Текст книги "Иномирная акушерка ее величества (СИ)"

Автор книги: Юлия Зимина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

59. Клинок убийцы под одеждами целителя

Кабинет императора утопал в полумраке.

Свечи в массивном канделябре догорали, их пламя нервно дрожало, отбрасывая на стены резкие, ломаные тени. Где-то за окнами тихо шумел ночной ветер.

Олден не отводил взгляда от вжавшего голову в плечи лекаря. В груди императора всё рвалось на части.

Его мать.

Произнесенные стариком слова всё еще висели в воздухе, как ядовитый туман. И как бы Олден ни пытался ухватиться за крохотный лучик надежды, что лекарь мог ошибиться, оговориться или соврать со страху, – он понимал: это правда. Самая страшная, самая тошнотворная правда.

Ксандр стоял у дверей. Молча, невозмутимо, скрестив руки на груди и не сводя пристального взгляда со старика. По лицу командира невозможно было прочесть ровным счетом ничего. Ни удивления. Ни злорадства. Ни жалости. Только хищное, спокойное внимание воина, готового в любую секунду отреагировать. Видимо, его это всё уже не удивляло. А может, просто настолько хорошо умел держать маску.

Олден медленно отвернулся от лекаря. Не мог больше смотреть на него. Тяжелым шагом он подошел к окну и остановился, заложив руки за спину. За стеклом, в чернильной глубине ночного неба, безмятежно сияла серебряная луна, щедро дарящая свой холодный свет всему живому. Такая спокойная. Такая равнодушная.

Внутри Олдена бушевали голоса. Один требовал кричать, второй – рыдать, третий – рвануться сейчас же в покои матери и потребовать у нее ответа в лицо. Но он стоял неподвижно. Лишь грудная клетка часто вздымалась под расшитым золотом камзолом.

Дышать было сложно. Воздух казался горьким, ядовитым.

Сколько он помнил мать, она всегда была строгой. Требовательной. Временами – пугающе жестокой. Олден списывал это на тяжесть пережитого мятежа, на ту страшную цену, которую ей пришлось заплатить за сохранение трона. Без этой жесткости она бы не смогла отстоять империю.

Но… какой ценой? И нужно ли было вообще платить эту чудовищную цену чужими душами? Душами невинных детей? Настолько она боялась потерять власть, что увидела угрозу в новорожденной девочке? В малышке, которая даже не была претендентом на престол?

А может, дело и не в этом вовсе? Может, вдовствующую императрицу попросту бесил сам факт того, что у ее супруга есть ребенок от другой женщины? Задетое самолюбие. Ущемленная гордыня. Уязвленное чувство собственничества. Но она же императрица! Должна понимать, что правитель волен иметь и наложниц, и детей от них. Это вековая традиция. А покушение на жизнь императорского ребенка карается только одним – плахой.

Олдена внутренне трясло. Ему было плохо. Тошно. Но он понимал: нельзя останавливаться. Уже ступил на эту тропу. Уже потянул за ту самую нить, которую дал ему дрожащий старик. И теперь нужно было идти до конца. Дернуть еще раз. Спросить о том, в чем он уже уверен, как бы горько ни было это признавать.

Вся эта лживая, заботливая возня вокруг Аэлины. Эти бесконечные «укрепляющие» отвары. Эти заунывные молитвы за ее здоровье. Каждый раз, когда супруга беременела, мать присылала своих лучших лекарей – самых уважаемых, проверенных, доверенных. И каждый раз… каждый раз беременности заканчивались страшным.

Дальше так продолжаться не могло.

– Скажи, – наконец произнес Олден, не оборачиваясь. Голос его прозвучал ровно. Слишком ровно. Так говорят, когда внутри полыхает костер, но снаружи – гладь замерзшего озера. – Почему ты каждый раз давал моей супруге отвар с лавровым листом, когда узнавал, что она в положении?

Оглушающая тишина разлилась по кабинету.

Олден так и стоял спиной к старику, не спеша поворачиваться. Тяжело. Ему было так тяжело смотреть в это сморщенное, лживое лицо.

