Текст книги "Змеиное гнездо (СИ)"
Автор книги: Юлия Ковалёва
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 37 страниц)
– Итак, нам надо поговорить, – констатировал волшебник, проходя в глубь помещения.
Следуя за ним, – Малфой никогда не звал, словно всегда был абсолютно уверен, что собеседник в любом случае пойдёт, – Гермиона как-то совершенно случайно заметила, насколько сильно изменилась эта комната. Заброшенная женская уборная на третьем этаже, к началу учебного года превратившаяся в обычную пустую комнату с треснувшим кафелем, за время их сотрудничества стала чистой, более-менее тёплой и даже освещаемой. Все эти новшества появлялись здесь медленно, постепенно, ровно так, как складывались их с Драко взаимоотношения. Теперь же, глядя на небольшое, но вполне приличное пространство вокруг, гриффиндорка была практически уверена, что всё это время они не просто делали место для переговоров более комфортным, а строили что-то своё. Общее. От мыслей о том, что через несколько месяцев они оба выпустятся их Хогвартса, а в память о том, что эта история была на самом деле, а не в её фантазиях, останется лишь старая уборная, стало почему-то грустно. Конечно, в какой-то степени Гермиона была готова к тому, что всё их с Драко «сотрудничество» завершится ровно в тот момент, когда шкатулка будет уничтожена, а Пожиратели Смерти – пойманы, но сейчас, когда это время настало, она как никогда отчётливо понимала, что совершенно не хочет ставить точку. Малфой, небрежно облокотившийся о стену и с какой-то особой сосредоточенностью гипнотизирующий её переносицу, очевидно, думал о том же.
– Я тебя слушаю, – гриффиндорка скрестила руки, будто принимая защитную позицию. Даже теперь, когда они прошли через чёртово минное поле, ей всё ещё было неуютно от его взгляда.
Драко лишь усмехнулся.
Он уже не мог вспомнить тот момент, когда её демонстративная неуязвимость стала казаться ему забавной, а потому просто наблюдал, склонив в сторону голову и снисходительно улыбаясь. Грейнджер порой была странной. До чёртиков непредсказуемой. Но в такие мгновения, как сейчас, она становилась невероятно банальной. И что-то внутри Малфоя намеревалось воспользоваться этим, повести себя так, как и во все предыдущие семь лет, но правда состояла в том, что он больше не мог. Драко уже не хотел её унижать, втаптывая в грязь чувства. Когда он впервые осознал это, стало страшно. Понимание ударяло, сбивало с ног, лишало ориентира не только в пространстве, но и в собственных принципах, однако сейчас… У Малфоя были и время, и возможность обдумать свои не в меру нерациональные эмоции и всё, что происходило в последние месяцы, а потому он больше не сомневался и отчётливо знал, что делает.
– Я подумал и решил, что…
– Какого черта, Малфой?!
