Текст книги "Приют повышенной волшебности (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

– А как назвала? – спросила Ларина.

– Клеопатра.

Кошка на столе повернула голову, отреагировав на свое имя.

– Ей идет, – сказал Дима.

– Она знает, – сказала Рита. – В этом главная проблема.

– Так, зоочас объявляю закрытым, – вклинился Андрей, но голос у него был не строгий, а умиленный. Рита знала, что он сам дома держал двух дворняг и на прошлый сбор скинул пять тысяч, попросив "только не объявлять об этом при всех". – По задачам все. Дима, напиши мне подробности в личку, Рита, после обеда созвонимся по твоей новой задаче, там надо обсудить. Всем плодотворного рабочего дня… и да, Рит, чуть не забыл. Видел, сбор совсем зачах в этом месяце у тебя. Мы тут с ребятами скинулись твоим хвостатым. Оля сейчас перевод отправит. Не спорь, это не тебе, это вот ей, – он кивнул на экран, где по-прежнему царила Клеопатра. – Твоему настоящему начальству.

Квадратики с коллегами погасли один за другим. Рита осталась сидеть перед своим отражением в темном экране. Пучок с карандашом, круги под глазами, хоть и не заметная в отражении, но расцветающая на сердце бесконечная благодарность коллегам, а на столе, уже видимая в отражении кошка, которая теперь смотрела прямо на нее.

– Что? – спросила Рита.

Клеопатра смотрела немного осуждающе.

– Из лужи, да. Извини за подробности твоей биографии. Из песни слов не выкинешь.

Абиссинка моргнула – медленно, снисходительно – и вдруг боднула ее лбом в подбородок. Крепко. Тепло. И ушла по своим делам, оставив Риту со странным чувством, что ее только что не то простили, не то поблагодарили, не то пообещали что-то.

* * *

Зевс не ошибся, на соседнем участке действительно маячила его любимая баба Зина. Завидев вышедшую во двор Риту, к забору подплыла сначала цветастая косынка, а следом ее владелица, кругленькая женщина семидесяти четырех лет, с трехлитровой банкой в руках.

Банка запотела. Из-под марлевой крышки на всю улицу Первую Садовую плыл запах куриного бульона. Плотный, золотой, бесподобный запах, от которого Батон встал в вольере на задние лапы, а Ритин желудок громко напомнил, что кофе – это не еда, что бы там ни утверждала айти-индустрия.

– Ритка! – Баба Зина перегнулась через забор в своем проверенном месте, где штакетина была пониже, банка была водружена на столбик забора между их участками. – Принимай! Супчику наварила, куда мне одной столько съесть. И вот – из-за спины явился сверток в газете, а теплый взгляд соседки зашарил по вольеру Зевса – шеи куриные, мне Толик-мясник отдал, собакам сваришь. Он тебе еще обрез оставил, зайдешь после обеда. Зевсика порадуешь кашкой понаваристей.

– Баба Зина, вы святая.

– Я практичная, – баба Зина передала банку через забор с ловкостью пограничного контрабандиста. – Когда твой Зевс гавкает – ко мне ни один жулик не сунется. Это ж сигнализация бесплатная! А сигнализацию надо кормить, это все знают… Ты сама-то ела?

– Ела, – сказала Рита.

– Кофе – не ела, – припечатала баба Зина. – Вон, щеки где? Нет щек. Я в твои годы, знаешь, какая была? Во! – она показала руками, какая. – А все почему? Суп!

Рита прижала теплую банку к животу. От банки шел жар и запах дома – не этого дома, а какого-то общечеловеческого, вечного, где всегда есть суп и кто-то, кто заставляет его есть.

– Спасибо, баб Зин. – и не удержалась – Вас канонизировать надо!

– Меня надо в санаторий, а не канонизировать, – баба Зина уперлась руками в бока и окинула хозяйским взглядом вольеры. – Ночью-то как твои, не шумели? А то Генриховна опять с утра по улице ходила. С блокнотиком.

Рита застонала.

– С блокнотиком – это плохо. Блокнотик – это к жалобе.