– Ва-ваше вели-личество… – с заиканием пролепетал лекарь. – Я не поним…

– Почему настаивал, – беспощадно продолжал Олден, не давая ему ни секунды передышки, – чтобы императрица принимала горячие купели с травами, когда низ ее живота начинал тянуть? Хотя в ее положении горячая вода – верная смерть для плода!

Старика повело в сторону и он точно упал бы, но Ксандр сделал шаг и быстро подхватил лекаря под локоть, не давая тому рухнуть.

– Столько лет… – донесся болезненный, тяжкий вздох императора. – Столько лет ты и твои лекаришки травили Аэлину. Уверяли меня, уверяли ее саму, уверяли весь двор, что она слаба телом. Что ее чрево «проклято». Что небеса не дают ей выносить дитя. А на деле…

Император резко повернулся.

Лекарь вздрогнул и испуганно отшатнулся.

– На деле вы убивали наших с ней детей! – глаза императора вспыхнули неприкрытой яростью. – Каждый раз! Год за годом! Чем ты лучше наемного убийцы, что подкарауливает жертву в темном переулке?! Чем ты лучше отравителя, что подсыпает яд в чужой кубок?! Хуже! Хуже их всех вместе взятых! Те хотя бы не лгут, у них в руках клинок, а не лекарская мантия! А ты… – Олден сделал шаг к нему. – Ты прятался за белыми одеждами целителя! Клялся именем небес лечить, унимать боль, оберегать жизнь! Тебе доверяли самое дорогое – будущих наследников империи! А ты под этими белыми одеждами носил клинок убийцы! Ты осквернил саму суть своего ремесла!

– Ваше величество… – со всхлипом сорвалось с губ лекаря, и он рухнул перед Олденом на колени, прижимая ладони к лицу.

– Та гадость, – рыкнул император, медленно надвигаясь на сжавшегося старика, – тот «укрепляющий отвар», которым в последние разы ты с таким старанием пичкал мою супругу… его выливали в кадку с растением!

Старик задрожал всем телом.

– Так вот – оно завяло! – голос Олдена сорвался на рык. – Завяло, ты слышишь меня?! Здоровое, крепкое дерево не выдержало нескольких пиал твоего «укрепляющего» зелья! А ты лил эту отраву в горло моей жене! В тело, носящее моего ребенка!

От каждого его слова лекарь вздрагивал, как от удара плетью. Слезы текли по морщинистым щекам. Ксандр не шевелился, лишь его карие глаза потемнели еще больше.

– Ты травил мою супругу, – Олден остановился прямо над стариком. – Травил наших с ней нерожденных детей. Ты делал это по ее приказу. Я же прав?

– Мой император… – всхлипывал старик, прижавшись лбом к холодному полу.

– Говори! – холодно процедил Олден. – По ее приказу?! По приказу моей матери ты совершал эти чудовищные деяния?! Отвечай!

Старик судорожно всхлипывал, шмыгая носом. Его сгорбленная спина мелко тряслась. Олден смотрел на него сверху вниз, и в его зеленых глазах плескалась такая ярость, что Ксандр впервые за долгие годы службы напрягся и невольно сделал полшага вперед – на всякий случай.

– Да, – наконец выдавил из себя лекарь, мотая головой. – Да, ваше величество… Ваша мать… она… Она заставляла меня! Я… я не хотел! Клянусь небесами, не хотел! После той девочки я зарекся… поклялся себе, что больше никогда… Но она… – он зарыдал в голос, давясь рыданиями. – Она угрожала! Угрожала моей семье! Моим детям, внукам! А когда я отказался… она… – лекарь захлебнулся всхлипом.

– Что – она? – глухо спросил Олден.

– Она убила моего младшего сына, – едва слышно прошептал старик. – Моего мальчика… Убила, а потом с улыбкой на губах рассказала, чтобы я понял. Чтобы больше не противился.

В кабинете снова повисла оглушительная тишина.

Олден стоял неподвижно. Лекарь, скорчившись на полу, рыдал, как ребенок.

