Текст книги "Змеиное гнездо (СИ)"
Автор книги: Юлия Ковалёва
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 37 страниц)
– Ах, гнили?! Малфой, а не задумывался ли ты, каким драконьим дерьмом воняет в Хогвартсе, когда Пожиратель Смерти ходит по коридорам? – Гермиона прищурилась, чувствуя собственное превосходство в перемешку с наступающим раздражением. – Или что, уже забыл, как мучил невинных людей, хвастаясь успехами перед папашей? Готова поспорить, Люциус…
– Заткнись, – рявкнул Драко, с силой толкнув девушку к стене. Та ударилась о каменное покрытие, но ничем не показала боли. Напротив, гордая дрянь подняла на обидчика полный ненависти взгляд. – Ты не достойна даже произносить имя моего отца!
– Тогда чего же достоин ты, Малфой? – с вызовом спросила Гермиона. – Пожизненно сидеть в Азкабане или гнить в земле вместе с теми, кого вы убили?
Положив руки в карманы и презрительно ухмыльнувшись, так, будто его не затронуло сказанное, слизеринец лишь заявил:
– Пошла к чёрту.
– Петрификус Тоталус!
– Протего.
– Сектумсемпра!
– Мимо, Грейнджер! Что, решила посмотреть, как выглядит кровь настоящих волшебников? – Драко склонил голову с хищной улыбкой, а Гермиона на миг ужаснулась от собственных действий. Она действительно напала первая? Применила такое мощное заклятие? Видит Мерлин, ещё никто не выводил её из себя так сильно! У Хорька определённо талант! – Боюсь, тебе придётся подождать!
– До твоих похорон – с удовольствием!
Отбиваясь от летевших в него заклинаний, Малфой и не заметил, что всё это время двигался не от нападавшей, а наоборот, к ней. Сейчас, когда их разделяло несколько десятков сантиметров, Грейнджер смотрела ему прямо в глаза с омерзительной смесью гордости и презрения, так, как любил делать сам Драко, и его это невероятно бесило. Да и сама Гермиона находилась на взводе. С прямолинейной дерзостью вглядываясь в серо-голубые глаза, она почти физически ощущала непреодолимое желание выколоть их своими же пальцами, слизывая с фалангов якобы кристально-чистую кровь, а после, собственноручно оторвав Малфою голову, поставить её в Гриффиндорской гостинной как ещё один трофей. До костей пронизываемая колючим ледяным взглядом, девушка едва ли не до посинения сжимала кулаки, и когда её терпению пришёл конец, рука волшебницы взметнулась для пощёчины, но, как и в предыдущий раз, была остановлена в воздухе другой, более сильной.
– Тебя совсем ничему жизнь не учит? – прошипел Драко, наблюдая за тем, как в золотисто-медовых радужках разгорается огонь праведного гнева, пока их обладательница безуспешно пытается вырвать руку из железной хватки. – Мы ведь это уже проходили, помнишь?
– Ублюдок, – Гермиона вложила в простое слово столько ненависти, что совершенно не удивилась бы, если бы та стала тягучей негой стекать по высокомерному малфоевскому лицу.
– Сука, – перейдя на животный рык, Драко почти буквально плевался ядом. Рука начинала ныть от сильного сжатия чужой кисти, но слизеринец не хотел останавливаться.
Возможно, ему нравилась её боль.
Возможно, ему нравились её руки.
Драко искренне хотел бы швырнуть грязнокровку в стенку, а Гермиона сквозь закрытые веки могла бы увидеть, как исполосовывает ногтями надменное лицо. Девушка почти по-настоящему почувствовала липкую горячую кровь, стекающую по пальцам, когда Малфой одним резким движением прижал её к себе и впился в губы так, будто всерьёз намеревался порвать ей глотку. Ощущая, как полынь, огневиски и цитрусы литрами впрыскиваются в кровь, и проклиная собственное тело за постыдную реакцию, Гермиона укусила слизеринца за губу так, что тут же услышала, как он выругался, а после почувствовала солёные капли на языке. Волшебница почти ликовала. Пусть ублюдок испытает на себе её боль, пусть знает, что она, Гермиона Грейнджер, этим наслаждается.
