Текст книги "Змеиное гнездо (СИ)"

Автор книги: Юлия Ковалёва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 37 страниц)

– Я хочу, чтобы ты села за парту со мной, – совершенно спокойно и абсолютно невозмутимо ответил слизеринец, и Гермиона подавилась воздухом, резко остановившись и обернувшись, из-за чего лицо Драко, как и вчера, оказалось в опасной, непозволительной по всем статьям и параметрам близости от её собственного.

Следовательно, с минуты на минуту вновь могло произойти нечто непоправимое.

Казалось бы, это так просто: какой-нибудь случайный студент, спешащий на лекцию, толкнёт Малфоя со спины, тот сделает всего один шаг к ней, гриффиндорке, и тогда станет бессмысленно что-то отрицать. Наверное, где-то в параллельной вселенной есть такой мир, где Драко Малфой может спокойно поцеловать Гермиону Грейнджер прямо посреди школы, в толпе однокурсников, ничего не боясь, а она сама имеет полное право встать на носочки и потянуться к его губам, обняв парня за шею и кончиками пальцев перебирая его волосы холодного платиного оттенка. Там это настолько привычно, что почти обыденно.

В каком-то мире это возможно и абсолютно нормально.

Там они даже счастливы.

Где-то.

Но не здесь.

– Ты спятил, – гриффиндорка продолжила идти, повинуясь напору толпы, стараясь говорить так, чтобы её слышал лишь идущий чуть позади Драко, находящийся куда ближе, чем следовало в их положении, но больше никто. – Совершенно свихнулся.

– Открою тебе секрет, – усмехнулся Драко, – безумцы всех умней.

Гермиона сделала глубокий вдох, мысленно досчитав до двадцати, потому что стандартная десятка никак не подействовала бы в её случае, и попыталась сосредоточиться на том, что в поведении слизеринца самое странное: то, что он цитирует маггловское фэнтези, то, что его вообще не смущает, что до конца этого противного коридора осталось не так уж и долго, а Драко идёт настолько близко к ней, что Грейнджер спиной чувствует шёлк его рубашки, или ещё одно очень важное обстоятельство, которое никак нельзя было игнорировать, учитывая, куда и с какой целью они оба шли.

– Я смотрю, тебе очень весело, да, Малфой? – недовольно прищурившись, волшебница сжала губы в тонкую полоску, тем самым заставив Драко усмехнуться. Великий Салазар, неужели она действительно думала, что эта мимика а-ля Макгонагалл на него подействует?

– Почему бы и нет, – молодой человек пожал плечами, пройдя чуть вперёд, чтобы шагать не позади гриффиндорки, а рядом с ней. Он сам не знал, с какой целью поравнялся с Грейнджер: возможно, не хотел, чтобы сокурсники что-то заподозрили, когда они выйдут из неосвещенной части, а может боялся, что она обернётся и прочитает всё по его лицу. Ведь это было вполне вероятно, особенно, когда он продолжил: – Если это последнее, что мне доведётся сделать, пусть будет хотя бы весело. Выбесить твоих щенков – это именно то, что я предпочёл бы сделать перед смертью.

Гермиона закашлялась.

Да, и она, и Драко прекрасно знали, что предстоящее «путешествие» слизеринца явно будет не из самых безопасных и приятных. Более того, девушка практически не сомневалась, что вся эта афера является скорее плохой идеей, нежели хорошей, и может нести реальную угрозу жизни и здоровью Малфоя. Она давно обдумала и многократно рассмотрела все малочисленные «за» и бесконечные «против», но говорить с Драко о его предполагаемой смерти так открыто всё ещё не была готова. Да и никогда, наверное, не будет. Война показала ей слишком много трупов, но так и не научила спокойно смотреть ни на один из них.

– Всё будет хорошо, ясно? – попыталась убедить скорее себя, нежели кого-то другого, Гермиона, когда к ней снова вернулись умение оформлять мысли в слова и способность хотя бы относительно ровно дышать. – Останешься цел и невредим.

Драко лишь вновь усмехнулся.

