Текст книги "Змеиное гнездо (СИ)"
Автор книги: Юлия Ковалёва
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 37 страниц)
Фраза, которой не было суждено оказаться договоренной до конца, и поцелуй вместо ответа, смешанный то ли с отчаянием, то ли со страхом, а может и с еле заметной предательской слезинкой, скатившейся по щеке. Губы вновь касались губ, но на этот раз не было ни страсти, ни гнева, ни горделивых попыток что-то кому-то доказать. Только грязная боль вперемешку с чистой нежностью и пониманием, что как раньше уже не будет в любом случае. Произошло слишком много всего, чтобы просто перелистнуть страницу и начать заново.
Слишком.
Несколько метров от класса до смежного с ним личного кабинета Северуса Снейпа тянулись почти целую вечность, и Гермиона буквально задыхалась то ли от душащих ароматов сушёных трав, то ли от собственной безысходности. Ведь путей отхода больше не было, как, собственно, не существовало и их будущего. Ладно, к чёрту. Грейнджер переживёт это, задушив красно-зототым галстуком свои же чувства. «Зототая девочка» согласится вынести абсолютно всё, лишь бы он вернулся. То, что она и правда привязалась к Малфою – аксиома, очевидная настолько, что почти никогда не перестававшая быть непреложной истиной. Что будет с ним? Или с ней, если он не выживет? Исчезнет история, скрытая от посторонних глаз в каменных стенах, а вместе с ней растворится в воздухе и она сама. Колени подкашивались только от одной мысли о трагическом исходе, а губы, до сих пор хранящие горький вкус недавнего поцелуя, неконтролируемо тряслись. Грейнджер наблюдала за всем словно со стороны, так, будто действия происходили в сюрреалистичном сне: за скрипнувшим под подошвой малфоевских чёрных туфель полом, за тем, как Драко, подсвечивая палочкой, рылся в камине и всё-таки нашёл среди кирпичной кладки мешочек с летучим порохом, за тем, как он зашёл внутрь и занёс руку.
Три.
Два.
Один.
Сердце, кажется, перестало биться, сделав кульбит и разбившись об пол, упав в пятки.
– Драко, – омерзительно-плавно, словно в замедленном маггловском кино, слизеринец замокает, оборвав адрес на середине, и разворачивается лицом к девушке, а гриффиндорка совершенно не контролирует себя и словно не видит, как делает несколько тянущихся чёртову вечность шагов и утыкается носом в воротник чёрной рубашки. Она снова обняла его, снова сделала это первая, но за невероятно долгую секунду, когда ей стало практически больно от собственной глупости, на талии сомкнулось кольцо до боли знакомых рук. – Будь осторожен. Пожалуйста.
«Это всё потерят смысл, если ты не вернёшься. Я не смогу без тебя».
Её шёпот обжигает шею, а сердце, колотящееся в грудной клетке и ударяющееся об его ребра, превращает в прах и пепел душу. Его губы запечатлеют лёгкий поцелуй на её лбу, и если тогда, на Хеллоуинском балу, Драко сделал это в первый раз, то сейчас, кажется, в последний.
Что это было?
Прощение? Прощание.
Грейнджер до посинения пальцев сжимает идеальный чёрный пиджак, боясь ослабить хватку хоть на мгновение, но всё равно, за секунду до того, как она открывает глаза, Драко произносит адрес и растворяется в зеленоватом облаке летучего пороха.
Камин опустел, а ещё тёплый пепел и горькие ноты парфюма в воздухе стали не только символами сожаления, но и единственными напоминаниями Гермионе Грейнджер о том, что когда-то она ещё могла быть счастлива.
Комментарий к Часть двадцать первая: «Прощение? Прощание»
Предпоследняя глава, дорогие мои! Делитесь впечатлениями о ней и мыслями о фанфике в целом. Как вам герои? Есть предположения о том, что ждёт Драко у Лукаса? Что думаете об эпизоде на уроке? Уже представляете, что скажут Гермионе Гарри и Рон? Рассказывайте, рассказывайте и ещё раз рассказывайте! Обещаю всем ответить, каждого лайкнуть и мысленно задарить лучами тепла)
И да, спойлер: в следующей части ждите экшен. Много экшена.
