профилю, – сказала Клеопатра, читая все эти мысли с оскорбительной легкостью. – Сядь удобнее. Разговор из тех, которые ведут сидя.

И Рита (а что ей оставалось?) села удобнее. На пол, спиной к кровати, лицом к подоконнику, как в детстве перед телевизором.

– Меня зовут не Клеопатра, – начала кошка. – То есть Клеопатра – тоже, мне нравится это имя, ты хорошо выбрала, у моей девочки есть вкус… Но Клеопатра – имя в этой жизни. А всего жизней у меня было… много. Я – воплощение богини Бастет. Да, той самой. Египет, храмы, кошки, вот это все, что вы, смертные, рисуете на сувенирах, безбожно перевирая пропорции ушей. Я не так сильна, как в те времена, когда мне носили жертвы и строили святилища. Вера измельчала, а мы, боги, питаемся верой… но кое-что я все еще могу.

– Ты… богиня, – Рита не верила своим ушам. – Моя кошка египетская богиня. Которую я кормлю гастро-кормом.

– И это отдельный разговор, – с чувством отметила Клеопатра. – Но позже. Слушай дальше. В каждом воплощении я могу сделать одну вещь. Одну-единственную, один раз. Одарить силой одного смертного. Понимаешь? Один дар на одну жизнь. Я ношу его в себе, как последнюю монету, и трачу… да почти никогда и не трачу. Смертные редко того стоят, уж прости за прямоту, я на вас почти пять тысяч лет смотрю. – Она помолчала и улыбнулась. Рита действительно видела на мордочке абиссинки нежную легкую улыбку. – Два года назад девчонка вытащила из грязи умирающего котенка. Котенка, который еще не был способен использовать свою божественную силу, и, по правде говоря, мог погибнуть. Девочка же потратила на котенка все, что имела. Еще и залезла в долги. Не спала ночами. Часами сидела с котенком в больнице. Держала на груди и говорила, что с именем нельзя уходить. Я решила посмотреть, что из этой девчонки выйдет. Этот котенок, если ты не поняла, – это я. Так вот. Я умею ждать, времени у меня много… Вчера ночью ты рыдала так, что было слышно, полагаю, в Дуате. И я решила, что хватит смотреть. Этот дар твой. Я отдала его тебе. Сегодня. Пока ты спала.

– Дар, – повторила Рита. Слова доходили до нее, как свет далеких звезд, с опозданием. – Какой еще дар?

– Себе я оставила лишь крошку силы, – Клеопатра, по своему обыкновению, проигнорировала вопрос. – Совсем немного, на мелкие расходы. Разговаривать с тобой вслух, надоело, знаешь ли, стучаться в твою голову, там вечно код и кредиты. Ну и еще на пару фокусов. Остальное в тебе. – Она поднялась, потянулась и махнула хвостом в сторону лестницы. – Идем. Такое не рассказывают. Такое показывают. К вольерам, смертная. Посмотришь на свой дар в деле. Но сначала покорми меня, а то как-то нечестно получается.