– Так что, Грейнджер? – смотря чётко перед собой, проговорил волшебник, никак не выдавая своим видом того, с кем вёл диалог. – Меньше, чем через пару метров станет светло, и если ты ничего не решишь, я под Империо потащу тебя за руку за свой стол на глазах у твоих дружков.

«Это плохая идея, Гермиона. Очень плохая. В лучшем случае тебя ждёт допрос, больше похожий на пытку, от Гарри и Рона, а в худшем произойдёт межфакультетская драка, ответственность за которую, между прочим, нести будешь ты!»

Чувствуя, как в глазах начинает щипать от вновь появившегося яркого света, и как рука Драко сжимает её запястье, Грейнджер мысленно попросила у Мерлина удачи и душевных сил, после чего на выдохе произнесла:

– Чёрт с тобой, Малфой. Где мы будем сидеть?

Малфой усмехнулся с самым самодовольным выражением лица из всех, на которые он был способен, – а в его снобистском арсенале таких было очень и очень много, – после чего, обогнав гриффиндорку, прошёл вперёд и остановился недалеко от двери в кабинет, наблюдая. Сначала Гермиона не поняла причины такого поведения, но буквально через долю минуты получила ответ на свой непроизнесенный вопрос: к ней шли Джинни, Рон и Гарри. Причём, судя по их лицам, гриффиндорцы были чем-то весьма сильно обрадованы.

Что ж, видимо, Грейнджер придётся испортить им настроение.

– Гермиона, ты не поверишь! – первым начал рассказывать о причинах коллективной эйфории Гарри. – Снейпа сегодня не будет!

– Он свалил в Дурмстранг на целую неделю! Мерлиновы панталоны! – подхватил волну всеобщего счастья Рон. – Лекция, конечно, всё-таки будет, потому что Снейп оставил конспекты, зато знаешь, кто будет её вести?

– Ты никогда не угадаешь, Гермиона! – заверила подругу Джинни. Гриффиндорка говорила куда более спокойно, чем её брат и парень, но всё равно улыбалась.

– Боюсь даже представить, – пожала плечами Грейнджер. – Филч?

Друзья тут же громко засмеялись, представив Хогвартского завхоза в амплуа профессора Зельеварения, а Гермионе стало стыдно. Мало того, что она заранее была прекрасно осведомлена о том, что будет замена преподавателя, чем и собиралась нагло воспользоваться, так ещё и ни словом не обмолвилась об этом с друзьями, опасаясь, как бы они случайно не поставили под удар их с Драко план.

– О, только этого нам не хватало! – сквозь смех произнесла Уизли. – Нет, в этот раз урок проведёт Флитвик. Однако, мне нравится твой ход мыслей, Гермиона.

Парни снова громко захохотали, и девушка почувствовала на себе укоризненный взгляд Малфоя. Тот все ещё стоял у двери, ожидая Гермиону, и насколько волшебница могла заметить, успел о чем-то поговорить с Блейзом. Мысль о том, что на неё, Грейнджер, выльется волна негодования не только со стороны гриффиндорцев, но и слизеринцев, пришла несколько запоздало, зато сразу же заставила напряжённо сглотнуть. Убеждая себя в том, друзья не бросят её в любом случае, а мнение всех остальных ей глубоко безразлично, Гермиона собрала внутри себя всю смелость, на которую была способна, и произнесла:

– Если у нас проведет урок профессор Флитвик, значит, никаких контрольных работ не будет, – начала она, по крупицам собирая остатки гриффиндорской храбрости. – Следовательно, вам не понадобится моя помощь, а потому вы не обидитесь, если я…

Три.

Два.

Один.

– Сяду с Малфоем.