– Ненавижу тебя.
– Гореть тебе в Аду.
Не разрывая поцелуя, больше похожего на попытку взаимного уничтожения двух психически неуравновешенных людей, Малфой грубо толкнул Грейнджер к ближайшей парте, усаживая девушку на пыльном покрытии. Драко ненавидит эту дрянь. Его до трясучки бесит то, как она действует на него. Один взгляд в её омерзительно-охуенные карие глаза вызывает в нём взрыв ярости практически всегда, а сейчас, когда она, сама того не осознавая, обхватила его ногами за талию и обняла за шею, он проклинает её особенно. Дотрагиваясь кончиками пальцев до коротких волос, Гермиона буквально наблюдала за тем, как у неё едет крыша. Нахальные малфоевские руки творили что-то невероятное под её школьной юбкой, то поглаживая бёдра, то сжимая ягодицы, дверь была по-прежнему не заперта, в разы повышая шанс на внезапное вторжение студентов или профессоров, а Грейнджер не хотелось ничего, кроме как громко застонать от того избытка чувств и ощущений, царивших у неё внутри. Несколько часов назад она планировала месть, желала сокрушить ублюдка во всех его начинаниях, а сейчас главное – скользя ладонями по его крепким плечами, тянуть Драко на себя, углубляя поцелуй.
Гермиона ненавидит Малфоя.
Ненавидит так, что от каждого его полугрубого или полунежного прикосновения по её коже бегут мурашки, презирает настолько, что его настоящий взгляд без маски бросает то в жар, то в холод, проклинает так сильно, что коленки трясутся, будто их пронзили высоковольтным разрядом.
Ненавидит настолько, что почти лю…
Когда обжигающе-горячая ладонь легла ей на живот, а после, опустившись чуть ниже, надавила, с губ Гермионы сорвалось чувственное: «Драко», отпечатавшееся у слизеринца на обратной стороне черепной коробки. Оба волшебника уже были готовы заказывать себе койки в Мунго, но момент разрушил стук в окно, после чего в дыру в стекле старого окна сова протолкнула газету. То ли с огромным нежеланием, то ли с великим облегчением, Драко отстранился от Гермионы и поднял бумажное издание.
На свежем выпуске «Ежедневного пророка» красовался громкий заголовок: «Двое сбежавших Пожирателей Смерти были найдены мёртвыми прошлой ночью».
Комментарий к Часть восемнадцатая: «Блюдо, которое подают холодным»
Отдаю одну из своих любимейших глав на ваш суд! Ну, что скажите? Понравилась ли вам решительная Гермиона, строящая пусть и коварные, но гениальные планы и блестяще их исполняющая? Как вам Драко? Может, есть какие-то догадки насчёт линии Татьяны и Дэвиса, или же вы знаете, кто такой Ник? Ну и, конечно же, я сгораю от ожидания вашей реакции на последний эпизод!
========== Часть девятнадцатая: «Доверие» ==========
Магическая Британия пребывала в состоянии полнейшего хаоса в течение последних недель: смерть двух особо опасных Пожирателей Смерти повлекла огромное количество слухов и широкий общественный резонанс. Если раньше главным злом в представлении людей были приспешники Тёмного Лорда, то кто теперь? Предположений было море. Вероятно, тот (или те), кому оказалось по силам уничтожить профессиональных убийц, представляют куда более серьёзную угрозу, что только усугубляет ситуацию. Волшебники не знали, чего им остерегаться и против кого сражаться на этот раз, а потому не могли сопротивляться нарастающей панике. Подобное настроение царило и в Хогвартсе. Ученики собирались в группы и, озираясь по сторонам, обсуждали то, что где-то услышали или прочитали, надеясь понять, к чему им готовиться, однако это занятие только раздувало до гигантских размеров страх: никто достоверно не знал, что на самом деле произошло, а потому противоречивость слухов и мнений лишь возрастала. По официальной версии Министерства Магии Антонин Долохов и Торфинн Роули пострадали во время операции по их захвату от рук авроров. В «Пророке» особое внимание уделялось тому, что: «Пожиратели Смерти использовали против бравых стражей безопасности смертоносные заклинания, а потому у героических защитников Британии не было иного выхода, кроме как применить к злодеям специальное заклинание». Эта версия тщательно распространялась по всей стране, но никто в неё не верил. Слишком уж натянуто и громко звучало подобное заявление. Кроме того, Министерство не ответило на вопрос, какие конкретно чары применяли авроры, и от дальнейших комментариев на эту тему оно тоже отказалось. Именно эта недосказанность и привела к появлению множества теорий и предположений о том, что же случилось на самом деле.