– Я виноват, мой император, – наконец проговорил старик, поднимая на Олдена мокрые, опухшие глаза. – Так перед вами виноват, что прощения мне уже никогда не получить. Ни от вас. Ни от небес. Ни от самого себя. Но я… я расскажу. Расскажу всё. Каждую мелочь. Каждый приказ. Каждое имя. Потому что носить это в душе… больше нет никаких сил.

Олден медленно отвернулся от него. Подошел обратно к окну. И долго смотрел на серебряную луну, не моргая.

– Говори, – наконец глухо произнес он, не оборачиваясь. – Я слушаю тебя...

60. Прощание с матерью

Олден не сомкнул глаз до самого рассвета.

С его молчаливого разрешения Ксандр отвел всхлипывающего лекаря в покои, приставив к нему двух стражей, чтобы старик никуда не сбежал и ни с кем не успел переговорить. После этого командир удалился к Лизе – рассказать ей всё, как Олден и обещал.

Император остался один. Он стоял у окна и смотрел в чернильную ночь. Свечи на столе давно догорели, превратившись в восковые лужицы, но Олден не зажигал новых. Темнота сейчас была ему милее любого света.

Голова шла кругом от рассказа лекаря. Подозревать – это одно. Понимать в глубине души, что мать каким-то образом причастна – это было даже привычно за последние месяцы. Но получить прямые, неопровержимые доказательства ее жестокости и бездушности… Это совершенно другое.

Олдену хотелось кричать. Реветь во весь голос, как раненый зверь. Скинуть со стола все эти проклятые свитки, разбить вдребезги фарфоровый кубок, ударить кулаком по стене – раз, другой, третий, пока костяшки не превратятся в кровавое месиво. Что угодно, лишь бы заглушить эту воющую внутри боль. Но он стоял неподвижно. Только грудная клетка тяжело вздымалась, да пальцы за спиной до белизны сжимались в кулаки.

Та, кто его родила… Та, кто баюкала его в колыбели… Та, кто, по ее же собственным рассказам, рисковала собственной жизнью во время мятежа, чтобы сохранить трон для маленького Олдена… оказалась монстром во плоти.

Из-за своих болезненных, извращенных убеждений она причинила столько страданий. Совершила столько грехов. Погубила столько их с Аэлиной детей.

«Ждала, значит, чтобы Реджина родила мне наследника…»

От этой мысли внутри у императора всё выворачивалось наизнанку. Стало физически плохо. Воздуха не хватало. Он рванул ворот камзола, тяжело сглатывая. И ведь это не всё. Далеко не всё.

Олден медленно прикрыл глаза, и перед мысленным взором всплыл образ из глубокого детства. Худенькая, бледная женщина с огромными темными глазами. Наложница отца. Та самая. Мать Нерии, которую теперь зовут Лизой.

Олден помнил ее смутно. Помнил, как она однажды погладила его, маленького принца, по голове в саду, и как мать тут же оттащила его прочь, будто от прокаженной. Нерия родилась «мертвой»… Олден помнил эти страшные крики из дальнего крыла дворца. Помнил, как наложница впала в беспросветное отчаяние, а потом и вовсе тронулась рассудком – бродила по коридорам в одной сорочке, искала свою дочь, плакала.

Отец отослал ее в закрытый храм. Сказал – пусть поправит здоровье. А она прожила там всего около двух лет, обретая свободу от своей телесной оболочки и душевных страданий.

Мать тогда осталась единственной супругой. И больше не позволяла отцу брать наложниц. А потом случился мятеж…

Олден до боли стиснул зубы.

Сколько слез из-за нее выплакала Аэлина? Сколько ночей она просыпалась от страшных снов, прижимаясь к нему дрожащим телом? Сколько раз рыдала в подушку, думая, что он спит?

А Реджина… ведь она знала. Не могла не знать. Жила бок о бок со свекровью, шепталась с ней, плела интриги. Знала, что Аэлину травят. Сидела и спокойно ждала, когда соперница либо умрет от очередного выкидыша, либо сойдет с ума от горя и освободит ей путь к трону.