Пробормотав последние три слова настолько быстро, что никто из друзей, вероятно, ничего не разобрал, Гермиона развернулась на невысоких каблуках туфель и решительно направилась в кабинет, словно секундное промедление заставило бы её немедленно вернуться обратно. Склонив голову набок в своей излюбленной манере, Драко проводил её насмешливым взглядом, после чего зашёл в класс вслед за ней. Садясь за стол, стоящий в самом конце слизеринского ряда, Грейнджер отметила, что всё ещё жива, а «змеи» не забрызгали её ядом. Некоторые, конечно, со смесью удивления и полнейшего негодования украдкой поглядывали в её сторону, но ничего не говорили. Заметив, как Забини и Малфой дотошно-внимательно наблюдают за своими однокурсниками, Гермиона осознала сразу две вещи. Во-первых, эти двое все ещё держат свой факультет под контролем, хотя их семьи и утратили былой авторитет, а во-вторых, она, гриффиндорка до мозга костей, чувствует себя в абсолютной безопасности под защитой слизеринского принца. Это было странно. Очень странно. Но почему-то приятно.

– Смотри: Уизли сейчас лопнет от злости, – прошептал ей на ухо Драко, даже не пытаясь скрыть полного удовлетворения. – Салазар, его лицо начинает сливаться с галстуком!

Гермиона закатила глаза и отвернулась к окну, решив, что разглядывание пейзажа будет куда более предпочтительным времяпровождением, чем созерцание недовольных и крайне растерянных лиц друзей, а также других негодующих гриффиндорцев.

Удар часов раздался как нельзя кстати, и если Грейнджер была в шаге от того, чтобы облегчённо выдохнуть, то Малфой, наоборот, сжал челюсти, как делал всегда, когда был напряжен или недоволен. Слизеринец сидел с идеально ровной спиной, просверливая взглядом классную доску, на которой зачарованный мел писал тему лекции. Флитвик, который и должен был читать оставленный Северусом материал, в свойственной ему манере просил студентов соблюдать тишину, чтобы не мешать другим учащимся, слушать и записывать. Наблюдая за жалкими попытками профессора установить контакт с аудиторией, Драко думал о том, что исполнить план будет куда сложнее, чем он предполагал. Размышляя о том, как конкретно вывести Филиуса из душевного равновесия, Малфой в большинстве случаев склонялся к озвучиванию шуток, порой даже не самого пристойного содержания, из-за чего Гермиона наверняка стала бы краснеть. Сейчас же, когда занятие началось, а ситуация, которая раньше представлялась лишь в перспективе, стала вполне себе реальной, былое веселье как-то неожиданно улетучилось. Нужно начинать действовать – это ясно и без всяких объяснений. Оставался вопрос: как?

Прежде, чем Драко успел сориентироваться, Гермиона резким движением руки столкнула с края стола его учебники, в том числе и то самое дополнительное пособие, и фолианты с грохотом упали на пол, тем самым перебив речь профессора, уже приступившего к чтению лекции, и овладев вниманием всех учеников, в ту же секунду обернувшихся на шум.

– Мистер Малфой? Мисс… – Флитвик, удивившись наличию Гермионы в качестве соседки слизеринца, замялся. – Грейнджер? Все в порядке?

– Да-да, простите, профессор, – спешно ответила гриффиндорка, очаровательно улыбаясь с долей смущения. Видит Мерлин, сейчас у неё было даже более невинное выражение лица, чем тогда, в октябре, когда Макгонагалл несколько минут подряд не могла добиться от Грейнджер плана посадки гостей для Хэллоуинского бала, в то время как её любимая «золотая девочка» думала явно не о нем. В тот день Драко обязали стать вторым организатором мероприятия, а после Гермиона впервые согласилась поручиться за него перед Минервой. Казалось, это было лишь началом их истории, а сейчас пришёл её… Конец?

– Неплохо, Грейнджер, – в холодных серых глазах плескались непривычно тёплые искорки веселья. Гермиона не призналась бы в этом даже в Визенгамоте под веритасерумом, но ей невероятно льстил тон Малфоя, в котором несложно было проследить гордость. Ещё год назад гриффиндорка ни за что не поверила бы, что будет нарушать школьные правила вместе с врагом детства и ловить самый настоящий кайф оттого, что он ей доволен, но сейчас это было настолько реально, что даже казалось правильным

Очередное доказательство того, что Драко Малфой портит Гермиону Грейнджер.