========== Часть двадцать вторая: «Змеиное гнездо рухнуло» ==========
Первым, что он почувствовал, была боль.
Непрекращающаяся, острая. Ударяющая тысячами вспышек, из-за которых ещё пару секунд плескались не менее яркие блики перед глазами.
С трудом поднимаясь с пола и делая шаг в темноте, ступая робко, почти наугад, Драко дотронулся до собственного виска, тут же почувствовав, как тонкие струйки горячей крови стекают по пальцам. Свежая рана болезненно жгла, заставляя с силой сжимать челюсти и жмуриться, хотя закрытые глаза и не могли уберечь от неприятных ощущений. Не успел Малфой оказаться у Уокера, как уже получил возможность насладиться всеми прелестями разбитой головы, и сомнений, что это только начало, почему-то не возникало. Кристально-чистая и до скрипты идеальная кровь, одно наличие которой породило столько смертей, обжигала огнём фаланги пальцев, ладонь и запястье, а после струилась дальше по руке, легко проскальзывая под манжетом рубашки.
Решив, что пытаться наощупь определить состояние виска, как минимум, неразумно, и как максимум, бесполезно, Драко отдернул руку от раны и опустил вниз, силясь сосредоточиться на обстановке вокруг и собственных ощущениях: непроглядный мрак и ноющая боль – всё, что он мог видеть и чувствовать, и это явно было не лучшим результатом.
Зато очень поэтично.
Херова романтика.
«Что ж, неплохое начало…» – не слишком-то уместно констатировал слизеринец, натыкаясь на какой-то предмет, наощупь похожий на… кожу. Хвала Мерлину, не человеческую, а искусственную. Небольшое окно пропускало в комнату лунный свет и, проследив взглядом за прозрачной серебристой полоской луча, волшебник обнаружил, что опирался о старое, весьма пыльное кресло. Складывалось стойкое ощущение, будто это помещение являлось ни чем иным, кроме как складом для ненужных вещей, что было весьма странно, учитывая, что оказаться здесь Драко никак не планировал. Зрение, которому всё-таки удалось адаптироваться ко мраку, уловило на полу, недалеко от камина, палочку. Поднимая столь ценный для любого волшебника предмет, Малфой пытался предположить, который час. Отработка в кабинете Северуса начиналась ровно в семь, на выслушивание нравоучений от Флитвика и разговор с Гермионой могло уйти не больше получаса в общей сложности, перемещение тоже продлилось довольно быстро, заняв с большой натяжкой полминуты, а значит… Он, Драко, вылетев из камина и весьма сильно ударившись о каменный выступ, провел в отключке несколько часов. Прекрасно, просто прекрасно! Заявиться к врагу, чтобы в следующее мгновение приложиться головой и свалиться на пол без сознания и оружия, вряд ли было пределом мечтаний, а боль в пострадавшем виске только подтверждала, настолько плохо пошёл его, Малфоя, план с самого начала.
Тем не менее, нужно было начинать действовать. Короткий жест палочкой, простое заклинание, за времена нахождения в кругах Пожирателей отпечатавшееся клеймом у него в сознании, и мгновенно полученный результат в виде понимания, что в доме больше никого нет. Малфой облегчённо выдохнул. Конечно, при необходимости он стал бы сражаться хоть сейчас, в эту самую минуту, но даже для идиота не составило бы труда догадаться, что в данный момент юноша вовсе не был готов атаковать и отражать заклинания. Для начала было бы неплохо осмотреться и выйти уже, наконец, из этой отвратительной тесной комнатки с пыльным кожаным креслом розоватого оттенка, поломанными стульями, старым шкафом с перекосившейся дверцей, и детской кроваткой, давно не пользовавшейся спросом. Все эти вещи не могли иметь ни малейшего отношения к Уокеру, а потому то, как они здесь оказались, оставалось загадкой. Странно было и то, что некоторые из них были прикрыты тканью, призванной уберечь предметы от пыли, будто хозяин всерьёз намеревался ими воспользоваться. То, зачем этот хлам хранил омерзительно-педантичный перфекционист Уокер, в чьи туфли на том проклятом заседании Визенгамота можно было смотреться, как в зеркало, не находило объяснений.