– Никто не верит, что авроры вообще там были, – оторвавшись от игры в магические шахматы, высказался Рон. – Я тоже, если честно, сомневаюсь в этой версии.
Выглянув из-за книги, Гермиона проследила за тем, как белый конь Уизли проскакал про клетчатому полю и остановился в опасной близости от чёрного короля Гарри. Услышав мнение друга, парень нахмурился и, прикрыв веки, начал напряжённо массировать виски. Гриффиндорке было искренне жаль друга: она знала, как сильно тот желал оставить военные ужасы в прошлом, а потому прекрасно понимала, насколько тяжело Поттеру видеть, как-то, с чем он давно попрощался, возвращается в реальность не только его самого, но и его близких и друзей.
– Согласен. Авроры сначала несколько месяцев не могли выследить Пожирателей, а потом внезапно не только нашли их, но и прикончили сразу двоих. Звучит ни на сикль не правдоподобно, – черная пешка Гарри сделала шаг вперёд и встала совсем рядом с белой ладьей. – Кроме того, непонятно, как вообще убили Пожирателей. На них явно не Аваду испытывали.
Это тоже была правда. Грейнджер судорожно сглотнула, воскрешая в памяти колдографии погибших, опубликованные в одной из газет. Увиденное действительно поразило не только её, но и всё магическое сообщество. Во-первых, волшебники лежали в довольно странных позах, будто они шли и внезапно упали, как бывает, например, при инфаркте. Это было весьма подозрительно. Во-вторых, тела Антонина и Торфинна были полностью обескровлены. Совсем. Мужчины на снимках стали бледны настолько, что выглядели совершенно неестественно и напоминали фарфор. Однако, ужас состоял не в этом. Трупы, ставшие похожими на кукол, были расколотыми и абсолютно полыми изнутри. Будто всё, что находилось внутри них, включая органы, полностью высохло. Фигурально выражаясь, от волшебников остались лишь их оболочки, пустые сосуды. Словно две дорогие статуэтки упали и треснули пополам. Тем не менее, при настолько странных обстоятельствах тысячи вопросов, связанных с убитыми, не заканчивались. Этого не могло произойти хотя бы потому, что колдомедики пришли к выводу, что волшебники умерли с разницей в несколько суток. Иначе говоря, после смерти Долохова, Роули, скрываясь в лесу, ещё пару дней таскал труп за собой. Зачем? Неизвестно. Более того, как заключили эксперты, на момент смерти оба Пожирателя были полностью лишены магических сил. Как и почему это вышло, также оставалось вопросом. Подобных прецедентов ещё не было в истории магического мира. Очевидно было лишь то, что даже Авада Кедавра – самое страшное из заклинаний, не давала такого эффекта. Так кто или что убило тех, кто когда-то убивал сам?
– Может, Пожиратели решили устроить войну друг против друга? – предположил Рон, заодно размышляя над следующим ходом. – Знаете, такой вариант мне нравится больше всех.
– Ну, чтобы думать как Пожиратель Смерти, нужно понять логику одного из них, – Гарри перевёл взгляд с друга, так и не решившего, какой фигурой ему «ходить», на сидящую на небольшом диване гриффиндорку. – Например, Малфоя. Что скажешь, Гермиона?
Девушка вздрогнула. Как показал этот учебный год, когда в разговорах трио упоминалось это имя, они не заканчивались ничем хорошим. Даже в перспективе. Скажем, в прошлый раз, когда яблоком раздора снова стал Малфой, дружеская беседа переросла в конфликт, после чего Гермиона, так и не найдя слов в свое оправдание, выбежала из гостинной, не разбирая дороги добрела до холла, и встретилась со слизеринским принцом на самой последней лестнице. Тем вечером произошёл их первый поцелуй, и, как бы Грейнджер не умоляла всех святых, чтобы он стал последним, в небесной канцелярии её, очевидно, проигнорировали или попросту не услышали. Иными словами, последствия после произнесения: «Драко Малфой» в гриффиндорской гостинной были самыми непредсказуемыми и вполне могли претендовать на наглядную демонстрацию эффекта бабочки в жизни.