Драко едва удержался оттого, чтобы либо закатить глаза на привычку девушки перебивать и усложнять ситуацию, либо изобразить на лице выражение искреннего недоумения. Впрочем, ни то, ни другое не потребовалось, потому что выдержав паузу, гриффиндорка продолжила:
– Зачем ты спас меня? – от былой уравновешенности не осталось и следа, зато каждая эмоция Гермионы, отражавшаяся на её лице, говорила о том, насколько этот вопрос прогрыз дыру у девушки в голове. Грейнджер действительно старалась избегать его, переключаясь на что-то каждый раз, когда он вот-вот наровил покраситься к ней в подсознание, и у неё и правда это получалось, но ровно до того момента, когда Гарри прямо задал его вслух. «Зачем?» Гермиона не состояла с Драко не то что в романтических, даже в партнёрских отношениях, их, как оказалось, временный союз держался исключительно на общей цели. Годрик милостивый, их нельзя было даже назвать напарниками, прикрывающими спины друг друга, так зачем же, спрашивается, Малфой закрыл её собой? Грейнджер задавалась этим вопросом ежечасно и ежеминутно, рассматривая ситуацию с самых разных сторон, но никак не могла понять: в чём была выгода? Насколько гриффиндорке было известно, – а ей было известно буквально всё в этом аспекте – парень не получил за её спасение ровным счётом ничего. Ему не вручили Орден Мерлина, не пригласили дать интервью. Только упоминали его участие в захвате Пожирателей в первые две недели после взрыва, и на этом всё. Что же заставило Малфоя рискнуть собственной жизнью, спасая её? Очевидный ответ, напрашивавшийся сам собой, бился в голове настолько сильно, что практически превратил в желе все многочисленные извилины, но Гермиона до последнего не могла его принять. Потому что не понимала. Она ведь даже не была симпатична Драко, разве смог бы он её полюбить? Грейнджер-то, конечно, смогла, и ей, как оказалось, не потребовалось на это много времени. Безусловно, девушка видела огромную разницу между влюбленностью – а влюбиться в этого слизеринца можно было буквально по щелчку пальцев – и любовью, и не собиралась терять голову с самого начала. Однако буравя пустым взглядом стену в собственной спальне и умоляя всех на свете Богов сохранить Драко жизнь, она действительно осознала, что любит его. Впервые эта мысль посетила её после того, как слизеринец в очередной раз исчез, предупредив её буквально в двух словах, а она чуть не получила сердечный приступ во время квиддичного матча, но теперь те переживания вспоминались так, будто повод для них исчез тысячелетие назад. Тогда безумное предположение вырвалось среди потока мыслей случайно и даже не было воспринято всерьёз, но теперь… Теперь Гермиона осознавала и принимала свои чувства, найдя внутри достаточно смелости для того, чтобы с ними жить. Она ни на сикль не надеялась на взаимность, даже не пыталась строить совместные планы, но противное «что, если», неразрывно связанное с мотивами слизеринца, из-за которых он её и спас, отказывалось покидать мысли и не давало спокойно спать по ночам. – Для чего тебе это было нужно?
– Знаешь, ты не выглядишь особо благодарной, – Драко попытался отшутиться, но, очевидно, безуспешно. Он и сам не мог дать себе логичного ответа на этот вопрос. Малфой ведь не сидел ночами над пергаметом, записывая аргументы «за» и «против» спасения Грейнджер. Он просто увидел маленькую искру, сверкнувшую между сосудами внутри шкатулки, когда та открылась после падения, заметил, как стрелка часов находилась в шаге от двенадцатого удара, и принял спонтанное, но, возможно, самое важное решение в жизни. Драко просто в прыжке толкнул лёгкое, словно находящееся в трансе тело и повалил Гермиону на пол, закрывая собой. Это был рефлекс в чистом виде. Словно что-то внутри Малфоя давно было готово пожертвовать собственной шкурой ради спасения её жизни. Он не думал в тот момент, ни о чем не размышлял – на это просто не было времени. Лишь делал то, что считал правильным, даже не пытаясь предугадать последствия. Возможно, именно поэтому Драко не поверил, когда очнулся в Больничном крыле. Как не верил и в то, что сверхрациональной Грейнджер можно доказать, что некоторые действия совершаются не под контролем логики, а по щелчку в голове. – Могла бы ограничиться простым «спасибо».
– Ты издеваешься?! – Гермиона чувствовала, как начинает злиться. Её самообладание дало крупную трещину целую вечность назад, когда она только согласилась сотрудничать с Малфоем, и сейчас ей казалось, что оно превращается в крошево прямо на её глазах. За последнее время нервы и так сотню раз натягивались в струну, а невероятно раслабленный, едва ли не безразличный тон слизеринца забивал последний гвоздь в гроб её уравновешенности. Однако слёз уже не было – за те три дня, что Драко был в коме и не приходил в сознание, она, вероятно, выплакала годовой запас – зато как нельзя вовремя обнаружилась злость. Потому что Малфой не мог, просто не имел права вести себя так после всего, что она пережила. Он переворачивал её жизнь с ног на голову все эти месяцы, а сейчас стоял и ухмылялся, будто ничего не изменилось и всё действительно в порядке. В такие моменты Грейнджер начинало казаться, что она и впрямь сама всё придумала и теперь медленно съезжает в пропасть безумия, слишком сильно поверив в то, чего нет и никогда не было. – Я чуть с ума не сошла, когда мне сказали, ты так и не очнулся! Можешь представить, какого мне было слышать, что у тебя раздроблено ребро? Я себе места не находила, Малфой! Ты в любой момент мог умереть, и я каждую чёртову минуту чувствовала, что это моя вина, а теперь ты стоишь и… Смеёшься?!