– К чёрту, – выругался и на собственные мысли, перемешанные со скребущими душу воспоминаниями, и на саму ситуацию слизеринец, медленно открывая дверь, скрипнувшую так громко, что сердце пропустило удар, и после выглядывая в коридор. Хотя заклинание, всегда предъявляющее достоверную информацию, и показало, что в доме никого нет, лишняя осторожность явно не помешала бы, особенно, если учитывать тот факт, что именно ею пренебрег молодой человек при перемещении, за что и поплатился целостностью своего же виска. Если Драко в кои-то веки улыбнётся удача, а Мерлин и Моргана обойдутся без демонстрации своего умопомрачительного чувства чёрного юмора, то Малфой вполне сможет найти шкатулку – волшебник был уверен, что она в доме Уокера, – и вернуться в школу незамеченным. Там Грейнджер напрягла бы все свои немалочисленные извилины и придумала бы, как уничтожить этот чёртов ящик Пандоры. От других крестражей она ведь уже избавлялась, верно? Значит, справится и с этим. Подобный расклад событий представал перед глазами настолько живо и казался таким идеальным, что даже внушал своеобразную веру в успех. Тем не менее, эта самая вера медленно, но совершенно необратимо трещала по швам по мере того, как Драко, закрыв за собой дверь, двигался по коридору, наталкиваясь взглядом на множество дверей, но не видя ни единой лестницы.
«Это странно, – нахмурился молодой человек, подсвечивая кончиком палочки себе путь. Во всех зданиях, даже в Хогвартсе и, прости Салазар, мэноре, коридоры хотя бы относительно хорошо освещались. Не важно: факелами ли, свечами, или даже магией – факт оставался фактом. Здесь же не наблюдалось ничего из вышеперечисленного. Ни единого источника света. Будто бы в этом самом коридоре тщательно готовилась ловушка. Чёрт! – Крайне необычная планипровка, – отметил волшебник, когда дошёл до зала, где находились две лестницы: вверх и вниз. – Интересно, и какой идиот всерьёз захочет спуститься?»
Нарочито медленно и подчёркнуто тихо поднимаясь по ступенькам, волшебник обратил внимание на часы, висящие на стене. На чёрном циферблате белые стрелки беззвучно говорили о том, что время близится к полуночи. То, почему такого примерного и показательно-добропорядочного сотрудника Министерства Магии как Лукас до сих пор не было дома, становилось всё любопытнее. Впрочем, на месте Уокера Драко тоже не слишком-то торопился бы вернуться в поместье. Даже ночная темнота не могла усугубить того, насколько здесь было мрачно. По сравнению с этим особняком даже мэнор казался неплохим вариантом. Во всяком случае, коридоры и холлы семейного поместья Малфоев были куда светлее и в какой-то степени даже уютнее, хотя раньше эти описания казались совершенно не подходящим и чуждыми этому месту.