Внутри Олдена медленно разгоралось пламя. Холодное, яростное, страшное.

Когда первые лучи рассвета тронули верхушки деревьев в саду, император наконец отошел от окна.

Тяжелым шагом он направился через анфиладу комнат в спальню. У дверей покоев Олден замер, сделал глубокий вдох – нужно было унять внутреннюю дрожь, чтобы не разбудить ее.

Аэлина спала.

Лежала на боку, обнимая подушку, и ее каштановые волосы рассыпались по белоснежной наволочке. Дыхание ровное, спокойное. На губах – легкая, едва заметная улыбка. Видимо, снилось что-то хорошее.

Он присел на край кровати. Долго смотрел на жену, а потом наклонился и осторожно, едва касаясь, поцеловал ее в висок. Его широкая ладонь бережно опустилась на чуть округлившийся животик.

«Прости меня, – мысленно прошептал император, обращаясь к жене. – Прости, что не уберег наших малышей. Прости, что был слеп так долго. Я клянусь вам обоим… клянусь своей жизнью – больше такого не случится. Я буду беречь вас!»

Он еще раз поцеловал Аэлину в висок и поднялся. В коридоре стражи Ксандра при его появлении почтительно склонили головы. Олден прошел мимо них, не глядя. Спустился по широкой мраморной лестнице. Пересек внутренний двор, где утренний туман еще цеплялся за кусты роз, и зашагал к дворцу матери.

Олден знал – пощады не будет. Но также понимал: казнить мать он не сможет. И никому не позволит этого сделать. Не из любви – какая уж там любовь. А потому что смерть для нее была бы слишком легким наказанием. Слишком быстрым. Слишком милосердным.

Мать боится потерять власть. Боится остаться никем. Боится забвения. Так пусть же лишится всего, что у нее есть.

Стража у дверей дворца вдовствующей императрицы – теперь его, личная – мгновенно расступилась, низко склонив головы. Служанки, которых Олден сам сменил на новых, верных только ему, при его появлении поспешно поклонились.

Он прошел через анфиладу покоев, не глядя по сторонам, и остановился перед резными дверями опочивальни матери.

Не стуча, толкнул створки.

Вдовствующая императрица сидела за туалетным столиком перед огромным зеркалом в золоченой раме. Утренний халат из темно-синего шелка с серебряной вышивкой подчеркивал ее по-прежнему статную фигуру. За спиной стояла молодая служанка с гребнем в руках, осторожно расчесывая густые, тронутые сединой волосы.

Увидев в зеркале отражение сына, вдовствующая императрица заметно удивилась. Брови взлетели вверх.

– Олден? – в ее голосе прозвучало искреннее изумление.

Он молчал. Просто стоял на пороге и смотрел на нее, не двигаясь. А потом коротко махнул рукой служанке. Девушка тут же поняла, поклонилась и беззвучно покинула покои, плотно прикрыв за собой двери.

Они остались вдвоем.

Олден не спешил что-то говорить. Стоял и смотрел на женщину, которую больше никогда в своей жизни не сможет назвать матерью. Не после всего того, что она творила на протяжении семи долгих лет.

Вдовствующая императрица натянуто, нервно улыбнулась.

– Доброе утро, сынок, – мягко произнесла она, чуть склонив голову. – Какой повод заставил тебя прийти ко мне в столь ранний час?

Олден вновь не ответил, и его молчание становилось всё тяжелее, всё гуще, заполняя комнату, словно черный туман.

Улыбка на лице вдовствующей императрицы дрогнула. В серых глазах мелькнуло волнение. Она медленно поднялась с бархатного пуфа, плавно повернулась к сыну и сделала шаг навстречу.

– Олден, – мягче произнесла она. – Что-то случилось?

И снова – молчание.

Император не сводил с матери тяжелого, ничего не выражающего взгляда. Внутри у него полыхало адское пламя, но снаружи – лицо не выдавало ни единой эмоции.

Вдовствующая императрица сделала еще шаг, остановилась в паре метров от него. Тонкие пальцы нервно теребили шелковый поясок халата.