Грейнджер неопределённо взмахнула руками, будто и впрямь не находя слов, а Драко показалось, что у него сжалось что-то внутри. Гермиона переживала за него. Салазар, пристрелите на месте! Разумеется, Малфой не думал о том, что всё произошедшее ни капли не задело гриффиндорку. Он предполагал, что ей, возможно, не всё равно, но не мог представить, что Гермионе будет настолько страшно за его жизнь. Драко в принципе ставил под сомнение то, что кому-то окажется небезразлична его участь. За исключением, разве что, Нарциссы и нескольких друзей со Слизерина. После войны, когда возможность погибнуть предоставлялась практически ежедневно, он уже перестал верить, что подобные чувства могут быть обращены к нему, однако Грейнджер была здесь и одним своим существованием доказывала обратное. Малфой до последнего сомневался, будто выискивая в лице девушки признаки лжи, а она стояла, глядя ему прямо в глаза, и, кажется, совершенно не замечала собственных трясущихся рук. В этом была вся Грейнджер: раскрасневшаяся, возмущенная и обиженная до предела, но поразительно живая. Не скрывающая ни радости, ни гнева за тысячами масок, которые зачастую приростали к лицам таких, как Малфой. Пожалуй, именно в этот момент к нему пришло осознание, что с этой не в меру эмоциональной гриффиндоркой он всегда был настоящим. Если злился, то до треска бокала с огневиски, сжимаемого в руке. Если смеялся, то не пряча улыбки за привычным аристократам непроницаемым выражением лица. Если целовал её, то либо до прокушенной губы, либо до долгожданного мгновения спокойствия. Грейнджер непременно выводила его из себя: он мог любить её, мог ненавидеть, – но так и не нашёл сил остаться равнодушным. И сейчас это казалось настолько правильным и понятным, что слизеринец непроизвольно задавался вопросом: как он жил без этого раньше? Как жил без неё?
– Грейнджер, – она подняла на него глаза, явно не слишком уж гордящаяся тем, что вспылила, хотя и не признавшая бы этого даже перед Визенгамотом. – Иди сюда.
Гермиона не нашла в себе сил, чтобы сделать шаг или же просто осознать, что услышанное – вполне реальные слова, а не плод её больной фантазии. Она просто стояла, словно в замедленной съёмке наблюдая за тем, как Драко преодолевает разделявший их метр, протягивает руки и прижимает к себе, а потому почти задохнулась, уткнувшись носом ему в ключицу, когда в крови произошёл выброс адреналина, вновь сбивающий с толку. Малфой впервые обнял её первым. Одно лишь звучание этой немыслимой констатации факта казалось до предела сюрреалистичным, а полынь и абсент, которыми Грейнджер вполне могла бы дышать вместо воздуха, только усиливали головокружение и дрожь в коленках. В маггловских мелодрамах, просматриваемых совсем юной Гермионой вместе с мамой, героини начинали плакать в такие моменты от разрывавших их боли и счастья одновременно, однако повзрослевшей Гермионе совершенно не хотелось делать того же. Просто стоять, чувствуя руки Малфоя даже сквозь мантию, и каждой клеточкой кожи ощущать поразительное спокойствие, – пожалуй, этого более чем достаточно. Грейнджер всегда верила в лучшее, никогда не сомневалась в силе «светлой» стороны, но за всеми громкими словами как-то совершенно забыла о тишине. Такой простой и естественной, не режущей слух, а приводящей в норму пульс. Такой, которая воцарилась здесь, в старой пустой комнате, где не было ни намёка на мебель. Гипнотический покой, такой странный и непривычный, окутывал пространство, заполняя собой каждую молекулу кислорода, и гриффиндорке как никогда сильно хотелось дышать и смеяться. Наверное, у неё и правда окончательно сдали нервы.