Если судить по дому о его хозяине, то какой вывод можно было бы сделать о Уокере? Итак, само здание невысокое, но широкое. Словно коробка, самая обычная и непримечательная на первый взгляд, но хранящая внутри себя столько чертовщины, что голова шла кругом. Абсолютно то же самое Малфой мог сказать и про самого Лукаса: мужчина тоже казался вполне себе добропорядочным и примерно-показательным по всем фронтам и категориям, что мешало случайному встречному даже предположить, сколько демонов он хранит в черепной коробке. Уж их-то у урода-Уокера было явно немало, – Драко в этом не сомневался. Гадкие твари, должно быть, выли и скребли внутренности когтями каждый раз, когда потенциальная нажива вырисовывалась на горизонте. Только вот в чем дело: куда же ублюдок потратил все свои деньги, если до сих пор жил в настолько маленьком доме? О том, как после разгрома показаний стороны защиты Малфоя-старшего в суде Визенгамота Уокер получил столько, что даже открыл дополнительный счёт в Гринготтсе, прошлым летом гремели все магические печатные издания, в том числе и небезызвестный «Ежедневный пророк». Только ленивый или, должно быть, немой не высказывал своих предположений о том, сколько же заработал на этом судебном процессе Лукас. Так на что же «светило современной юриспруденции», как урода окрестила Скиттер в очередной поганой статейке, потратил все свои сбережения? До сих пор хранил в банке? Для какого, спрашивается, случая? Рассчитывал после неудачного процесса сбежать из страны? Видит Мерлин, за то время, пока слизеринец находился в доме министерского червя, у него появлялось все больше вопросов к хозяину.
Между тем, сам Малфой уже прошёл весь второй этаж, такой же мрачный и пустой, как и первый, и упёрся в закрытую дверь. Очевидно, кабинет, располагавшийся за ней, был единственным важным помещением во всем поместье, потому что иных объяснений тому, почему он был запрет, а другие – нет, не находилось. Драко применил несколько заклинаний, но ни Алохомора, ни парочка других, сравнимых с ней по силе чар, ожидаемо, не сработали. Неудивительно. Ещё бы Уокер запер что-то ценное заклятием, для разрушения которого хватило бы знаний и умений даже второкурсникам!
– Бомбарда! – дверь вышибло тут же, а по стене пошли крупные трещины. В момент взрыва Драко зажмурился: казалось, прямо сейчас по злой иронии судьбы в поместье вернётся хозяин и обнаружит незванного гостя прямо за его не самым достойным занятием. Очевидно, в таком случае Авада Кедавра будет гуманнейшим из всех возможных исходов.
Люмос зажёг лампочку, и небольшой – «у Уокера, очевидно, фетиш на тесные замкнутые пространства» – кабинет наполнился ярким светом. Драко сделал шаг внутрь, осматривая помещение: заваленный бумагами стол, обычный стул для офисных клерков, высокий книжный шкаф, миниатюрная тумбочка в углу – ничего, что с порога бросалось бы в глаза. Классика. У любого работника Министерства, должно быть, точно такой же кабинет. Тем не менее, подойдя к столу, с которого буквально падала макулатура, слизеринец усомнился в своём первоначальном суждении: на гладкой чёрной поверхности находилась уйма материалов о самых разных шкатулках. Бесчисленое множество колдографий, сотни статей и научных исследований, вырезанных из журналов и книг, море раскрых древних фолиантов. У Грейнджер, вероятно, случился бы нервный срыв от нахлынувшей эйфории, найди она такой объем литературы в самой обычной на вид комнате. Однако все ещё существовало одно весомое «но», разбивающее в пух и прах все более-менее оптимистичные доводы Драко: Уокер искал его шкатулку.
И нашёл.
Малфой не мог и не хотел поверить собственным глазам, когда обнаружил среди завала на столе изображение, точь-в-точь похожее на то, которое несколькими месяцами ранее видел он сам в кабинете отца. Это плохо. Очень плохо.
«Просто, блять, отвратительно!»
Одному Мерлину известно, как среди огромного количества материалов Лукас откопал самые нужные, единственно-важные сведения, но факт был на лицо: министерский выродок знал, что искать, и, вероятно, уже получил это. С другой стороны, как это могло быть возможно? На то, чтобы вычленить из чёртого омута информации о ларцах ту, которая указывала бы на отдельно взятую шкатулку, ушло бы несколько лет, как минимум. Память подсказывала: с момента покупки отцом артефакта не прошло и года. Кроме того, в то время всё ещё шла война, следовательно, начать искать информацию об этом крестраже уже тогда было нельзя. Напрашивался только один вывод: Уокер заранее знал, что искать. Откуда? Другой вопрос. О шкатулке было известно очень ограниченному кругу лиц: лишь тем, кто оставил в ней свою кровь. Значит, Лукасу мог сообщить кто-то из Пожирателей. Но они ведь дали Непреложный обет и поклялись молчать о том, где она? Мозг вскипал под напором миллионов мыслей и самых противоречивых фактов, а усталость навалилась резко и как нельзя не вовремя.