Очередное доказательство того, что Гермионе Грейнджер это нравится.

– Брала уроки у профессионалов.

Драко не удержался от лёгкой улыбки. Почему-то именно в этот момент ему стало как никогда очевидно, что не только он менялся под влиянием Грейнджер, но и она сама. Девушка, сидящая с ним за одним столом, разительно отличалась от гриффиндорки, приехавшей в Хогвартс в сентябре. Да, она все ещё была упряма, умна и принципиальна до неприличия, но нечто еле уловимое в ней изменилось.

Гермиона не боялась рисковать.

Безусловно, за время войны ей неоднократно приходилось принимать решения на ходу, тем самым подвергая себя и других опасности, но в быту она по-прежнему оставалась до ужаса консервативной, если даже не чопорной. Теперь же она сидела за столом, стоящим на стороне другого факультета, – факультета Слизерин, это очень важная деталь, – и ни капельки не смущалась. Во всяком случае, не подавала виду, что её что-то тревожит. Да и ошеломленное лицо Поттера, то и дело оборачивавшегося на лучшую подругу и школьного врага, её не слишком-то волновало. Гермиона лишь посылала Шрамоголовому лёгкие улыбочки: то ли извиняющиеся, то ли снисходительные к его непроходимой тупости. Грейнджер медленно, но неумолимо приобретала черты, старательно подавляемые в ней якобы необходимым гриффиндорским благородством, которые изначально были частью её личности, вновь становилась собой, и Драко чувствовал какое-то странное, совершенно непривычное тепло внутри от одной лишь мысли, что решительный и самый главный толчок к переменам в ней дал он сам. Малфой выдрессировал Гермиону точно так же, как и она заставила его плясать под свою дудку гуманизма.

– Не боишься? – произнесла гриффиндорка шёпотом, но не так, как говорят, когда опасаются огласки, а наоборот, привлекая внимание. План по доведению Филиуса до бешенства все ещё был в силе. – Идти туда.

– Нет, – тем же громким шёпотом ответил слизеринец, покачав головой. – Так надо. Мы оба это знаем.

Возможно, стоило сказать: «Это правильно» или «Так будет лучше для всех», но подобные фразы звучали бы слишком напыщенно и вычурно, по-геройски. По-поттеровски. Сам же Драко не просил титула народного идола и совершенно не нуждался в нём. Пожертвовать всем, что у тебя есть, ради спасения мира – это про Гриффиндор, где безрассудная храбрость застилает глаза, а красно-золотой галстук одним своим видом вдохновляет на подвиги. У слизеринцев все иначе. В точности наоборот. «Змеи» скорее передушат всех остальных, нежели позволят кому-то посягнуть на их гнездо. В этом и состояла вся разница, однако правда, как и всегда, у всех была своя. Вряд ли здесь кто-то прав или виноват. Скорее, воспитание и окружение сыграли решающие роли.

– Может, все-таки стоит обратиться за помощью к директору?

– Ради всего святого, Гермиона…

– Малфой и Грейнджер, что в вашем разговоре настолько важного, что двадцать способов применения яда прыгающей поганки блекнут на его фоне? – вечно мягкий и спокойный Флитвик, хотя и не повышал голос, явно был недоволен, чем только обрадовал гриффиндорку и слизеринца. Пока факультеты недоумевали, что происходит, двое оставались уверены в том, что все идёт в точности так, как надо.

– Мы глубочайше раскаиваемся в нашем крайне неподобающем поведении, профессор, – манерно растягивая слова, «извинился» Малфой, прекрасно понимая, что такой стиль общения не только перечеркивает хотя бы малую правдоподобность сожаления, но и ещё больше раздражает, выводит из себя. Да и сам Филиус не сомневался, что слизеринец говорит так нарочно, но всё же пытался сохранять присущее педагогам спокойствие.