– Гарри прав. Думаю, нам стоит проследить за Хорьком: мало ли, что он может скрывать, – долгие раздумия Рональда оправдались тем, что уже следующим ходом его королева столкнула с доски чёрную ладью. – Однажды мы уже варили Оборотное зелье, а значит, без труда сделаем это снова!
Уизли завершил свою пламенную речь широкой улыбкой, а Гермиона подавилась воздухом. Как показал её недавний опыт использования обозначенного варева, приготовление зелья тоже может привести Мерлин знает к чему. По крайней мере, когда несколько недель назад Грейнджер помешивала кипящую в котелке жидкость, морально подготавливаясь к её скорому употреблению, ей и в голову не приходило, что уже спустя пару часов она будет страстно целовать того, против кого и был весь её план, и уж тем более она не предполагала, что когда жар и влечение возьмут своё, от фатальной ошибки её убережет лишь известие о смерти приспешников Волдеморта. Мысли о том, что произошло бы, опоздай сова хотя бы на пару минут, заставляли гриффиндорку предательски краснеть и кусать губы.
– Это исключено. Во-первых, у нас нет ингредиентов для зелья, – оторвавшись от грязных размышлений чтения, девушка начала демонстративно загибать пальцы. – Во-вторых, приготовление займёт довольно много времени, и если Пожиратели, в том числе и Малфой, что-то планируют, то мы не успеем их остановить, – случайное предположение, что Гермиона вовсе не сопротивлялась бы так рьяно, если бы знала, что приготовь она зелье, дальнейшие события сложатся так же, как и в предыдущий раз, заставило её сжать в кулак свободную ладонь. – В-третьих, это не имеет абсолютно никакого смысла. Допустим, мы приготовим зелье, и что дальше? Кто-то из вас снова превратится в Гойла и пойдёт допрашивать Малфоя, не в курсе ли он, почему его братья по оружию начали так стремительно вымирать?
Скептически поднятая бровь гриффиндорки довольно убедительно поставила под сомнение пригодность идеи Рона. Гермиона действительно считала, что снова применять Оборотное зелье бесполезно, – особенно после того, как совсем недавно его с провалом использовала она сама, – однако, её категорический отказ имел под собой основу из ещё одного факта: теперь она официально и, что важно, добровольно помогала Драко.
После того, как слизеринец поднял газету и, прочитав заголовок, не самым цензурным образом высказал свое мнение, Грейнджер не смогла сдерживать всепоглощающее любопытство и тоже, ловко спрыгнув с парты, подошла к окну. Встав на носочки и взглянув на издание из-за малфоевского плеча, девушка ужаснулась, едва прочитав первые строки, чувствуя, как её неуёмная жажда знаний превращается в очень плохое предчувствие, скручивающее желудок. Мгновенно и былая злость на стоящего рядом волшебника за его отвратительные слова, и страсть, буквально выкачивающая кислород из лёгких, и желание мести, и стремление к справедливости – всё рухнуло к её ногам, пачкаясь о пыльный дощатый пол. Стойкое ощущение, что на неё только что вылили ведро ледяной воды, не покидало ни на минуту.
«Ты знал?» – Гермиона не уточняла, о чем конкретно должен быть поставлен в известность Малфой: то ли о предстоящем убийстве, то ли о личности злодея, то ли о том, почему это вообще произошло. Она сама не до конца понимала смысл собственного вопроса, но почему-то была уверена, что Драко обязательно сможет уловить его суть. Мерлин, пусть хоть кожей почувствует, что именно она хотела сказать!
Малфой молчал.