– Плевать, Малфой. Сейчас не лучший момент для отдыха, – убеждал слизеринец сам себя, нервно дергая за ручку внутреннего ящика стола, которая никак не хотела поддаваться. – Салазар, да открывайся же ты!
Удар часов с чёрным циферблатом, – точно таких же, как и в коридоре, – говорил о том, что пока волшебник исследовал два этажа дома и этот кабинет, прошло несколько часов. Время близилось к рассвету, хозяин поместья мог появиться с минуты на минуту, ситуация только накалялась, а гребаный ящик отказывался отворяться!
– Инсендио! – почти выплюнул в край раздраженный голос, и металлическая ручка начала стремительно плавиться, оставляя на идеально-чистом полу капли, а когда через десяток минут от замка не осталось ровным счётом ничего, ящик открылся сам, и из него посыпалось множество самых разных документов, связанных, в большинстве своём, с Министерством Магии. Среди всего этого макулатурного хаоса на глаза Драко попался небольшой блокнот, напоминающий маггловскую записную книжку. Там, на последней странице, где стояла сегодняшняя дата, чернилами было оставлено короткое послание:
«Последний срок до взрыва. Замкуть круг крови до полуночи».
Прежде, чем до конца продумать появившийся в голове план, слизеринец достал из внутреннего кармана рубашки уменьшенные зачарованные свитки, вернул им изначальные размеры и, десять капель крови спустя, оставил короткое послание на одном из них, после чего провалился в сон.
***
– Привет, Гермиона! – спускаясь по лестнице и совершенно не смотря под ноги, лучезарно улыбнулась пуффендуйка и помахала рукой.
Юная волшебница явно пребывала в чудесном умонастроении и совершенно не подозревала о том, на какие моральные муки обрела ту, кого только что поприветствовала. Впрочем, как и все остальные, кому довелось этим утром говорить с гриффиндоркой.
– Доброе утро, Элли, – Грейнджер, прилагая почти нечеловеческие усилия, выдавила из себя ответную улыбку и предпочла не думать о том, насколько очевидны фальшь и неестественность в таком простом движении губ.
Ведь улыбнуться по-другому она просто не могла.
Обижать ни в чем не повинную девочку, которая, вероятно, увидела в лице героини войны своего кумира после того, так та в течение месяца подтягивала её по Истории Магии, не хотелось, а найти внутри себя искренность не представлялось возможным. Именно поэтому Гермиона с самого утра давилась собственными дежурными улыбочками и кивками как для юной подруги, так и для всех остальных, изо всех сил стараясь «держать лицо» и не устраивать истерику впадать в панику.
Сказать, что это было сложно – равносильно тому, что стыдливо промолчать.
Храбрейшая и умнейшая волшебница из ныне живущих до последнего отказывалась открывать глаза и подниматься с постели, потому что соверши она эти нехитрые действия, как жестокая реальность тут же навалилась бы на плечи, облила ведром ледяной воды, а затем разбила бы то, что осталось от розовых очков, и без того изрядно пострадавших за восьмой учебный год, в качестве финального штриха. Гриффиндорка не хотела всего этого, опасалась подобных последствий всей душой, но не могла игнорировать утро, которое, вне всех её молитв и желаний, всё-таки наступило. Избегать проблему – это трусость в ярчайшем её проявлении, а те, кто носят красно-золотые галстуки, должны уметь бороться с таким постыдным качеством. И Гермиона действительно это делала. Отважно сражалась сама с собой, покидая такую спокойную и безопасную спальню, упрямо билась почти на смерть со страхами, перешагивая сначала порог Гриффиндорской гостиной, затем – Большого зала, а после – всех кабинетов, стоящих в расписании. Кроме того, помимо проблем внутри были и те, что существовали и отравляли собой пространство снаружи. После вчерашнего шоу на замене у Флитвика на Грейнджер косо поглядывали не только гриффиндорцы и слизеринцы, но и студенты-восьмикурсники других факультетов. Новость явно распространилась по параллели, но пока не прошлась по всей школе, – это радовало.