– К жалобе, – со знанием дела подтвердила баба Зина. – Она когда с телефоном – это в интернет пишет, это ничего, там ее никто в интернетах не читает. А блокнотик – это на бумаге сочиняет. В инстанции.

– Пятая жалоба будет. Или шестая. Я со счета сбилась. Приезжали уже, проверяли: все оформлено, все прививки, все документы. Санитарная зона соблюдена, только ваше согласие на большое количество животных требовалось – оно есть. Да и приют не до конца официальный, животные считаются просто моими. Сотрудников у меня нет, коммерческую деятельность не веду, только помощь принимаю.

Рита вздохнула, но подумала, что лучше уж такие "борцы" как Алевтина Генриховна, действует в открытую, воюет, в общем-то, честно. Чем такие, как Владимир Кузьмич, живущий вообще на другом конце огромного СНТ, который дважды подкидывал на участок Риты отравленное мясо. К счастью, она вовремя это замечала, никто из животных не пострадал. Но ей пришлось организовать постоянные вольеры и для кошек – и тем самым лишить их возможности свободно ходить по участку. Это было необходимо, несмотря на то что забор полностью исключал любую возможность кошачьего побега (разве что к бабе Зине) в том самом месте, что используется для передачи гуманитарной помощи голодающим айтишницам. Из-за Владимира Кузьмича Рите пришлось потратиться и на камеры, одна снимает зону снаружи около калитки, другая изнутри охватывает вход на участок, третья (на всякий случай) снимала вход со стороны леса, эти камеры подвели девушку к появлению кредитной карты, с которой она возится до сих пор.

– А ей не документы нужны, – мудро сказала баба Зина. – Ей война нужна. Скучно ей. Кот у ней и тот от скуки к тебе жрать бегает, вон, морда у него – во! Я слыхала, – она понизила голос до заговорщицкого– Генриховна теперь в область собралась писать. Про запах.

– Какой запах?! Как она может что-то чувствовать? Между нашими домами дорога, на которой две фуры могут развернуться! – Рита развела руками. – Баба Зина, вот вы рядом живете. Мой участок угловой, за домом лес, только вы в соседях. Есть запах?

– Есть, – честно сказала баба Зина. – Кашей пахнет и сеном. У меня у свекра в погребе хуже пахло, и ничего, сорок лет прожили. Ты, Ритка, не переживай. Пусть пишет. Бумага все стерпит, а мы поглядим, да посмеемся и по-своему сделаем. Ладно, побегу, у меня тесто. Супчик в холодильник поставь, там лапша домашняя, смотри, а то разварится.

И косынка уплыла за забор, оставив после себя банку, сверток и ощущение, что мир, в общем-то, добрее, чем кажется по утрам.

* * *

День потек своим чередом, но зато теперь в сытости.

Рабочие задачи на мониторе (второй Рита отключила, чтобы привыкать работать с одним: мысль о необходимости продать технику укоренилась в ее голове) переписки с волонтерами и ведение страницы приюта – в телефоне.

Днем приехала волонтерка Лера, студентка ветеринарного института. Первым делом помогла Рите вычесать, точнее, попытаться вычесать Куско, рыжего пушистого полугодовалого котенка, который не давал приблизиться к своим колтунам на хвосте и боках, приносящим ему немалую боль. Вычесать не удалось, к счастью, у Леры с собой была специальная машинка для бритья животных, колтуны пришлось выбривать, несмотря на горловой ор кота, которым он перепугал остальной кошачий народец. Из процедуры девушки вышли взлохмаченные, с расцарапанными руками, а Куско – с почти лысым хвостом и полулысыми боками. Зато когда шерсть отрастет, котенок на фото будет выглядеть красивее, а значит, быстрее найдет постоянный дом.

После этого пришлось вернуться к работе, а Лера выгуляла собак и раздала обед всем хвостикам. Кроме Компота и Клеопатры, обитающих в доме – их Рита покормила сама, стараясь не замечать недовольства кошки нахождением в доме конкурента.