Вчитывался во многочисленные мелкие строчки, хмуря тёмные брови, так необычно контрастирующие со светлыми волосами, и, кажется, всерьёз намеревался прожечь взглядом номер «Пророка». Видит Моргана, Грейнджер бы ни на сикль не удивилась, если бы бумага тотчас же воспламенилась, а после развеялась пеплом по комнате, как те сгоревшие лепестки лилий, которые постигла та же участь в лазарете. Тем не менее, волшебник продолжал молчать, игнорируя то ли заданный ему вопрос, то ли саму гриффиндорку.
«Ты знал? – обойдя его полукругом и чувствуя, как кончики пальцев начинают нервно трястись от затянувшегося неведения, упрямо повторила Гермиона, внимательно всматриваясь в нечитаемое лицо. – Ответь мне, Малфой! Признайся!»
И Драко поднял глаза.
Просто смотрел, едва ли не впервые глядя не сквозь, а прямо на неё, не прячась от внешнего мира за колючими терниями и не скрываясь за привычной маской. Открывая то, что кромсало его душу, вгрызалось в сознание, терзало под черепной коробкой. Выпуская из груди всех тех демонов, что так долго резали её, исполосовывали острыми когтями предубеждений. В его глазах ломались айсберги былых установок, трещали, разваливаясь на бессчетные льдины целые снежные горы принципов и идеалов, ревело и бушевало Северное море долга и сомнений, наглядно показывая внутреннюю борьбу, развернувшуюся в голове Малфоя, истошно выли ветры, заставляя кожу девушки покрываться мурашками, и только через чёртову вечность, сплетенную, должно быть, из миллиарда секунд, Драко медленно выдохнул и покачал головой.
Доверился.
Почему-то такой, казалось бы, простой жест говорил Грейнджер о слишком многом, не произнесенном вслух. Драко ей поверил. Плюнул на то, что десятилетиями вдалбливали ему в голову представили его рода во главе с отцом, согласился поделиться чем-то, что было слишком личным, с ней, Гермионой, девушкой, с которой желал никогда не иметь ничего общего. Восьмой курс изменил слишком многое в их жизнях – оспаривать этот факт смысла не было.
Только в этот момент гриффиндорка осознала, насколько сильно, несмотря ни на что, верит ему сама.
После затянувшегося молчания, настолько тяжёлого и густого, что желание пробить в старом окне ещё несколько дыр, помимо уже имеющихся, чтобы в кабинете стало хотя бы немного больше воздуха, стало практически материальным, Малфой вопреки всем предположениям первым нарушил тишину, причём ничем иным, как серьёзным: «Нам нужно поговорить». Это «нам», подразумевающее такое слово как «мы», пробежало вереницей мурашек от шеи до поясницы Гермионы и так чётко прозвучало у неё в голове, что в какой-то момент она даже перестала сомневаться, что-то самое «мы» было всегда и вовсе не исчезало. Неожиданно это стало таким значимым и важным, будто только что, здесь, в этом пустом полуразрушенном кабинете, после их обжигающе-горячих поцелуев случайная леденяще-холодная новость и последовавший за ней короткий разговор стали чем-то, что дало им, двум до одури похожим противоположностям, переступить некую черту, сделать шаг в их запутанных взаимоотношениях туда, где их давно ждала точка невозврата. Грейнджер хотела всё обдумать, рассмотреть многочисленные «за» и «против», но как-то неожиданно поймала себя на мысли, что неосознанно встала на сторону Драко ещё тогда, когда он открыл ей один из своих самых страшных секретов в вечно пустующей уборной третьего этажа.
Именно там за последние две недели они успели встретиться несколько раз, ведь тогда, после принятого решения действовать вместе, оба понимали, что не в состоянии размышлять о чем-то ещё. Волшебники не обговаривали заранее время, не уточняли, удобно ли оно им обоим, просто, сталкиваясь взглядами за ужином, сразу понимали, где и с кем окажутся через пару часов, сразу после отбоя. Первая их встреча показалась Грейнджер самой странной из всех, что когда-либо у неё были. Студенты молчали, пытаясь найти внутри себя подходящие слова, и, пересилив нечто вроде самолично выстроенных барьеров, все-таки смогли начать говорить, хотя это и было сложно. Во второй раз диалог протекал значительно проще, пусть и до «нормального» ему ещё предстояло расти очень далеко, а в третий волшебники говорили почти так, будто все действительно было в порядке. Ничего необычного и из ряда вон выходящего. Просто магглорожденная гриффиндорка и чистокровный слизеринец ночью в замкнутом пространстве. Наедине. О, Мерлин!