– Не забудь сказать Уизелу, чтобы держал свои клешни подальше от тебя, – прошептал Драко ей куда-то в волосы, и Грейнджер улыбнулась. В мире могло произойти что угодно, возможно, вселенная перевернётся однажды, но то, что Малфой всегда будет издеваться над Роном – константа. Утверждение, не требующее доказательств. – Поттера, кстати, это тоже касается. Он, конечно, делает вид, что носится за девчонкой Уизли, но я все равно ему не доверяю.
– С чего бы это? – Гермиона не могла перестать улыбаться, хотя и очень надеялась, что Малфой этого не заметит.
– С того, что мою девушку не смеют трогать всякие недоумки, – совершенно спокойно и предельно невозмутимо ответил Драко, будто это было чем-то, что он уже давно решил, но всё забывал озвучить.
Гермиона резко отстранилась, взглядываясь в лицо, черты которого она уже знала наизусть, пытаясь различить на нем хотя бы намек на шутку. Пыталась, но не могла. Малфой говорил абсолютно серьёзно, словно обдумывал этот шаг целую вечность, а ей казалось, что этого не могло произойти даже в параллельной вселенной.
«Ты его девушка, Гермиона. Мерлин, подумать только!»
– Если это первоапрельская шутка, то я убью тебя, Малфой, – не менее серьёзно ответила девушка, как никогда сильно желая немедленно проснуться или же не возвращаться в реальность уже никогда.
– Ты про Поттера и Уизли? Нет, в этих словах нет шутки ни на сикль, – слизеринец пожал плечами, будто бы в его жизни не было ничего более обыденного, чем обсуждение их… Отношений?
– То есть, мы теперь… Пара? – выговорить такое простое слово было сложнее, чем любое из когда-либо существовавших Непростительных.
Драко посмотрел на неё так, словно сомневался в наличии то ли слуховых, то ли умственных способностей. Он выглядел абсолютно спокойным, контролирующим ситуацию даже не на сто, а на все двести процентов, но все равно зачем-то уточнил:
– Или у тебя есть возражения?
И в этот момент Гермиона не смогла сдержать хохота. Потому что это была не ситуация, а одна большая сатира на то, как надо начинать отношения: они находились не в каком-то романтичном месте, а в бывшей уборной, Грейнджер стояла на в шикарном платье, а в мантии поверх пижамы, а чрезмерно самоуверенный Малфой, кажется, всерьёз предполагал, что она может не захотеть с ним встречаться. Мерлин милостивый, и это после всего, что между ними было! Неконтролируемый звонкий смех никак не унимался, а лишь отражался о стены и эхом разлетался среди кафеля.
«Это с самого начала не было нормальным».
– Знаешь, Грейнджер, половина девчонок Хогвартса могут только мечтать об этом, а ты стоишь и… Смеёшься?! – Малфой нарочито возмущенно взмахнул руками, не просто возвращая девушке её же слова, но и копируя поведение. Это было настолько же в его стиле, насколько и, скажем, прищуриваться, склоняя голову набок. – Так «да» или «нет»?
– Я подумаю, – уклончиво ответила гриффиндорка, целуя юношу в губы, и они оба знали, что это было «да».
***
Дверь в «Три Метлы» открылась, пропуская в помещение прохладный воздух и компанию волшебников. На вошедших никто не обратил особого внимания, ведь всем посетителям было совершенно не до них: излюбленный Хорватсом День Дурака находился в самом разгаре, а потому студенты веселились с друзьями, не заботясь больше совершенно ни о чем.