Как и договаривались ранее, Лера повезла Жучку на осмотр. Как и ожидалось, ветеринар сказал, что Жучке с ее кашлем нужны антибиотики второго ряда. Стоят три тысячи. С утра у Риты на карте оставалась тысяча двести рублей до зарплаты, которая должна была прийти через неделю. Кредитная карта и кредиты, которые приходилось брать на обустройство приюта и лечение животных, жрали почти шестьдесят процентов зарплаты, которая раньше казалась Рите огромной. Но теперь, днем у Риты целых пятнадцать двести, коллеги скинулись по две тысячи, и лечение Жучки теперь не казалось таким страшным финансово, лекарства купили сразу, и Лера уже дала ей первую дозу, после чего уехала.

Завтра можно свозить Джоконду на осмотр. Даже если нужно будет что-то лечить или временно менять корм – теперь на это есть деньги.

– Черт, – сказала вслух Рита, обратив на себя внимание мирно дремавшей на подоконнике Клеопатры, кошка занимала свой любимый пост, и стоило Компоту даже попытаться приблизиться, тут же начинала шипеть, как змея – у меня же платеж по кредиту. Похоже, все-таки придется продавать монитор раньше, чем я думала…

* * *

В семь вечера Рита встретила женщину, приехавшую посмотреть на кошку Мусю. Кошке еще не было и двух лет, она была здоровая и молодая, бесподобного черепахового окраса. Попала Муся в «Лапки и хвосты» по объявлению в соцсетях: «Выгоняют со съемной квартиры, в новой не разрешают с животными», под постом были десятки комментариев из серии «Надо было думать, когда брали ответственность за животное», «Могли бы и продолжить искать жилье, где разрешат с кошкой, а пока у друзей придержать» и только один – Ритин «Напишите в личку адрес, я заберу.». Потому что в жизни может случиться всякое.

– Я подумаю, – сказала женщина, после недолгого поглаживания черепаховой красавицы. Рита с достоинством приняла поражение, они всегда говорили "я подумаю", и в половине случаев это означало "нет", а во второй половине – тоже "нет", но с чувством вины.

К десяти вечера обход и выгул собак были позади. Рита сидела на кухне под желтым абажуром, и смотрела фотоотчет, присланный новой хозяйкой одного из выпускников "Лапок и хвостов" – белоснежного пса Вениамина. На одной из фотографий Веня лежал пузом кверху, радостно улыбаясь (и да, Рита могла рассмотреть радостную улыбку собаки), а рядом сидела пятилетняя девочка, восторженно почесывающая это самое пузо. Вот бы вечность смотреть только на такие вещи, как этот доклад о счастливой судьбе некогда преданного хозяевами пса.

Но перед Ритой лежала тетрадь. И тетрадь требовала внимания. Обычная тетрадь в клетку, сорок восемь листов. На обложке было написано "Бухгалтерия", и это было самое смешное слово в доме.

Она выписывала столбиком: корм – столько-то. Наполнитель – столько-то. Анализы и лекарства Жучке – столько-то. Лекарства кошкам, проходящим лечение – столько-то. Ветклиника для Джоконды завтра – примерно столько-то. "Плановая дегельминтизация, которую необходимо провести через неделю, для всех обитателей приюта, кроме разве что недавно поступивших, обработанных вне очереди – сумма, на которую страшно смотреть.

Платеж по кредиту – через три дня. Внизу подводилась черта, и под чертой получалось число, при виде которого хотелось закрыть тетрадь и сделать вид, что математика – это просто гипотеза.

За окном стрекотали кузнечики. В вольерах было тихо – только изредка кто-то вздыхал, ворочался, брякала миска. Пахло остывшим двором, флоксами и супом бабы Зины, две тарелки которого честно составили сегодня Ритин обед и ужин.

Рита посмотрела на число под чертой. Потом на телефон. Потом снова на число.

Пенсионные накопления по индивидуальному плану в банке она сняла еще в прошлом году – все деньги, какие успели накопиться с восемнадцати лет, с того момента, как она открыла счет для негосударственного пенсионного обеспечения. Открыла, потому что тогда думала о своей дальнейшей судьбе, закрыла, потому что теперь думает о своих подопечных. Менеджер в банке долго объяснял ей, что это неразумно, что это ее будущее, и Рита кивала и думала о том, что будущее – понятие растяжимое, а корм заканчивается во вторник. Один кредит ушел на строительство дополнительных зимних вольеров. Еще один – на операции для трех собак, сбитых на трассе за одну страшную весеннюю неделю. Собак уже разобрали, а долг остался с ней.