Увы, той же реакции не вызывала реакция друзей: она, наоборот, настораживала. Грейнджер ожидала чего угодно: миллионов вопросов, как только она покинет свою комнату, тысячи обид и угроз, тотального непонимания, но никак не того, что парни из «Золотого трио», Джинни и Невилл будут вести себя так, будто ничего необычного и впрямь не произошло. Будто бы две ярких личности, ознаменующие собой не только враждующие факультеты, но и радикально-противоположные стороны недавней войны, не сидели не позднее, чем вчера, за одной партой, и не выводили из душевного равновесия профессора на глазах у всего класса.
Действительно, ничего из ряда вон выходящего.
Норма.
Гермиона целиком и полностью осознала то, что друзья на неё не злятся, лишь тогда, когда Рон, в ответ на ехидную усмешку какого-то когтевранца, совершенно серьёзно сказал: «Не будь идиотом, парень. Нет ничего смешного. Тебе не пять лет, чтобы хохотать из-за такой ерунды». Видит Мерлин, за последние восемь лет девушка была за многое благодарна друзьям, но сейчас, когда они без слов поддержали её в столь сложный период, защищая, но не задавая вопросов, это чувство поглотило её с головой. Ровно как и понимание, насколько сильно все они повзрослели. Ни в «Золотом трио», ни в душах других старшекурсников больше не было места детским обидам. До конца осознать, радует это, или же огорчает, казалось практически невозможным.
День медленно тянулся, принося с собой хлопоты и заботы, свойственные любому учебному процессу, но даже они не могли отвлечь от доводяшей до мандража правды: Драко до сих пор не вернулся. Он провел целую ночь в логове врага и не выходил на связь. Это не просто пугало гриффиндорку, а приводило её в настоящий ужас. Безусловно, Гермиона не была безрассудна и понимала, что в данной ситуации она бессильна и не может сделать ничего для того, чтобы помочь. Тем не менее, её медленно и постепенно убивало одно наличие того факта, что пока она, Грейнджер, отсиживается в замке и ходит на лекции, Малфой находится наедине с врагом и рискует собственной жизнью, чтобы избавить человечество, в том числе и её саму, от шкатулки, крови Волдеморта в которой вполне хватило бы, чтобы вернуть того, кто превратил в руины весь волшебный мир, к жизни. Рациональный ум подсказывал, что Драко ввязался в эту опасную авантюру вовсе не из благих устремлений, пробудившейся совести или желания сохранить мир. Им явно руководили личные мотивы, – уж больно не по-слизерински было бы утверждать обратное, списывая поведение Малфоя на проявившееся благородство – но даже если и так, то, что он делал, имело значение.
С трудом сохраняя спокойствие и призывая саму себя ничем не выдавать беспокойство, чтобы тем самым не навредить молодому человеку ещё больше, Грейнджер с железобетонным упрямством уповала на холодный ум и здравомыслие, а потому с выдержкой, явно заслуживавшей всех похвал, продержалась до последнего урока. Которым, как и вчера, было Зельеварение. Вернее, изначально в расписании стояла лекция по Травологии, но профессор Стебль была занята сбором побегов каких-то растений, а потому, «дабы студенты не слонялись без дела по школе, как местные приведения», как выразилась Макгонагалл, директор дала распоряжение на дополнительное занятие, снова проводимое под чутким контролем Филиуса Флитвика, ведь Северус Снейп все ещё находился в Дурмстранге, делясь знаниями и опытом с другими профессорами.