– Я рад, что Джинни в порядке, – негромко произнёс Гарри, наблюдая за тем, как девушка, отдав ему свое пальто, бодрым шагом направилась к свободному столику. – Ну, знаешь, этот день был любимым праздником Фреда…
Гермиона кивнула, избавив друга от необходимости объяснять свою мысль, за что тот благодарно улыбнулся. Джинни действительно тяжело переживала смерть старшего брата, что невозможно было не заметить. Безусловно, этот год выдался трудным для всех Уизли, но если старшие члены семьи, – как и Рон, выдержке которого в этой ситуации можно только позавидовать, – хотя бы пытались изображать видимость того, что всё нормально, то у Джинни это получалось из рук вон плохо. Гриффиндорка, конечно, большую часть времени держала себя в руках, но всё же иногда срывалась. В такие моменты Грейнджер становилось особенно больно за подругу. Гермиона никогда не осуждала её, – даже тогда, когда Уизли обвинила её в тайной связи с Малфоем в начале года, – и действительно переживала, а потому не без опасений отрывала календарные листы, поражаясь тому, как быстро время стремится к первому апреля – дню рождения близнецов и по совместительству их самому ожидаемому празднику. Теперь же Грейнджер видела, что пока она сама с головой погружалась в интриги, не замечая ничего вокруг, Джинни успела смириться со смертью брата и начать жить дальше. Очевидно, после поразительно долгого холода весна воцарилась не только за окном, но и в душах волшебников.
– Рон тоже отлично справляется, – отметила гриффиндорка, снимая пальто и наблюдая за тем, как друзья уже расселись за выбранным столиком. – Он оказался куда сильнее, чем мы могли предположить.
– Ну, а что насчёт тебя, Гермиона? – спросил Поттер, леветируя верхнюю одежду на вешалку, стоящую у противоположной стороны заведения. – Как справляешься ты?
Гермиона улыбнулась, уставившись взглядом в носки собственных туфель. С того дня, когда она оказалась в лазарете из-за обожженого бедра, всё трио старательно обходило темы разговора, в которых мог хоть как-то фигурировать Малфой. Разумеется, они обсуждали как сам взрыв в мэноре, так и статьи о нём, даже вместе отвечали на вопросы любопытных студентов, но не более того. Лишь однажды Гарри решил приоткрыть завесу тайны, когда прямо спросил, зачем Драко так рискнул, защитив Грейнджер от обломка едва ли не ценой собственной жизни, но, так и не добившись вразумительного ответа, закрыл эту тему. Теперь же, когда эмоции были уже не так свежи, а всё происходящее воспринималось через призму многократных размышлений, очевидно, пришло время поговорить о том, что слишком долго держалось в секрете. Если когда-то даже думать о раскрытии этой тайны было чертовски страшно и почти стыдно, то сейчас этих чувств не было: вместо них обнаружилось понимание, что друзья готовы услышать всю правду. Да, вряд ли они когда-то начнут крепко обнимать Драко при встрече, но после всех ужасов, произошедших как за военное время, так и совсем недавно, в мэноре, становилось ясно, что все они повзрослели и вполне смогут друг друга понять.
– Эй, ребята! – голос Рона избавил Грейнджер от ответа: Уизли вместе с Меган, Джинни, Невиллом и Полумной уже давно ждали друзей за столиком и жестом побуждали их поторопиться.
– Я всё объясню вам позже, обещаю, – Гермиона улыбнулась, стараясь вложить всю честность и искренность в мимику. После бесконечных тайн и секретов это было так приятно – просто говорить правду. Будто пазл, развалившися целую вечность назад, наконец-то собрался в единую картинку.