– А может, ну его, – сказала Рита вслух. Тихо, пробуя слова на вкус, как пробуют подозрительное молоко. – Вот честно. Раздать в хорошие руки. Не сразу, постепенно, за год можно всех… Устроиться нормально. Спать до восьми. Съездить на море. Я не была на море шесть лет. Купить сапоги. Не резиновые.

Слова повисли в воздухе и никуда не делись. Они приходили примерно раз в месяц, обычно вот так, вечером, над тетрадкой, – повисят, повисят и уйдут. Рита знала за ними эту особенность и почти не пугалась.

На стол мягко, без звука, прыгнула Клеопатра. Прошла по клеенке, села прямо на тетрадь – точно на число под чертой, закрыв его собой целиком, – и посмотрела на Риту.

– Это не решение проблемы, – сказала ей Рита. – Это подавление симптома.

Клеопатра смотрела. Глаза у нее в свете абажура были глубокого янтарного цвета, и где-то на самом их дне, если долго смотреть, что-то поблескивало – теплое, старое, спокойное. Как огонек лампадки в очень большом и очень древнем храме.

"Раньше справлялась, и сейчас справишься. Я с тобой." прозвучало у Риты в голове.

– Ну что ты смотришь, – сказала Рита уже тише. – Думаешь, я вас раздам? Тебя-то уж точно никому не отдам, не надейся. Ты неликвид. Характер скандальный, ешь только дорогое, постоянный уход с твоей болячкой желудка, тапки воруешь.

Кошка медленно, снисходительно моргнула. Потом встала, потопталась и улеглась на тетради окончательно – обстоятельно, надолго, накрыв собой всю бухгалтерию, все столбики, всю черту и все, что под чертой.

И как-то сразу стало понятно, что финансовый анализ на сегодня закончен.

Рита допила остывший чай. Погасила свет на кухне, поднялась на мансарду и постояла у окна. Над вольерами, над крышами Ромашкова, над забором Алевтины Генриховны висело августовское небо – глубокое, в звездной крошке, с прочерком спутника поперек. Где-то там, говорят, были другие миры. Рите хватало забот и в этом.

– Пойдем спать, ваше величество. Завтра новое утро.

Клеопатра продефилировала в сторону спальни первой, хвост трубой, походка государственная. В дверях обернулась, подождала, пока Рита войдет. Она всегда пропускала своего человека вперед, провожала взглядом. И каждый вечер будто проверяла, все ли на месте, все ли дома, можно ли гасить свет над этим маленьким миром на одну человеческую и тридцать пять хвостатых душ.

Рита легла. Кошка тепло устроилась в ногах. Весомая и надежная, как якорь. Якорь, который, словно маяк, когда-то дал сигнал Рите, где ей стоит пришвартовать корабль своей жизни.

Засыпая, сквозь первую мягкую волну сна, Рита подумала, что если бы кошки умели говорить, то Клеопатра точно говорила бы с интонациями завуча. Или королевы. Скорее все-таки второе. И как хорошо, что кошки говорить не умеют, ведь эта дамочка знала про Риту все и могла бы проболтаться в случае недовольства.

Мысль показалась смешной, и Рита уснула, не догадываясь, насколько ее полусонные мысли близки к реальности.

До того дня, который все изменит, оставалось совсем ничего.

Глава 2

Сегодня Рита проснулась сама, на две минуты раньше намерений будильника дикого окраса. Это было настолько беспрецедентно, что кошка, уже занявшая исходную позицию, замерла с занесенной лапой. В янтарных глазах плескалось выражение глубокого профессионального оскорбления.

Рита повела носом. Воздух пах радостным предчувствием. Пятница. День, когда солнце ярче, несмотря на то, что небо затянуто легкой дымкой. Прошло меньше минуты бодрствования, а девушка уже была сама не своя от волнительного возбуждения.