Услышав такую новость, студенты отреагировали неоднозначно и совершенно по-разному. Гермиону не слишком заботило их мнение, а потому, уловив в общем гуле недовольное «опять», радостное «Слава Годрику, не придется повторять Травологию» и непонимающее «кажется, у меня дежавю», молча заняла свое место рядом с друзьями, попутно становясь объектом нескольких шуток про змеиную сторону и предметом наблюдений десятка пар глаз. Проигнорировав всё вышеперечисленное, девушка начала готовиться к лабораторной работе, стоящей в учебном плане на два урока впереди, но сдвинутой на более ранний срок из-за отсутствия Северуса. Это занятие каким-то неведомым даже самой Моргане образом должно было отвлечь Грейнджер от гнетущего страха, не покидавшего её ни на минуту. За этот год она и так позволяла себе непростительно много слабостей и поддавалась истерикам и слезам слишком уж часто. Безусловно, война оставила свой отпечаток на всех, в том числе и на Гермионе, нервы которой натягивались в струну при малейшем подобии опасности, но если раньше бьющие через край эмоции хотя бы не отражались на ком-то ещё, то сейчас ситуация коренным образом изменилась. Оттого, сможет ли Грейнджер проявить стойкость и хладнокровие, зависила сохранность плана, а значит, и успех Драко. Собрав всю волю в кулак и напомнив себе, что сейчас тот самый момент, когда быть настоящей гриффиндоркой не просто нужно, а необходимо, девушка старательно делала вид, что все действительно в полном порядке.
Три страницы учебника, пять минут на анализ прочитанного, – и Гермиона уже не сомневалась, что приготовит зелье из аконита на «Превосходно». Ничего сложного не предвиделось: растолочь цветы, измельчить листья и добавить в кипящий котёл, где уже должны были вариться предварительно нарезанные стебельки камыша, мешать варево против часовой стрелки на протяжении десяти минут, дать настояться – и готово. Грейнджер, должно быть, справилась бы с задачей даже с закрытыми глазами. Собственно, так и происходило. После удара часов студенты разошлись по местам, Филиус призвал из кладовки оборудование и ингредиенты, после чего леветировал всё на парты и записал пропорции на доске. С головой окунаясь в работу и не самые радостные размышления, время от времени «выныривая» лишь для того, чтобы дать полезные наставления друзьям или ответить на их вопросы, девушка не сразу заметила того, что профессор обращался к ней.
– Мисс Грейнджер?
Лёгкий хлопок по плечу от Гарри помог снова вернуться в реальность и в миллионый раз убедиться в том, что ей, Гермионе, пора подлечить нервы, потому что в волнении, с которым она отчаянно боролась с самого утра, физически можно было бы захлебнуться, как в настоящем болоте.
– Прошу прощения?
Искренние непонимание и страх на лице гриффиндорки мгновенно заставили Филиуса смягчится, хотя волшебник и так пребывал в весьма недурном расположении духа. Флитвик всегда был добр по отношению к ученикам, что поспешил в очередной раз доказать:
– Я лишь хотел похвалить Вас за работу, проделанную прошлым вечером, – большинство студентов оторвались от занятия и, помня о недавних событиях, не без любопытства поглядывали на «виновницу торжества». – Вы и мистер Малфой вычистили котлы практически до блеска.
«Растолочь шесть цветков аконита. Давай, Гермиона, возьми ступку и сделай это. Так, хорошо. Теперь листья».
– Знаете, в какой-то момент я даже решил, что вам помогал сам профессор Снейп, – Филиус по-доброму усмехнулся.
«Резать нужно мельче, чтобы листья могли раствориться. Отлично. Осталось только пересыпать их в котел».
– Кстати, где же мистер Малфой?
Рука дрогнула, и доска с толчеными цветами и измельченными листьями аконита толкнула кипящий котёл. Звуки удара метала о пол, шипения зелья и ученических воплей раздались незамедлительно. Гриффиндорка уже не различала ни вопросов перепуганных друзей, ни причитаний профессора, ни голосов однокурсников. Ничего. Зато отчётливо ощущала ужасную боль. Ноги на глазах покрывались волдырями и от пролитого на них кипятка, и от ядовитого растения, что было видно даже сквозь ткань бежевых колготок. Однако это было ещё не всё. У Гермионы ужасно жгло руку. Так, как это было всегда, когда Драко использовал зачарованные свитки, только сильнее. То ли предположение вместе с ожогами появилось у нее на коже, то ли отразилось в глазах, но, встретившись взглядом с не менее ошарашенным, чем все остальные, Блейзом Забини, девушка почему-то полностью перестала сомневаться, что слизеринец обо всем догадался.