Гарри лишь пожал плечами, не требуя прямого ответа, и кивнул в сторону друзей. Следуя за ним, Грейнджер пыталась хотя бы предположить, как будет звучать её до одури откровенный монолог о том, как получилось так, что если в начале сентября она не желала с Малфоем даже говорить, то к концу февраля уже рука об руку с ним уничтожала крестраж. Было бы хорошо хотя бы кратко упомянуть и о том, что происходило между этими двумя крайностями, и как вышло то, что этой ночью она официально стала девушкой Драко Малфоя. Впрочем, официально ли? Противные мысли, что предложение слизеринца было озвучено не спонтанно, а исключительно ради шутки, напрочь отказывались покидать голову, постоянно нашептывая, что она, Гермиона, слишком быстро согласилась. С другой стороны, могло ли быть иначе, ведь всего того, что произошло между ними за эти месяцы, было более чем достаточно, чтобы просто начать встречаться? Морщась от собственных размышлений, девушка приказала себе не озадачиваться ими: она слишком давно не проводила время с друзьями, чтобы теперь изводить себя паранойей вместо того, чтобы наслаждаться общением.
– Итак, что мы закажем? – Меган широко улыбнулась, в предвкушении потирая ладони. Гермиона давно поймала себя на мысли, что считает Джонс куда более подходящей кандидаткой на роль девушки Рона, чем кого-либо другого. Пуффендуйка была добра и заботлива, ей нравилось составлять совместные планы на будущее, она уже умела готовить любимые маффины Рональда и, что самое главное, каким-то невероятным образом умудрялась вдохновлять юношу двигаться вперёд. Грейнджер даже не поверила, когда друг сказал ей, что решил присоединиться к гриффиндорской команде по квиддичу, пока он случайно не обмолвился, что это была идея его девушки. Джонс умела заставлять Рона действовать и к чему-то стремиться, но делала это мягко, практически незаметно. По мнению Гермионы, это была идеальная тактика для построения отношений с младшим Уизли. – Я пока не определилась с обедом, но уже знаю, что точно буду ягодный смузи. Попробуйте, он здесь потрясающий!
– Ты заказываешь его каждый раз, Меган, – Рон мягко улыбнулся, сжимая ладонь пуффендуйки в своей.
– Точно так же, как и Полумна, – поддержал разговор Невилл, оторвавшись от чтения журнала о ботанике. – Дай угадаю: ты снова будешь «Сонату единорога»?
– Есть вещи, которые остаются неизменными, – мечтательно изрекла когтевранка, накручивая на палец прядь светлых волос.
– Это ты про слизеринцев, которые никогда не выходят на свет? – Гарри, смеясь, кивнул за дальний столик, где в самой неосвешенной части «Трех Метел» устроились Паркинсон и Забини. – Эта привычка у них точно никогда не изменится.
Вся компания дружно засмеялась.
– Надо сказать, они в этом году стали куда спокойнее, – касаясь кончиком палочки изображения блюда в меню, заметил Невилл. – Если в начале учебного года это было вполне объяснимо тем, что на них ополчился весь Хогвартс, то теперь… Кажется, «змеи» перестали быть змеями и оказались вполне нормальными.
– Ну, это уже Гермионе виднее, – Джинни хитро улыбнулась, глядя куда-то подруге за спину, и все за столом проследили за её взглядом.
– Это ещё почему? – Грейнджер, может, и хотела бы возмутиться из-за настолько непрозрачного намёка, но уже не могла, так как абсолютно точно знала, почему Уизли сказала это.
К ним шёл Малфой.
Мерлин, она могла узнать его по шагам.
И по парфюму, конечно же, куда без него.
– Грейнджер, – расслабленно, совершенно безмятежно. – Выйдем. Надо поговорить.
Несмотря на то, что гриффиндорка отодвигала стул нарочито аккуратно, он всё равно противно и очень громко скрипнул, и если до этого за странной сценой наблюдала лишь половина студентов, занявших столики, словно зрительские места, то теперь к ним присоединились и все остальные. Пожалуй, больше, чем неровный деревянный пол, за повреждения в котором постоянно цепрялся стул, она не любила только пристальное внимание, такое, как, например, сейчас.
– Не уверен, что Гермиона горит желанием поболтать, Малфой, – Рон, хотя и демонстрировал чудеса уравновешенности в последнее время, всё же заметно напрягся.