– Ну прости, – Рита зевнула, медленно, с наслаждением, потянулась. – Предвкушение – это будильник по навязчивее тебя.

Предвкушение относилось даже не к сегодняшнему дню, а к долгожданному и особенному завтра. Завтра будет день открытых дверей, тот самый, назначенный месяц назад, ради которого Рита крутилась, как наполнитель в совке, клепая посты в соцсети, снимая короткие ролики о подопечных, организовывая чат для завтрашних гостей.

Завтра приедут люди, и, возможно, если очень повезет, уедут уже с кем-то из жителей вольеров Риты. Кто-то из тридцати пяти хвостов может уехать домой. Насовсем.

В этих мыслях было столько радостного и светлого, что даже мутный рассвет за окном казался праздничным. Начало августа стояло теплое и щедрое, на участках уже вовсю пахло яблоками, у бабы Зины осыпался белый налив, и весь угол ее участка гудел от ос. У Риты тоже было несколько плодоносящих красавиц яблонь, и одна вишня. Радость от того, что постоянное гречневое питание будет разбавлено фруктами, прибавлялась к общему возбуждению.

Девушка встала, еще раз потянулась, подошла к окну. Клеопатра последовала за ней и прыгнула на подоконник, села изящной статуэткой, словно сфинкс на постаменте, и уставилась прямо в Ритину душу. Шерсть ее в утреннем свете казалась раскаленной медью.

– Мр-р-рау, – произнесла кошка. Требовательно. Глубоко.

"Рыбов", – прозвучало в голове. Веско. Во множественном числе.

– Чего? – Рита обернулась. Клеопатра сидела на подоконнике, а первый луч, только-только переваливший через забор, уже устраивался вокруг нее, как подобает.

"Рыбов. Принеси. Пятница – рыбный день. Это все знают".

– Во-первых, рыбный день был четверг, и то в Советском Союзе. Во-вторых, ваше величество, у вас гастрит. Вам можно гастро-корм, гастро-корм и, в порядке праздника, гастро-корм. Самый дорогой предмет на этой кухне, между прочим, мне бы так питаться.

Клеопатра сузила глаза, в янтарных радужках плеснулось недовольство, густое, как сливки. Она посмотрела на Риту так, как смотрят на официанта, перепутавшего заказ в ресторане, куда больше не придут. Пауза была выдержана до конца, до последней капли кошачьего достоинства.

"Ты вообще видела, как я идеальна? Мне положена свежая форель. А не эти сухарики", – все же прозвучало в голове. Голос был бархатным, но холодным.

– Ветеринар сказал: только специальная диета. Так что ешь, что дают.

"Констатирую: в этом доме процветает тирания".

– В этом доме процветает следование предписаниям ветеринарии, – Рита нашарила тапки. Точнее тапок. Левый был на месте. (Правый, разумеется, отсутствовал и обнаружился позже на лестнице, лежащий поперек ступеньки, как намек. Пока неясно, на что именно.) Рита взяла в руку один тапок, решила поискать второй пока босиком. Пол оказался прохладным, но эта прохлада была по-летнему приятной. – И вообще, Клео, не порти мне утро. У меня такое хорошее предчувствие! Прямо вот по-настоящему хорошее. Завтра все должно сложиться удачно, я уверена.

Абиссинка ничего не ответила, но посмотрела долго, внимательно, с выраженным пониманием. С неба пробился еще один луч, отразился в глазах кошки, и они вновь на секунду показались золотыми, а не янтарными, как полагается. И было в этом взгляде что-то такое, отчего на мгновение стало не по себе. Как будто кошка знала про "завтра" больше, чем сама Рита.

Но на кухне требовала внимания турка, а мгновение прошло.

Спустившись уже в полном составе тапок, Рита глубоко вдохнула наваристый, густой запах, захвативший кухню. Ранним утром она намеренно вставала, чтобы добавить в оставшуюся кашу немного подарков от мясника, но только куриные шеи и оставить медленно томиться. Бульон загустел, стал еще более наваристым, мясным. Девушке ну очень хотелось сделать сегодняшний день для животных праздничным, чтобы они, как и Рита, пребывали в прекрасном настроении перед долгожданным днем открытых дверей.