Студенты продолжали покорно записывать лекцию, стараясь успевать за скоростью чтения профессора, однако то, что голос преподавателя Заклинаний стал менее расслабленным, заметили все. Выплескивая всю свою злость на «скользкого белобрысого Хорька, который наверняка что-то задумал и хочет втянуть в это Гермиону» в крепкое сжатие пера и вдавливание его кончика в пергамент, Рон всё же переуседствовал, из-за чего оно треснуло, издав противный хруст на весь класс. Профессор нахмурился сильнее, но промолчал.

– Ты не думал о том, что шкатулки может не оказаться у мистера Уокера? – спросила Гермиона чуть тише, не отрываясь от написания конспекта. – Что будет тогда?

– Что ж, – Малфой, демонстративно отбросив перо, изобразил на лице глубокую задумчивость. – Пожалуй, в таком случае я принесу из дома министерского урода сувенир. Ну, знаешь, чтобы мы хотя бы не зря всё это устроили.

Гриффиндорка негромко усмехнулась, представляя, как Драко заберёт что-то у Лукаса и, перевязав это красной торжественной лентой, вручит ей в качестве подарка. Это и впрямь было забавно. Настолько, что девушка даже не сразу осознала, что прямо в эту самую минуту они с Малфоем просто разговаривают. Не спорят, не придумывают очередной сумасшедший план и даже не целуются, а спокойно беседуют, взаимно получая удовольствие от диалога. Это было так странно: нарушать дисциплину, как самые обычные школьники, какими они оба никогда не являлись. Он – с самого рождения сын Пожирателя Смерти. Она – с первого учебного года подруга Гарри Поттера. Видит Мерлин, ни Малфою, ни Грейнджер не было уготовлено судьбой однажды получить клеймо «как все». Уж что, а это точно не про них.

– Молодые люди! – прозвучало очередное, но уже куда более сердитое замечание от профессора.

Двое студентов одновременно резко опустили головы, изображая увлеченность написанием конспектов, уставившись взглядами в красно-золотой и серебристо-зеленый галстуки.

– Вот видишь: я не просто так предложил тебе пересесть ко мне, – горделиво заверил девушку слизеринец, подчёркивая немыслимую гениальность собственной идеи. – Как бы мы смогли выбесить этого морщинистого старикана, если бы ты была на другом конце кабинета? Силой мысли?

– Хочешь сказать, что ты сделал это исключительно ради благой цели, а не для того, чтобы позлить моих друзей? – подозрительно прищурилась Гермиона, словно пытаясь уличить во лжи хитроумного преступника или заядлого манипулятора, кем Малфой и являлся, а не престыдить однокурсника, о настоящих мотивах которого ей было и так доподлинно известно.

– Разумеется, нет, – нарочито легкомысленно отмахнулся Драко, – но, возможно, я предусмотрел этот неоспоримый «плюс»…

Гермиона искренне улыбнулась на его слова. В такие моменты, когда холодный слизеринский принц представал перед ней обычным мальчишкой, она чувствовала себя как никогда важной для него. Мерлин милостивый, насколько же сильно перевернулись их жизни, что открывать души бывшим врагам стало нормой?

– За что ты их так ненавидишь? – вопрос сорвался с языка настолько неожиданно, что в какой-то момент гриффиндорка даже начала сомневаться, что это сказала именно она. – Мы все уже давно оставили старые обиды в прошлом, но ты… Иногда мне кажется, что этот вопрос для тебя до сих пор актуален.

Драко нахмурился, внезапно став пугающе-серьёзным.

– Я их не ненавижу, – начал он так, будто слова давались ему неимоверным трудом, – и, если честно, никогда не ненавидел. Просто у них всегда было кое-что, чего никогда не было у меня.

– Кое-что?

«Настоящая дружеская верность. Авторитет и уважение, завоеванные поступками, а не деньгами родителей. И ещё кое-что важное. Кое-кто, Гермиона.

Ты.

У них всегда была ты».

– Мисс Грейнджер, мистер Малфой! – от настолько неудобного вопроса, что воздух начинал искрить напряжением, волшебников отвлек голос крайне рассерженного профессора Флитвика. – Мерлиновы панталоны, да что с вами двумя сегодня такое? Вы всегда вели себя до завидного примерно и не вызывали нареканий, из-за чего я закрывал глаза на ваше поведение большую часть урока, но сейчас… Вы переходите все границы! На отработку сегодня вечером! Оба!