– Сын мой, – ее голос уже начал предательски подрагивать, – ты пугаешь меня. Скажи хоть что-нибудь. Случилось что-то страшное?

Олден хмыкнул, а потом наконец заговорил.

– Хорошо ли тебе спалось?

Вдовствующая императрица растерянно моргнула.

– Хорошо, – она снова попыталась улыбнуться. – Благодарю. Я…

– Странно, – коротко перебил он.

Улыбка стекла с ее лица. Брови сошлись на переносице.

– Почему странно?

– Потому что у меня, – император сделал паузу, – соверши я столько зла, спокойного сна точно бы не было.

Вдовствующая императрица замерла. Несколько секунд она стояла неподвижно. А потом ее лицо вдруг отразило такое искреннее недоумение, что любой другой непременно бы поверил.

– Сын, я не понимаю, о чем ты, – растерянно произнесла она, прикладывая руку к груди. – Какое зло? Что за загадки в столь ранний час? Ты не выспался? У тебя нездоровый вид…

И тогда император не смог больше молчать. Ровным, безэмоциональным тоном он начал рассказывать. О лекаре. О "мертвой" новорожденной девочке. О плетеной корзине, пущенной по реке. О трусости старика, что не смог убить ребенка. Об отварах с лавровым листом. О горячих купелях. О выкидышах. О чахнущем дереве в кадке…

Он говорил, не отрывая взгляда от лица матери. Наблюдал, как постепенно с него сходит вся краска.

Сначала губы вдовствующей императрицы дрогнули. Потом она отступила на шаг, жадно хватая ртом воздух.

– Это… – еле слышно выдавила она, когда Олден замолчал. – Это какая-то ошибка! Клевета! – императрица-мать шагнула к нему, протягивая руки. – Олден, мальчик мой! Я бы никогда… Это заговор! – часто дышала она, хватая его за руки. – Враги империи давно хотят настроить тебя против меня! Кто-то заставил несчастного старика наговорить эти ужасные вещи! Может, пытками! Может, золотом! Я… я никогда! Слышишь?! Никогда бы не посмела поднять руку на родного внука! Это же моя кровь и плоть! Как ты вообще можешь подумать такое о собственной матери?!

Император молчал. Ему было так больно. Больно от ее игры.

– Олден! – голос императрицы-матери задрожал, в глазах блеснули слезы – настоящие, она умела плакать, когда было нужно. – Я тебя растила! Защищала! Кровь проливала за трон! За тебя! А ты… ты смеешь верить какому-то выжившему из ума старику?!

Император не мог отвести от нее взгляда. Так хотелось ей поверить, но он больше не позволит себя обмануть!

– Хватит, – наконец тихо произнес Олден, качнув головой. – Достаточно.

Вдовствующая императрица замерла, прижав руки к груди.

– Завтра с утра, – его голос опустился до глухого, ровного тона приговора, – тебя прилюдно обреют на центральной площади.

От услышанного женщина захлебнулась воздухом.

– Зачитают обвинение перед народом, а потом в клетке повезут через все города империи в отдаленный закрытый монастырь на северной границе. Там ты до конца своих дней будешь искупать вину тяжким трудом и молитвами.

Несколько мгновений императрица-мать просто стояла. Не дыша. Не моргая. А потом из ее горла вырвался истошный, нечеловеческий крик.

– НЕТ! – женщина бросилась к сыну. – Олден! Не надо! Не надо им верить! Они специально… Специально хотят нас разделить, неужели ты не понимаешь?! – она рухнула к его ногам, обхватив сапоги дрожащими руками. – Это ошибка! Страшная, чудовищная ошибка! Я всё делала только ради тебя! Только ради твоего блага! Ты не можешь так со мной! Я растила тебя одна после смерти отца! Я…

– Стража!

Голос Олдена резанул, как клинок.

Двери тут же распахнулись. В покои стремительно вошли двое стражей Ксандра.

Вдовствующая императрица цеплялась за сапоги сына, ее ухоженное лицо исказилось до неузнаваемости.

– Олден! Не уходи! Посмотри на меня, сын! Я ТВОЯ МАТЬ!