Она включила конфорку под кастрюлей с кашей, чтобы немного подогреть еду. Вскоре помешала половником, и пар ударил в лицо, теплый, влажный.

– Завтра будет еще лучше, – радостно оповестила она кастрюлю. – Обязательно.

Компот, выгнув спинку, терся о ногу Риты, пока она накладывала ему и Клеопатре корм. Последняя явно ревниво следила, чтобы случайно, ненароком, Рита не подкинула котенку ее бесценного корма и всем своим видом показывала недовольство самим наличием другого кота на своей территории, а, главное – тем, что он приучает человека к таким унизительным нежностям.

Кот же, словно в отместку, заинтересовался миской Клео, поэтому она сегодня не смогла позволить себе выдержать недовольную паузу, а пошипев на нежеланного соседа, тут же принялась за завтрак.

Обитатели вольеров сегодня даже не заметили, что Рита встала. Выглянув в окно, девушка увидела тот самый умиляющий ее парок над будкой спящего Батона. Улыбнулась.

Но стоило ей допить кофе и выйти, как двор встретил ее привычной симфонией в полном составе. И сегодня Рита слушала ее как дирижер перед премьерой.

Первым, как всегда, включился Батон. Он вылетел из будки с гулким радостным "БУФ!", в котором ежеутренне звучало искреннее изумление: "Еда! Опять! И сегодня тоже! Жизнь непостижимо прекрасна!" За ним подхватили остальные три собачьих голоса, а следом, с небольшим отставанием, как струнная секция после духовых, вступили коты – тридцать одна глотка в диапазоне от басовитого мява Терминатора до фальцета котенка Шпрота, который орал вообще всегда, просто на всякий случай.

Сегодня Шпроту снова нужно возобновлять лечение, которое проходит циклами с перерывом в неделю. Но лекарство для него есть в загашнике, и необходимость лечения не могла расстроить Риту, сегодня девушка была уверена – все болячки хвостиков излечимы.

– Доброе утро, банда! Завтра у нас важный день, поэтому сегодня все едят, гуляют и делаются красивыми! – крикнула Рита в этот оркестр. – Но напоминаю, очередь! Оче-редь! Понятие очереди мы проходили вчера! И позавчера! И весь прошлый год!

Понятие очереди не прижилось и сегодня.

Над ведром с кашей стоял пар, и этот пар собирал собачью аудиторию вдоль сеток вольеров с одинаковым выражением морд – глубоким, самозабвенным обожанием. Причем Рита не обольщалась искренностью собачьей любви и знала, что процентов девяносто обожания относилось к ведру. Рита раскладывала кашу по мискам и испытывала редкое хозяйственное удовлетворение, остатки уходили ровно, без излишков, а в холодильнике ждал почти целый сверток гостинцев от Толика-мясника. А это значит, что новая каша будет с наваром, густая, пахучая, и сварить ее надо сегодня же вечером, чтобы к приезду гостей над двором висел честный запах мясного бульона. Против такого запаха – можно быть уверенной, не могла устоять даже самая предвзятая проверяющая комиссия.

– Стратегия, – объяснила Рита Батону, вываливая ему добавку. – Завтра ты должен пахнуть счастьем. Ну, или хотя бы кашей.

Батон согласно вздохнул и погрузился в миску по самые уши. Пахло от него все же, как всегда, теплой псиной и сеном – загадка, не разгаданная по сей день.

Обход кошачьих рядов прошел как обычно – миски, вода, быстрый взгляд на каждого, нескольким котам Рита вновь выдала лечебный корм: обычный рацион им сейчас не рекомендовал ветеринар. Но не страшно, завтра корма по списку обязательно станет больше. Забирают в день открытых дверей животных или нет – дело изменчивое, но то, что никогда не меняется – это привезенные посетителями мешки с кормом.

Джоконда на своем пеньке снова оставила полмиски – надо сегодня ехать, точно решено, деньги теперь есть, спасибо коллегам. Терминатор мрыкнул из глубины вольера свое многозначное "мр-р-р" и позволил поставить миску на расстоянии полуметра – прогресс держался. Куско, вчера обритый, светил лысым хвостом и обиженно держался спиной ко входу, но от еды не отказался. Гордость гордостью, а завтрак по расписанию.