– Есть ещё какие-нибудь варианты? – Гарри по очереди осмотрел друзей, жестом заставляя черную пешку повиноваться и сделать шаг вперёд.
Вариантов не было. Ни способов раскрытия тайн Пожирателей, ни методов их поимки, ни возможностей доказать причастность Малфоя к их делам. Последнее, к слову, почему-то очень радовало Гермиону. Она, как ни пыталась, больше не могла видеть в Драко врага, особенно сейчас, когда полностью убедилась в лживости сказанных им в Астрономической башне слов. Даже тогда, после бала, проклиная слизеринца за предательство и причиненную боль, Грейнджер, хотя и не признавалась в этом самой себе, понимала, что чувствует внутреннее опустошение исключительно потому, что ей не всё равно, потому, что подпустила его слишком близко. Мерлин, весь её хитроумный план, своими элементами схожий с определением «мести», только доказывал то, что поступки и поведение Малфоя пробуждают в ней, Гермионе, не лучшую ученицу школы, не надежду магического мира, не героиню войны и даже не подружку Гарри Поттера, а обычного человека. Такого же, как и все, наделенного достоинствами и недостатками, слабостями. Изощренно принуждая гриффиндорку к не самым благочестивым поступкам (на которые она, как ни иронично, соглашалась сама!), он заставлял её едва ли не впервые после войны чувствовать себя живой.
Настоящей.
Это поистине была магия.
– О, это те самые шахматы? – появление солнечной и невероятно жизнерадостной Джинни Уизли вывело Грейнджер из анализа собственных чувств и эмоций, отвлекающего, между прочим, от чтения, а парней – из усердной мозговой деятельности, направленной не только на планирование предстоящих «ходов», но и на разрешение насущных и весьма опасных проблем. – Кто выигрывает? – коротко поцеловав своего молодого человека в щеку, девушка присела на подлокотник его кресла.
– Пожиратели, – устало выдохнул Гарри, ссутулив спину и опустив голову, – а мы, увы, в проигрыше… – Поттер, начавший все чаще за последнее время страдать головной болью, стал снова массировать виски. Джинни ласково погладила его по голове.
В этом невинном и самом простом жесте было столько поразительной нежности, что Гермиона почти почувствовала, как начинает колоть под подушечками пальцев лишь от того, что они не могут хотя бы невзначай коснуться белоснежно-платиновых волос.
«Годрик, это уже помешательство!»
Резко покачав головой, будто и впрямь рассчитывая вытряхнуть из неё безумные, абсолютно ненужные размышления, Грейнджер решила прервать внезапное, но уже затянувшееся молчание:
– Джинни, мне показалось, или ты хотела нам о чём-то рассказать?
– На самом деле, да, – как-то слишком нерешительно начала всегда боевая гриффиндорка, нервозно оглядывая всех друзей по очереди. – Но теперь это прозвучит неуместно, наверное…
Гарри уверенным движением перехватил руку, которой девушка до сих успокаивающе поглаживала его по голове, и сжал её в своей ладони, без слов призывая продолжить. Почему-то Гермионе сразу же вспомнилось, как чуть больше месяца назад она тем же способом приводила в себя разбушевавшегося Малфоя, пытающего Круциатусом Джеффри Хупера, а после возвращала в реальность из омута призраков прошлого.
– Как вы знаете, в начале учебного года поле для квиддича было полностью разрушено, поэтому всё это время команды тренировались недалеко от Запретного леса, – как-то совершенно неосознанно из недр памяти Грейнджер всплыли шесть игроков слизеринской команды, пересекающие внутренний двор школы, за которыми она однажды наблюдала из окна. Это был первый день, когда Драко исчез. – Так вот, мы встретились с профессором Макгонагалл по дороге в гостинную, и она по секрету сказала, что поле восстановлено практически полностью. Ближе к середине месяца даже состоится первый матч!
Всё присутствующие заметно выдохнули. Да, думать о какой-то традиционной хогвартской забаве в тот момент, когда профессиональные убийцы, сбежавшие из Азкабана, погибают неизвестно от чьих рук, было странно и в некоторой степени безответственно, но, видит Мерлин, новость о квиддиче стала первым радостным известием за последнее время.