Класс тут же замолк, ожидая развязки этой странной истории, и лишь двое волшебников еле слышно облегчённо выдохнули. Даже слушать о предстоящей отработке было куда проще и приятнее, чем продолжать прерванный разговор. Вектор их диалога действительно свернул в диаметрально-противоположную от заданного сторону, а Гермиона и Драко ступили на неизведанную, но оттого не менее запретную тропу. Святой Годрик, они и правда стали обсуждать их недоотношения?

– Да, профессор, – в один голос ответили студенты, которым почему-то внезапно стало невесело, но наказание не имело с этим никакой связи.

Оставшуюся часть урока Драко Малфой и Гермиона Грейнджер провели молча.

***

Часы пробили без пятнадцати семь, и Драко, бросив последний выпуск «Ежедневного пророка» на прикроватный столик, резко поднялся с постели и направился к дверям. Преодолевая несколько десятков ступенек, ведущих из спален мальчиков в общую гостиную, юноша вскоре оказался в самом помещении, где слизеринцы, сидящие на темно-изумрудных диванах, бросали на него взгляды, полные недоумения из-за недавних событий, и, видит великий Салазар, хотя студенты и молчали, их лица в этот момент были красноречивее любых слов. Малфой предпочёл никак не реагировать на сокурсников, которые, наверное, получили целую череду сердечных приступов от созерцания принца их факультета в компании лучшей подруги Гарри Поттера. После сегодняшней выходки, поставившей на уши не только Слизерин и Гриффиндор, но и, очевидно, весь восьмой курс, Драко как никогда отчётливо-ясно чувствовал, что его не волнует мнение окружающих. Безусловно, он и раньше с успехом демонстрировал полное отсутствие каких бы то ни было эмоций и тотальное, всепоглощающее равнодушие к мнениям и участям посторонних, но тогда это было лишь одной масок, чтобы в очередной миллионно-стотысячный раз доказать всему миру в целом и Хогвартсу в частности, что Малфоям на всё и всех плевать. Сейчас же это было реально. Странно, с долей сюрреализма, но по-настоящему. Именно поэтому, совершенно не озадачиваясь тем, что думают однокурсники о его недавней соседке по парте, Драко вышел из гостиной, до последнего момента чувствуя на себе ошеломленные взгляды. Стремительно проходя по бесчисленным коридорам и постоянно меняющим направление лестницам, слизеринец был как никогда уверен в собственном решении. Да, доля риска всё ещё была, а Грейнджер наверняка вновь попытается убедить его отказаться от этой затеи и обратиться за помощью к Макгонагалл, но с каждым шагом Драко все больше наполнялся пониманием, что он действительно делает все правильно.

Ведь ему и правда есть за что бороться.

Например, за то, что осталось от его семьи, которая никогда не будет в полной безопасности, пока в гребаном крестраже остаётся кровь Волдеморта, способная вернуть ублюдка к жизни.

Например, за друзей, которые прошли рука об руку с ним через болото общественной ненависти и не отвернулись, когда «Малфой» в приличном кругу стало приравнивается к ругательству.

Например, за возможность плюнуть на чёртовы предрассудки и чистоту крови, из-за которых были жестоко отнято столько жизней, и самому выбирать свою судьбу.

Например, за девушку, которой удалось превратить переломанного мальчишку, обросшего колючками и непробиваемой бронёй, в человека, который готов действовать.

Например, за право на второй шанс, которого у него никогда не было.