– Не дуйся, – сказала ему Рита. – Зато завтра ты не колтун на ножках, а элегантный кот-сфинкс. Частично. Местами.

Куско не удостоил ее взглядом. Хвост, тощий и голый, выражал все сам. Но девушка ни на йоту не расстроилась, пританцовывая она приблизилась к одной из своих яблонь, той самой, у которой плоды вроде зеленые, но такие бесподобно вкусные. Собрала несколько упавших фруктов, потерла одно яблоко о футболку и с наслаждением вгрызлась в сочную мякоть. А после так же, пританцовывая, отправилась на чистку кошачьих лотков, сегодня не нужно было убеждать себя, что это медитация, она действительно не заметила, как закончила всю работу, в мечтах и гаданиях о том, кого из подопечных могут завтра забрать домой.

* * *

Утренний выгул сегодня был особенный – персональный. Каждому своя прогулка, свои пятнадцать минут леса и своя порция внимания. Завтра собаки должны быть спокойными, выгулянными и лучшими версиями себя.

Первой пошла Жучка – в порядке официального извинения за вчерашнее.

– Мадам, – сказала Рита, пристегивая поводок, – вчера вышло некрасиво, признаю. Сегодня вы первая, и у нас индивидуальная программа.

Жучка приняла извинения с достоинством старой женщины, которой уже не столько важна справедливость, сколько приятен сам факт ее восстановления. Брела она медленно, обстоятельно, обнюхивая каждый третий куст, и Рита не торопила, правда, опустив голову, словно извиняясь за вчерашний кашель. Рита гладила ее по жесткой шерсти, шептала ободряющие слова. Лес сразу за участком стоял утренний, просвеченный насквозь: солнце входило в него косыми столбами, в столбах плавала мошкара, пахло хвоей, прелым листом и грибной сыростью – тем особенным августовским запахом, от которого у любого человека с корзиной начинает подергиваться глаз.

Только вот корзины у Риты не было, а грибы в лесу были.

На обратном пути у Риты екнуло сердце: у поваленной березы стоял первый белый гриб. Девушка не верила своим глазам – внушительная толстая ножка, коричневая шляпка, глянцевая от росы. Шляпка была размером с Ритин кулачок и радовала глаз отсутствием следов от слизняков. Целехонькая, девственная шляпка. Рита присела, не веря своей удаче. Не червивый. Рядом, в паре шагов, еще один, тоже крупный. И третий, поменьше – под елью, пытался прикрыться листочком, но взгляд, зараженный грибным азартом, не обманешь.

– Жучка, – произнесла Рита торжественно и тихо, словно боялась спугнуть удачу, – мы богаты.

На брелке с ключами от дома болтался маленький перочинный ножик, с полустертой синей кошечкой на боку. Рита носила его на случай "пригодится" и пускала его в вход разве что пару раз на почте, когда казенные канцелярские ножи были заняты другими посетителями. Сегодня же у ножика настал звездный час и три белых гриба были срезаны им аккуратно, под корень. С сохранением грибницы, как когда-то учил папа.

Запах леса смешался с запахом свежей грибной мякоти и стал землистым, благородным.

– Надо же, каким оказался полезным мой брелок, – сообщила Рита Жучке, укладывая грибы в капюшон худи за неимением другой тары и важно показывая собаке добычу. – Человек с ножиком на ключах всегда готов к встрече с удачей.

Жучка вежливо понюхала грибы и выразила мордой сомнение в их съедобности. Впрочем, все, что не каша или корм, вызывало у нее сомнение.

Вторым гулял Зевс – молодой, гладкий, распираемый жизнью. С ним лес был не лесом, а полосой препятствий. Зевс рвался вперед, облаивал белку, дважды попытался съесть что-то невыразимое, пытался погнаться за лягушкой, а на любой шорох реагировал стойкой героя, готового защитить Риту от всей фауны средней полосы разом.