– Следите за ней, – глухо бросил император стражам, с трудом высвобождая ноги из ее цепких пальцев. – Никого не впускать. Никого не выпускать.

– Олден!!! – крик вдовствующей императрицы летел ему вслед.

Он не обернулся.

Сдерживая стискивающую горло боль, император вышел из покоев. Тяжелые дубовые двери глухо захлопнулись за его спиной, отрезая истошные крики женщины, которую сегодня он навсегда вычеркнет из своей жизни.

61. Цена злодеяний

* Елизавета/ Нерия *

Утро выдалось неожиданно солнечным. Будто сами небеса хотели, чтобы каждый житель столицы своими глазами, при ярком и беспощадном свете, увидел, как наказывают ту, кто слишком долго и слишком жестоко играла чужими судьбами.

Мы с Ксандром стояли на небольшом каменном возвышении, в стороне от помоста. Отсюда хорошо была видна вся площадь – огромная, мощеная серым камнем, обычно служившая местом ярмарок и народных гуляний, но сегодня здесь пройдет другого рода мероприятие.

Людей было много. Они стояли так плотно, что между ними буквально не пройти. Горожане, ремесленники, торговцы, аристократы в дорогих плащах с золотой вышивкой… Все пришли посмотреть. Гул был такой, что закладывало уши: кто-то нервно перешептывался, кто-то спорил, кто-то возмущенно повышал голос. По толпе ползли всевозможные слухи. Никто еще точно не знал, в чем причина массового сбора.

Олдена и Аэлины здесь не было. Я настояла на этом. Беременной нечего смотреть на такие сцены. Да и самому Олдену не нужно было видеть позор родной матери, пусть и заслуженный. С него хватало и того, что он сам подписал этот приговор.

И вот на помост поднялся главный имперский глашатай. Высокий, статный мужчина в темно-багряном плаще, расшитом золотым драконом. Под его ногами скрипнули доски настила.

Он обвел толпу долгим, тяжелым взглядом, и площадь начала постепенно затихать. Сначала смолкли передние ряды, потом средние, потом и самые дальние. Через минуту над площадью повисла звенящая, почти пугающая тишина, что слышно было, как где-то на крыше карниза щебечет одинокая птица.

Глашатай развернул длинный пергаментный свиток и заговорил. Голос его был зычным, хорошо поставленным, проникал в самые дальние уголки площади.

– Жители великой империи! Сегодня, по личному указу его величества императора, перед вами зачитывается приговор, вынесенный той, что некогда носила титул вдовствующей императрицы…

Толпа ахнула, люди замерли.

– … Совершить правосудие за деяния, превосходящие меру всякого милосердия и оскорбляющие сами небеса! Доказано и подтверждено под клятвой свидетельства главного имперского лекаря, – продолжал глашатай, – что упомянутая особа на протяжении многих лет покушалась на жизнь и здоровье ее величества императрицы! Руками подкупленных лекарей причиняла гибель нерожденным наследникам престола, лишая империю столь великой радости!

Над площадью прокатился глухой гул из шепотков и возмущений. Толпа взвилась.

– Чудовище!

– Будь она проклята!

– Сколько деток погубила, дьяволица!

Я переводила взгляд по лицам в толпе. Горожанки прижимали детей к себе крепче, словно одно лишь упоминание вдовствующей императрицы могло причинить вред их собственным малышам. Мужчины качали головами с глухой злостью и осуждением. Молодые аристократки в дорогих кружевных накидках побледнели, кто-то прикрывал рот ладошкой, кто-то даже утирал слезы платком. Жалели Аэлину и Олдена.

– Учитывая чудовищность совершенных преступлений, – продолжал глашатай, перекрикивая ропот, – но во имя сыновней почтительности его величество не предаст виновницу смерти! Вместо этого приговор гласит: лишение всех титулов, привилегий и имущества! Прилюдное обритие, как знак отлучения от рода, и заточение в северном монастыре до конца ее дней!