Чувствуя, что былое напряжение заметно рассеялось в воздухе, Гермиона вернулась к чтению, поудобнее устраиваясь на ярко-красном диване.
На шахматной доске белый король объявил «мат» чёрной ладье.
***
Делать домашнее задание было… странно. По крайней мере, непривычно. Подавив напряжённый вздох, Драко перевёл взгляд с учебника на огонь камина. Казалось, образ примерного ученика, с усердием конспектирующего параграф, совершенно не вязался с его видением самого себя.
«Пожиратель Смерти, делающий домашку. Очаровательно! – мысленно усмехнувшись, слизеринец перевернул очередную страницу толстого фолианта, пытаясь вернуть концентрацию. – Хотя, стоит признать, это занятие неплохо отвлекает от лишних размышлений».
Последний аргумент, по мнению Малфоя, являлся самым важным, ведь ему действительно было о чем задуматься, а последние события требовали своего скорейшего анализирования и изучения. Хотя слизеринец и не показывал этого, смерть Пожирателей стала для него настоящей неожиданностью, практически застала врасплох. Безусловно, он не питал к бывшим соратникам Тёмного Лорда каких-либо тёплых чувств, например, сострадания, но личность того или тех, кто расправился с ними с такой жестокостью, не могла не вызывать интереса. Драко, как и многие в Хогвартсе, не верил в тот вариант развития событий, так усердно пропагандируемый Министерством Магии, а потому искал свои. На его взгляд, если Аврорат и приложил руку к скоропостижной гибели Долохова и Роули, то вовсе не из-за трагической случайности, а в результате целенаправленных действий. Возможно, сотрудникам органа магического правопорядка настолько расшатали нервы сбежавшие из Азкабана, что они вместе с аврорами и во главе с Кингсли пришли к выводу, что если проблему решить нельзя, то от неё всегда можно избавиться. Случайное воспоминание о том, как эту же фразу проронил Волдеморт, посвящая Малфоя в свои ряды, а после сжигая заживо пятерых магглов, заставило слизеринца капнуть чернилами на чистый пергамент. О, Салазар!
Тем не менее, как бы обоснованно и хотя бы относительно логично не звучала версия Драко, все равно нашлись те, кто был с ним в корне не согласен. Впрочем, те? Нет, не совсем так. Правильнее будет сказать: та. Грейнджер. Очевидно, спорить с ним было её перманентным состоянием, ведь иных объяснений тому, почему даже в этой ситуации гриффиндорка умудрялась с ним не соглашаться, не нашлось. Малфой и сам всё ещё не до конца понимал, как вышло так, что они договорились действовать вместе. Хотя, договорились? Абсолютно не так. Вряд ли этим миролюбивым словом можно описать действия людей, которые сначала орали во все глотки, напрочь забыв, что до сих находятся в школе, в общественном месте всё-таки, потом чуть не поубивали друг друга, почти устроив дуэль посреди заброшенного кабинета, а позже целовались до умопомрачения, и, видимо, зашли в этих ласках слишком далеко, потому что Драко даже сейчас, две недели спустя, поразительно живо ощущал нежную кожу девушки под своими ладонями, стоило ему лишь закрыть глаза и хоть на минуту отвлечься от насущных дел.