– Ты позоришь мою педагогику, – пыхтела Рита, выравнивая курс. – Завтра люди приедут. Изобрази воспитанность. Хоть намеком.

Зевс изобразил – сел по команде, посидел полторы секунды и решил, что этого достаточно.

Третьим шел Батон, и с ним лес снова стал лесом. Большой рыжий пес шагал рядом ровно, солидно, как пенсионер на моционе, и только уши его жили отдельной жизнью, поворачиваясь на каждый звук. На обратной дороге он вдруг остановился, поднял морду и долго смотрел куда-то в сторону трассы – там, далеко, шуршали машины.

– Чего ты? – спросила Рита.

Батон вздохнул – глубоко, по-стариковски, всей грудной клеткой – и пошел дальше. Рите было ну очень любопытно, о чем он думал в такие минуты. Подозревала, что о чем-то, что случилось с ним до нее. У всех ее хвостов было это "до", о котором они не рассказывали, в основном потому-что не могли.

Последней гуляла Алиса – низенькая, легкая, ушастая, с почти зажившими уже ранами на боках. Рита случайно нашла ее в июне за гаражами, покусанную другими собаками, и первые две недели она шарахалась от всего, что крупнее кошки. Да и от части кошек, если быть честной – тоже. Теперь она бежала по тропинке легкой рысью, хвост трубой, уши – как два смешных локатора. Обычно ушки у Алисы висят, сейчас же она напрягает все силы, чтобы поднять их. Рита смотрела на нее и думала, вот бы завтра все у Алисы сложилось. Вот бы именно ее забрали. Молодая, здоровая, к поводку приучена, детей не боится…

На подходе к задней калитке, ведущей напрямую к лесу, поджидала цветастая косынка и ее обладательница.

– Ритка, постой! – Баба Зина приблизилась со скоростью, необъяснимой для своего возраста, продемонстрировала пакет с побелевшими от частого использования, когда-то цветными ручками. И затараторила. Рита же покосилась на пакет, он был объемный, угловатый, походил на гирю. – Принимай! Кабачки пошли, все родственники уже отказываются, девать некуда. И огурцы вот, такие молоденькие. Из них малосольные получаются, мммм, пальчики оближешь, видела у тебя укроп с петрушкой растут, вот засоли с укропом в пакете на пару часов, поняла? И перцы, первые пошли. Ты не смотри на окрас, они сладкие, ароматные. Ах да, и яички, несушки мои совсем как оголтелые стали партии выдавать, к дождю, что ли… Ты пакет и коробку верни, ладно?

Пакет перекочевал в свободную от поводка руку. Поверх овощного изобилия лежал десяток яиц в магазинной коробке с ячейками. Рита не выдержала, заглянула. Яйца были крупные, коричневые, наверняка еще хранящие тепло.

– Баба Зина… – Настроение, и без того праздничное, взлетело, словно воздушный змей, прямо до отметки "неприлично хорошее". Потому что в капюшоне до сих пор лежали три белых гриба, которые Рита забывала вынуть и между каждым выгулом проверяла, а в пакете – кабачки и яйца. Вместе это складывалось в слова, от которых рот немедленно наполнился слюной. Яичница. С кабачками. Любимая Ритой еще с прошлого сезона "лишних кабачков" соседки. Только вот в этот раз прибавится и третий, грибной ингредиент, который, если уж быть честной, очень радовал тем, что по вкусу напоминал мясо. Праздничное меню сложилось само собой. – Вы не представляете, как вовремя. У меня грибы!

– Ишь ты! – баба Зина заглянула в капюшон с видом эксперта. – Белые! У поваленной березы нашла? Там место хорошее, я туда много лет хожу… Ладно, пользуйся, молодая, а вот мне наклоняться уже целое приключение. Да не из приятных. – Она прищурилась на Алису, вежливо сидевшую у ноги. – Завтра, стало быть, день ваш открытый?

– Да, в одиннадцать.

– Ну, дай бог, дай бог. Я пирогов напеку, занесу с утра. Людям с дороги оно способствует. Сытый человек – добрый человек. А добрый человек, глядишь, и кота возьмет. А то, если повезет, может и этого вашего рыжего шпингалета.