– О, поверь, Уизли, она хочет, – слизеринец насмешливо склонил голову и ухмыльнулся уголком губы, совершенно точно зная то, о чем гриффиндорец даже не подозревал, и ленивым жестом призвал с вешалки пальто Гермионы. – Видишь ли, моя девушка никогда не против пообщаться со мной.
От тишины, мгновенно воцарившейся в пабе, Грейнджер захотелось одновременно и закрыть лицо, и заткнуть уши.
«Да, а ещё лучше заткнуть Малфоя, пока он не сказал что-нибудь ещё».
– Твоя кто? – первым заговорил Рон, пораженно глядя на Гарри, который, кажется, не выглядел слишком удивленным.
– Милый, а ты не хочешь этот чудесный банановый пудинг, он… – быстро заговорила Меган, указывая на первый же десерт, попавшийся ей на глаза в меню, пока Рон, не скрывая шока, наблюдал за тем, как Драко помогает Гермионе надеть пальто, после чего они оба, держась за руки, выходят из заведения.
– По-моему, всё логично и весьма прозаично, – невозмутимо высказалась Полумна, потягивая через трубочку ярко-синюю «Сонату единорога». – В их головах одни и те же мозгошмыги, разве вы не замечали?
***
– Шутка слегка затянулась, тебе не кажется? – шёпотом, но так, чтобы её слова были слышны проходящим мимо волшебникам, произнесла когтевранка на ухо своей однокурснице. – Это уже перестаёт быть смешным.
Вторая волшебница захихикала, закрывая ладонью рот, и демонстративно отвела взгляд в сторону, будто они с подругой говорили вовсе не о тех студентах, которые шли буквально в паре метров от них.
Гермиона лишь шумно выдохнула и чуть сильнее сжала в ладони книжку, стараясь ничем не выдать того, насколько её раздражали подобные сплетни. С того дня, когда Драко одним предложением положил конец всей их тщательной конспирации прямо посреди бара, прошло чуть больше трех недель, однако слухов, кажется, не уменьшилось ни на сикль. Однако суть проблемы состояла не в этом: если со столь пристальным вниманием ещё можно было примириться, то с собственной паранойей, уверяющей, что их с Драко отношения и правда окажутся всего лишь шуткой, – однозначно нет. Гермиона старалась гнать подобные мысли прочь, представляя, как они тают и исчезают вместе с последним снегом, и, надо сказать, порой это действительно помогало. Апрель медленно подходил к концу, погода, царившая в Британии, заслуживала всех похвал, но стоило им с Малфоем выйти на улицу, чтобы прогуляться и просто вместе провести время, как на них тут же устремлялось множество взглядов, будто они были не подростками, наслаждающимися весенним теплом, а волшебниками, поднявшими Волдеморта из могилы, и это как минимум. Иногда Гермионе даже казалось, что в день, когда её награждали Орденом Мерлина, к ней было приковано куда меньше внимания.
Драко же такой бурный интерес к его личной жизни ни сколько не смущал: то ли приёмы, привычные для аристократических семей, то ли его врожденная уверенность в себе, то ли ещё Мерлин знает что сыграло свою роль. Он не обращал ни малейшего внимания ни на косые взгляды, ни на извечные перешептывания, а иногда, видя, что Грейнджер некомфортно, даже предлагал в шутку засечь, сколько времени пройдёт, прежде чем кто-нибудь «случайно» заведёт с ними диалог и «невзначай» попытается узнать что-нибудь личное. Гермиона обычно лишь улыбалась в ответ на эту идею, словно впитывая в себя ауру непоколебимой уверенности, исходящей от Драко, и чувствуя, как он чуть сильнее сжимает её ладонь, рефлекторно выпрямлялась и слегка поднимала подбородок. Малфой менял её изнутри – это невозможно было отрицать, но глядя на то, как он сохраняет спокойствие вместо того, чтобы в привычной манере растолкать гриффиндорцев по пути в столовую или кабинет, не без удовольствия отмечала, что и сама оказывает на него не меньшее влияние.