Тем не менее, размышлять об этом не было ни времени, ни желания, да и ситуация к этому явно не располагала, а потому минуту спустя Грейнджер уже шла в Больничное крыло, придерживаемая за руки Гарри и Роном, сокрушающимися о том, как можно быть настолько неуклюжей, и как никогда ясно осознавала, что действительно не смогла бы иначе.
***
– Ох, милочка, мы ведь с тобой уже недавно виделись, – сочувствующе выдохнула мадам Помфри, записывая диагноз: «ожог нижних конечностей ядом аконита» в историю болезни. – Незадолго до рождественских каникул, верно?
Гермиона угрюмо кивнула вместо ответа. Ей не слишком-то хотелось вспоминать тот отвратительный период, когда ей было одновременно плохо и от долгого времяпрепровождения в Астрономической башне, и от слов Малфоя, должно быть, самых мерзких из всего его лексикона. Гарри и Рон, однако, знали эту историю без деталей и видели всё случившееся в совершенно ином свете, а потому эмоционально обсуждали то, что сперва следовало сделать с «придурком, умудрившимся раскрыть дверь так, чтобы ударить Гермиону» и то, что «лучше бы он себя этой дверью пришиб». Озадаченное лицо Помфри, которая, несомненно, слышала весь красноречивый диалог парней, наводило Грейнджер на определённые размышления. Девушка жмурилась от боли, чувствуя, как у неё не только щипит пострадавшая от яда нога, но и продолжает гореть рука, но все эти препятствия не могли остановить пытливый ум на пути к решению очередной загадки. С другой стороны, всё было предельно просто, а реакция медсестры – очередное доказательство тому, что именно Драко принёс гриффиндорку в Больничное крыло тем зимним днём. Девушка прекрасно помнила всё, что произошло до того, как ей стало плохо, и не сдержала робкой улыбки, в очередной раз убеждаясь: слизеринец мог хоть вечность плеваться ядом, не менее опасным, чем тот, что был в аконите, мог оскорблять её хоть сутками напролёт, но это не меняло того, что он не бросил её. Не оставил в коридоре, как обещал, не поручил спасение кому-то другому, а помог сам. Сомнений, что сожженный букет белых лилий принес именно Малфой, больше не оставалось.
– Ай! – негромко вскрикнула гриффиндорка, когда Поппи слишком туго затянула повязку.
– Переживешь, Грейнджер, – появление Паркинсон и Забини было настолько же неожиданным, насколько и неприятным. Во всяком случае, для Гермионы, ведь она прекрасно понимала, что слизеринцы пришли не для того, чтобы поинтересоваться её самочувствием, а чтобы поговорить. Причём общая тема для бесед у них была только одна. Та самая, которая сегодня не появлялась в школе. – Ты и через большее проходила.
– Твоя сумка, – Забини нарочито небрежно швырнул вещь рядом с кроватью. Бросил халатно, почти наплевательски, но так, чтобы ничего не сломалось и не разбилось. Ещё одна мелочь, заставившая задуматься о том, как участие в авантюре Малфоя изменило мнение слизеринцев о самой Гермионе.
Поппи, оставив пострадавшей гриффиндорке перечень наставлений, удалилась, предварительно настояв на том, чтобы волшебники, пришедшие навестить девушку, не задерживались надолго и не забывали о том, что больной нельзя совершать никаких резких движений. Как только за школьной медсестрой захлопнулась дверь, в помещении повисло молчание. «Змеи» и «львы» сверлили друг друга взглядами, из-за чего пространство едва не сотрясалось от напряжения.