Грейнджер крепко засела у него, Малфоя, в черепной коробке, и если за этот учебный год она и так появлялась в ней непозволительно часто, то теперь и вовсе не покидала эту клетку из костей и извилин ни на минуту. Более того, рядом с Гермионой Драко чувствовал себя удивительно спокойно, что само собой было чем-то невероятным, ведь это слово уже давно перестало ассоциироваться у слизеринца с описанием его внутреннего мира. В последние несколько лет ему в принципе не могло быть спокойно: Тёмный Лорд, война, пытки, сражения, семья, Визенгамот, Азкабан – всё это заставляло держаться в состоянии полной боевой готовности, обязывало не расслабляться ни на миг и следовало за Малфоем по пятам, но изредка встречаясь в маленькой комнатке с потрескавшимся кафелем и крошащейся штукатуркой с ней, Драко казалось, что удавка на его горле становится чуть свободнее, прошлое отступает, а липкие щупальца страха разжимаются. Магглорожденная гриффиндорская подружка Поттера – не человек, а одна сплошная совокупность всего, что Малфой когда-либо считал неправильным и чуждым, но Грейнджер Гермиона какими-то неведомыми путями, известными, разве что, одному Мерлину, делала жизнь слизеринского принца, давно потерявшего корону, непривычно-нормальной. Впервые к осознанию этого поистине волшебного факта молодой человек пришёл в том самом заброшенном кабинете, и когда эта мысль так резко, словно винт, просверлила ему висок, он посмотрел на девушку другими глазами. Казалось бы, в ней всё было тем же: неизменная угольно-черная мантия с логотипом факультета «львов», извечный взрыв темно-каштановых волос на голове, золотисто-карие зрачки, в которых, казалось, плескалось солнце поздним вечером в самом конце января, но было ещё нечто такое, что заставляло как никогда чётко осознать, что на восьмом курсе Хогвартса, которого и быть-то не должно по стандартной программе обучения, что-то всё же произошло. То ли в целом мире, то ли в самой школе, а может и между ними двумя. Только тогда в голове у Малфоя что-то щёлкнуло и, хотя этот процесс и был весьма болезненным, к тому моменту, когда слизеринец понял, что всматривался в поисках изменений в лицо провозглашенной им самим гриффиндорской принцессы подозрительно долго, он отвернулся с полным пониманием того, что верит ей.
С того дня они встретились несколько раз, и, как бы странно это ни было и сколько бы недосказанности между ними ни электризовало пространство, эти несвидания всё равно становились тем, что будто выстраивало хрупкий мост, канатную дорогу над пропастью их противоречий. Драко, видимо, продавил каблуком дорогих лакированных туфель глотку собственной гордости, ведь после того, что и кому он рассказал, та просто никак не смогла бы даже частично уцелеть. Он рассказал действительно много: и о том, что на самом деле Пожиратели Смерти ищут шкатулку, и о том, что в этом ларце в течение неопределённого промежутка времени хранится магическая энергия самых верных слуг Тёмного Лорда, и даже о самой главной проблеме – о том, что никто не знает, где на данный момент находится крестраж. Единственное, о чем Малфой всё же умолчал, так это то, что инициатором создания ещё одного пристанища для души Волдеморта стал его родной отец. Безусловно, не делиться этой «семейной тайной» было вполне логично, – какому нормальному волшебнику вообще пришло бы в голову распространяться о подобном! – но решением слизеринца руководил ещё один важный фактор. Мотив. Да, за все поступки, совершенные Люциусом, его душа, вероятно, ещё при жизни должна быть проклята Мерлином, а после смерти без промедлений отправиться гореть в Преисподней, но, каким бы человеком Малфой-старший ни был, всё, чем он руководствовался при совершении даже самых грязных и жестоких поступков – благо и счастье семьи, в особенности сына. Проблема состояла в том, что мужчина проявлял свою заботу в той форме, в которой умел и к которой был приучен с детства, но, тем не менее, факт оставался фактом: даже пытая собственного сына в Чёрной комнате Малфой-мэнора, даже не протестуя присвоению наследнику метки и при прочих «даже» Люциус пытался дать своей семье всё самое лучшее. Опять же, в своём понимании. Именно поэтому Драко всё чаще пересматривал свои отношения с отцом, и, хотя и кардинально не менял мнение о родителе, находил в них новые грани. Вряд ли Грейнджер знала что-то о настолько извращенной форме любви. Хотя, если уж она вновь вступила в заговор с ним, Малфоем… Как бы то ни было, во время последней встречи с гриффиндоркой слизеринец предложил ей увидеться в следующий раз тогда, когда у кого-то из них будут какие-то «зацепки». Которые, кстати, должны быть, ведь умнейшая-ведьма-всея-Хогвартса-и-нашего-поколения, целиком и полностью уверенная в том, что смерть Пожирателей Смерти связана именно со шкатулкой, а вовсе не с мстительностью работников Министерства Магии и Аврората, не могла ошибаться.