Драко и впрямь было за что и за кого биться, сражаясь до последней капли крови хоть с самим Мерлином, и едва ли не впервые он и правда был уверен, что способен выстоять. Во время минувшей войны Малфой даже не сомневался, что его убьют: Волдеморт, случайные лучи заклятий, или же проклятый Поттер. Сейчас же, дойдя до кабинета Флитвика и уже держа в руках приготовленный для них с Грейнджер список наказаний заданий, и вместе с ним направляясь к классу Снейпа, где их должна была ждать Гермиона, Драко ощущал себя довольно странно, но почему-то легко. В груди бушевало целое море эмоций, словно готовящееся к стобальному шторму, и чувство предвкушения чего-то поистине грандиозного возрастало вместе с волнами. Малфой понимал, что его план полон недостатков, но как никогда чётко осознавая, что поступает действительно по-настоящему правильно.

Он был готов.

– Мисс Грейнджер, – кивком поприветствовал гриффиндорку Филиус. Профессор взмахнул над входом палочкой и, прежде, чем Драко успел распознать в начерченной в воздухе руне ту, что соответствовала заклинанию Алохомора, дверь охотно поддалась, открывшись. Мужчина жестом пригласил волшебников внутрь. – На этом листе все ваши задания. Кроме того, в кладовой вы найдёте котлы, которые непременно необходимо почистить. Вручную, прошу заметить! Завтра утром я обязательно проверю вашу работу, и если на инвентаре обнаружится хотя бы слабый след магии,

вас обоих будет ждать новая отработка!

Грейнджер кивнула чересчур быстро, нервно заламывая за спиной бледные пальцы. Драко сомневался, что она вообще услышала задание и поняла его суть. Скорее всего, девушка действовала по инерции, соглашаясь со всем сказанным и отвечая в точности так, как от неё ждали. Такая правильная, до скрипоты прилежная. Когда-то Малфой едва ли не давился оттого, насколько приторной гриффиндорка ему представлялась, сейчас же он видел в ней поразительную дисциплинированность и полное самообладание. Глядя на неё, такую стойкую, выпрямившую спину и со слегка вздернутым подбородком смотрящую Флитвику прямо в глаза, никто, в том числе и сам профессор, не догадался бы, что отважная «золотая девочка» на взводе и на границе отчаяния. Этого не заметил бы никто, кроме, разве что, Драко Малфоя, различившего за напускной уверенностью, свойственной ему самому, страх в ту же минуту, когда девушка оказалась в поле его зрения.

Гордая до неприличия.

Прячущая трясущиеся руки.

– Да, профессор.

Филиус, очевидно, прочитавший в янтарно-карих радужках твердое намерение выполнить все поручения до единого, перевёл внимательный взгляд на Малфоя, явно не испытывающего той же жажды в добровольно-принудительных работах, и молча удалился, негромко хлопнув дверью. В кабинете повисло гробовое молчание. Гермионе было страшно – Драко видел этот неприкрытый парализующий ужас на её неестественно-бледном лице, но был полностью уверен, что Грейнджер никогда в этом не признается. Скорее Шрамоголовый снимет свои уродские очки, а горячо любимый всем трио Хагрид собственноручно передушит всех своих тварей, чем отважная гриффиндорская принцесса произнесет вслух, что действительно боится за него, за слизеринского принца, когда-то посягнувшего на всё, что было ей дорого, а теперь добровольно склоняющего перед ней голову, будто готовясь к гильотине. За этот год между ними действительно произошло слишком много, вот только сказано, – и через гордость признано, – было по-прежнему недостаточно. Момента, чтобы хотя бы на сикль исправить ситуацию, лучше, чем сейчас, не представлялось.

– Прости меня.

Его голос не дрогнул, рука не потянулась заключить хрупкое тело, словно нарочно идеально ему подходящее, в объятья, но взгляд Гермионы, когда она подняла на него глаза, говорил о том, что слова действительно попали в цель. Куда-то очень глубоко, под оливкового оттенка кожу и под часто вздымающуюся грудь. Туда, где билось поразительно-живое сердце, пережившее столько бед, стерпевшее бесчисленное множество страданий, но по-прежнему остающееся искренним и горячим. Гермиона Грейнджер стала одним из символов национальной победы для всех англичан, а для Драко – физическим доказательством того, что он всё ещё может чувствовать что-то кроме ярости, ужаса и боли. Гермиона Джин Грейнджер… Умнейшая-ведьма-своего-поколения. Девочка, научившая бессердечного мальчика любить.