И вот под гул толпы на помост вывели императрицу-мать. Она шагала между двумя стражами, гордо вскинув подбородок. На ней было простое серое платье – никаких шелков, никаких драгоценностей. Просто грубая ткань, какую носят обычные женщины. Руки связаны за спиной грубой пеньковой веревкой. И всё же, несмотря на это, она оставалась статной, надменной. Не дергалась. Не пыталась вырваться. Только глаза – холодные, серые – метали молнии. Даже сейчас она не желала сдаваться.

Горожане притихли, а потом взорвались криками.

– Ведьма! Из-за тебя погибали невинные дети!

– Мать называется!

– Будь ты проклята!

Из толпы вылетел крупный, переспелый помидор. Описав в воздухе короткую дугу, он впечатался в лоб вдовствующей императрицы. Красное месиво медленно стекло по ее лицу, заливая щеки и подбородок.

Змея злобно зарычала, дернувшись всем телом. К ней тут же шагнули два стража. Первый опустил руки на ее плечи и силой заставил встать на колени. Второй аккуратно зафиксировал ей подбородок одной рукой и достал короткий, острый клинок.

Раз... Длинный, тронутый сединой локон отделился от головы и упал на доски помоста.

Два… Еще один полетел следом за ним.

Три…

Четыре…

Народ ревел. Кто-то кричал, кто-то проклинал.

Я смотрела на эту сцену молча, сжимая пальцы Ксандра. Зрелище печальное, но ни жалости, ни сочувствия во мне оно не вызывало.

Когда Ксандр пришел ко мне ночью, я не спала. Ждала его. Знала, что он придет и расскажет всё. И когда мой командир заговорил… Внутри поднялась неописуемая ярость. Я осознавала, что змея причастна, но получить тому подтверждение, да еще во всех подробностях – это было нечто иное.

Не могла даже представить, каково Олдену. Насколько ему сейчас больно. Такого я не пожелала бы и врагу.

А вдовствующая императрица… Чего ей не хватало? Власть была. Сын вырос прекрасным правителем. Внуков был бы полон дворец – если бы не она сама эти души отнимала. Но нет, не сиделось ей ровно. Столько дел наворотила. Столько жизней загубила. Столько страданий причинила. И что в итоге?

Ничего.

Сейчас вдовствующая императрица опозорена. Изгнана из семьи. Лишена титула, власти, привилегий. От нее отвернулись все, даже те, кого она прикармливала десятилетиями. И ни единая душа не выступит в ее защиту.

За такое не прощают.

Седые локоны падали на доски помоста один за другим. Голова змеи постепенно лишалась волос. И от этого зрелища – лысая, в грубом сером платье, на коленях, с томатным месивом на лице – стало тошно.

Когда последний клок волос упал к ее ногам, стражи подняли мерзавку с колен. Она не просила пощады. Только смотрела перед собой ненавидящим, прожигающим взглядом.

Ее спустили с помоста. Толпа расступилась перед стражами, но не молча – летели проклятия, плевки и даже камни. Стражи стоически вели ее к заранее подготовленной клетке на повозке. Самой обычной, в каких возят преступников.

Вдовствующая императрица попыталась упереться. Зацепилась ногами за край повозки. На мой взгляд, это было совершенно бесполезно – оба стража молча, без лишних движений впихнули ее внутрь и захлопнули кованую дверцу. Лязгнул тяжелый замок.

Возница щелкнул вожжами. Кони тронулись, и клетка, окруженная конным сопровождением, медленно покатила прочь с площади. На север. Туда, где холодные ветра. Туда, где она будет отбывать наказание до конца своих дней. Туда, откуда не возвращаются и где она, в чем я была абсолютно уверена, ни на секунду не раскается. Не в ее это характере.

– Теперь можно вздохнуть спокойно, – тихо произнес Ксандр, осторожно сжимая мою руку и переплетая наши пальцы.

Я подняла на него глаза, грустно покачала головой.

– Только не полной грудью, – тихо ответила, глядя на исчезающую в конце улицы клетку. – Не забывай, остались Реджина и ее отец. Гидра, конечно, лишилась главной головы. Но… всё еще жива. И всё еще опасна.