– Расслабься, – совершенно спокойно произнёс слизеринец, глядя куда-то перед собой. – Они не стоят твоего внимания.
– Не стоят, – на выдохе повторила девушка, оставляя когтевранок позади.
Драко слегка улыбнулся, наблюдая за тем, как Гермиона, пытаясь сохранить самое невозмутимое выражение лица, чуть ускорила шаг. Его всегда забавляло то, что Грейнджер, за чьими подвигами в компании Поттера и Уизли следил весь магический мир, всё равно немного терялась из-за сплетней каких-то глупых школьников. Малфой не слишком понимал того, почему мисс-независимость-Гермиону-Грейнджер так заботят какие-то слухи, как не мог осознать и то, что находит её реакцию до жути милой. Когда-то от одного этого слова ему бы скривило рот, а где-то в горле появились бы рвотные позывы, однако сейчас ничего подобного не наблюдалось. Думать о том, какие ещё изменения его ждут, было настолько же странно, насколько и любопытно. «Ох уж эти первые отношения…» – как-то сказал Блейз, просматривая утреннюю газету в их общей комнате, когда Драко невзначай поделился мыслями по этому поводу. После Забини ещё несколько суток упражнялся в остроумии, забавляясь тем, что «принц всея Слизерина теперь в паре», но Малфой не злился: он видел, что друг действительно рад за него, и этого было достаточно. На их факультете обсуждать личную жизнь друг друга было априори чем-то противоестественным, а потому после этого разговора Драко в очередной раз убедился в том, насколько много изменилось. Если среди восьмого курса эти перемены не были слишком уж очевидны, то у младшекурсников они прослеживались весьма чётко: юные слизеринцы всё чаще общались с другими студентами и всё реже собирались в отдельные группы. Когда это заметила Астория, она с выражением лёгкой грусти предположила, что скоро их факультет совсем перестанет быть таким, каким об был во время их зачисления, на что Малфой лишь пожал плечами. Сейчас же ему казалось, что Гринграсс ошибалась: «змеи» остались «змеями», а Слизерин не перестал быть Слизерином, разница заключалась лишь в том, что изумрудно-зеленый занавес, веками отделявший их факультет от внешнего мира, наконец спал. Оказала на это влияние война или же это произошло из-за его отношений с Гермионой – Драко не знал, но его вполне устраивало то, что он видел вокруг себя.
–… ты, полагаю, прочитал это в плане, который я дала тебе прошлым вечером, – Грейнджер завершила своей монолог и теперь смотрела на него, явно чего-то ожидая, в то время как он, Малфой, не услышал совершенно ничего, погрузившись в свои мысли.
– Напомини мне: зачем мы это делаем?
– Мерлин, Драко, сколько можно упираться?! Профессор Макгонагалл же попросила…
Макгонагалл.
Конечно.
Слизеринец тяжело вздохнул, когда имя директора вернуло его из омута размышлений в реальность, причём ни в какую иную, кроме той самой, где Минерва вновь не нашла во всем Хорвартсе человека, подходящего для организации бала лучше, чем Грейнджер, а помочь ей в этом должен был никто иной, кроме как «мистер Малфой, которому в свете последних событий нужно окончательно закрепить статус честного волшебника». В последнем директор определённо была права, однако в том, что Драко захочет составлять меню и планировать посадку гостей – явно ошиблась. Впрочем, если как-то убедить Минерву в том, что его кандидатура совершенно не подходит, ещё был шанс, то проделать то же самое с Грейнджер не представлялось возможным. Ведомая то ли гриффиндорской привязанностью, то ли ещё Салазар знает чем, – слово «любовь» никак не приживалось в лексиконе Малфоя – она обижалась, когда он отказывался, потому что хотела, чтобы они занимались организацией вместе. С другой стороны, Драко понимал её логику: шанс хоть когда-то оставаться наедине действительно был очень даже манящим, но с другой стороны, в том, чтобы тратить вечера, склонившись над свитками, не было совершенно никакой романтики.