– За что? – голос такой, что Малфой практически реально чувствует, как пересохло у неё в горле. Будто взгляда, проникающего ему под кожу, ломающего ребра и выворачивающего внутренности, было недостаточно. Страх и боль гриффиндорки явно испытывали его терпение напрочность, и оно медленно трещало по швам. Грейнджер не плакала, как это сделала бы любая другая девчонка в её ситуации, вне всех предположений не просила его передумать, но от этого становилось лишь хуже. Тогда, в башне, она тоже не проронила ни одной слезинки, а следующим утром выглядела так, словно её всю ночь пытали, похоронили на рассвете, а после выкопали, чтобы Грейнджер пришла на уроки. Одному Мерлину было известно, что творилось у неё в душе, но глядя в непривычно-широкие зрачки, Малфой готов был покляться и поставить всё семейное состояние на то, что она вытягивала его собственную.

– Ты сама знаешь.

Гермиона действительно знала. Ей было прекрасно известно то, что Драко подразумевал. В этом «прости» отражалось всё: и тот противный мальчишка с прилизанными волосами, произнесший самое непростительное из всех знакомых ей на тот момент оскорблений, и до неприличия самовлюбленный подросток, возглавивший Инспекционную дружину, а потому без зазрения совести отнимающий у Гриффиндора баллы каждый раз, когда видел её, и напуганный до полусмерти юноша, стыдливо опускающий голову, когда Беллатриса пытала её на полу в его собственном доме, и то тягучее напряжение, сжимающее мертвой хваткой горло в начале года, и все её, Гермионы, изрезанные над свитками пальцы, постоянно перевязанные бинтами, и, разумеется, ночь в Астрономической башне, когда известнейшей волшебнице столетия по-настоящему разбили сердце и в крошево растоптали душу, ботинком смахнув с балкона остатки ещё тёплых чувств в снег. В леденящем и одновременно испепеляющем душу «прости» звучало все, в том числе и то самое, непростительное, а потому непроизнесенное:

«Прости, что я люблю тебя».

– Можешь не переживать за котлы: Снейп скорее спалил бы собственный класс, чем уехал на неделю, предварительно не приведя инвентарь в дотошно-идеальное состояние, – слизеринец усмехнулся, хотя ему совершенно точно не было весело. Кривая ухмылка – это, пожалуй, рефлекс. Защитная реакция, механизм, отгораживающий оголенное нутро с содранной кожей от ядовитых шипов реальности.

– Я не за них волнуюсь, – произнесено настолько утвердительно и спокойно, что стойкое впечатление, что так было всегда, складывалось само собой. Будто бы Гермиона действительно с самого первого дня провожала Драко до камина, щедро снабжая наставительными речами, а он лишь отнекивался, обещая вернуться живым и невредимым. Или просто живым. Поменяй Грейнджер порядок слов, фраза прозвучала бы совершенно иначе и не отпечаталась бы у него, Малфоя, под черепной коробкой как ещё один весомый пункт в списке причин пережить эту ночь. За восьмой год в Хогвартсе изменилось действительно много, и сейчас, когда слизеринец убийственно-нежно касался пальцами щеки гриффиндорки, отрицать это было бесполезно.

Потому что это было оно. То самое чувство.

– Впереди ещё столько всего, Драко, – голос девушки неумолимо дрожал, словно та находилась в полушаге от того, чтобы разрыдаться, и волшебнику казалось, что каждое её слово режет по его коже, будто острый кусок стекла, раскаленным металлом льётся ему прямо в глотку. – Джинни постоянно говорит о шикарном балу в честь окончания послевоенного учебного года и… – Гермиона на долю секунды замолчала, словно пытаясь заставить себя озвучить то, что изначально собиралась. – Ты ведь тоже часть нашей истории. Я просто не могу поверить, что тебя может там не быть. Всё станет неправильно, если ты…

«Если я переживу эту ночь, то пойду за тобой куда угодно».