Текст книги "Змеиное гнездо (СИ)"

Автор книги: Юлия Ковалёва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 37 страниц)

– С чего ты это взяла? – что-то в голосе парня натолкнуло Грейнджер на мысль, что её идея не кажется ему абсурдом.

– Я тщательно изучала историю Скоттов, в особенности Дэвиса, и знаю, что у него был роман с сокурсницей Татьяной на последнем курсе Хогвартса, – почему-то в этот момент Гермиона почувствовала себя виноватой из-за того, что лезла в чужую личную жизнь. – Покопавшись в архивах, мне удалось узнать, что спустя полгода после выпуска у неё родился ребенок.

Казалось, Паркинсон и Забини ещё никогда не смотрели на кого-то из Гриффиндора с такой заинтересованностью.

– Благодаря этому сборнику, – перебинтованный палец поочерёдно указал на все тома «Тысячи древ…», – я проследила их генеологическую линию и узнала, что её зовут Розали.

– Русско-французское имя, – знающе протянула Пенси. – У Дэвиса родственники в Париже, а о корнях Татьяны несложно догадаться.

– На основании этого можно предположить, что девочка, которую приводила Розали, является его внучкой, – заключила Грейнджер. – Согласитесь, это логично.

– Может и так, – пожал плечами Блейз, – но причём тут Люси?

– Дайте мне книги.

Сложив тома на кровати перед собой, гриффиндорка, закусив губу, изучила содержание всех фолиантов и, выбрав нужный, принялась искать интересующее её семейное древо.

– Видите: от Розали идут две «веточки», – волшебница указала на линии, «вырастающие» из дочери Татьяны и Дэвиса. – Софи и некая Л., чьё имя не только не дописано, но и зачёркнуто.

– Л. – это Люси? – слова Блейза прозвучали со смесью удивления и сомнения.

– Не факт, – нахмурилась Паркинсон.

Гермиона сглотнула, чувствуя, что разговор переходит к самой сложной части, и каждое её слово будет равносильно ходьбе по лезвию.

– Узнать, правда это или нет, можно лишь одним способом, – выдержала паузу гриффиндорка. – Нужно имя отца Люси. Вы знаете его?

Слизеринцы заметно напряглись, пытаясь извлечь из недр памяти нужную информацию.

– Он был Пожирателем, хотя и ходили слухи о его планах предать их, – заговорила Пенси. – Боюсь, это все, что мне известно.

Услышав о соратниках Волдеморда, Гермиона задала вопрос, который напрашивался сам:

– Поэтому девочку было приказано убить? – даже говорить о подобном было тяжело. – За дела отца?

– Да, Грейнджер, – выдохнул Блейз. – Именно за них. Ты же не думала, что Тёмный Лорд стал бы устраивать весь этот фарс с Империусом только потому, что семилетняя девчонка, у которой даже палочка чужая, потому что ещё нет своей, не может нормально выполнить Круцио?

Гриффиндорка не ответила. На самом деле, она в тайне надеялась на эту псевдо-наивную версию, но в змеином гнезде, как и всегда, всё было куда запутаннее и сложнее.

– Николас, – неожиданно вновь заговорил Блейз. – Николас Элиш. Так его звали.

Мысленно поблагодарив всех Богов за то, что помимо отвратительного характера у Забини обнаружились ещё и мозги, Гермиона открыла один из томов и, найдя подходящий раздел, приступила к поиску нужной фамилии.

– Странно, – Гермиона нахмурилась. – В родословной Николаса имя дочери хотя и перечеркуто, но написано полностью.

– Это старая традиция чистокровных – писать целиком. Полукровки ограничиваются первым символом при обозначении умерших родственников, – пояснила Пенси.

– Итак, от Николаса «ветви» идут к Люси и Софи, – озвучил увиденное Забини. – Следовательно, дочь Скотта и есть жена Элиша, а девочка, которую она приводит к Дэвису – её выжившая дочь.

– Не знала, что у них двое детей, – призналась Пенси. – Они никогда не показывали второго ребёнка.

– Да, что-то не сходится, – согласился волшебник. – У Элишей неоднократно проводились приёмы, люди бы заметили, будь в доме второй ребёнок. Салазар, они же не слепые!

– Не слепые, – задумчиво кивнула Гермиона, – но и глаза могут лгать. Какова вероятность, что Софи и Люси могут быть близнецами?

– Неизвестно, – Пенси пожала плечами. – Их портретов в родословной нет, как и даты рождения, так что мы не можем этого знать.

– Увы, – гриффиндорка закусила губу.

– Но если они и правда хотя бы слегка похожи, то сегодня ночью Пожиратели придут за ней.

***

– Говорят, любопытство сгубило кошку, – через несколько десятков секунд, длившихся настолько долго, что у Драко начала кружиться голова, повторил Уокер, делая шаг вперёд. – Ирония в том, что животное никогда бы не сунуло нос туда, где ему не рады. В отличие от людей. Да, Драко?

Слизеринец инстинктивно двинулся назад, тут же услышав, как под подошвой туфли громко треснуло разбитое стекло рамки от колдографии. Он много раз представлял себе эту встречу и практически не сомневался, что однажды она все-таки произойдёт, только вот реальность, как и всегда, отличалась от мира фантазий.

Между тем, Лукас сделал еще один шаг вглубь комнаты, отрезая тем самым даже самые слабые и нежизнеспособные надежды Драко на экстренное спасение через дверь.

«От Малфоев ведь никто не ждёт храбрости, верно? Верно. Только вот ты сам никогда не простишь себе, если сбежишь».

– Не подходите! – прозвучало куда более нервно, чем хотелось. Один вид Уокера всегда вызывал в крови Драко бешеные выбросы адреналина, а все благодаря чему? Исключительно из-за всепоглощающей ярости. Из-за ненависти, придающей сил лучше любого топлива или зелья. Такая реакция происходила абсолютно всегда, пальцы хрустели от желания сжаться прямо на горле министерского ублюдка каждый гребаный раз, но сейчас к бешеной злости, ядом разливашейся по коже, примешивался страх. Потому что физические ресурсы были не те, вопрос с «подкреплением» в лице авроров был не решён, Грейнджер не написала в ответ ни строчки, будто ей оторвало руки, а война грозилась развернуться на чужой территории, что не внушало боевого настроя.

«Кошка не просто свернула не туда, куда надо, – автоматически, без всякого контроля пронеслось в голове. – Она угодила прямиком на скотобойню».

– Не подходить? С чего бы это? – удивление было настолько фальшивым и наигранным, что от этих показушных эмоций хотелось удавиться. Да, вот оно. То самое чувство, причина, по которой Малфой так ненавидел Лукаса. Он был не просто лжецом, нет. Это банально. Уокер сгнил изнутри. Внутри него ничего не осталось от человека, умеющего действительно что-то чувствовать. Драко ни на сикль не сомневался, что помимо демонов и прочих дьявольских рогатых тварей под черепной коробкой у Лукаса были ещё черные дыры где-то в лёгких и камень там, где у всех остальных располагался орган с аортой. – Это ведь мой дом, не так ли?

Смотря на волшебника напротив, слизеринец не видел ничего, что могло бы вызвать сострадание. Потому что по другую сторону комнаты не было личности, ведь она уже давно изжила сама себя. Там находилось лишь тело: сгнившее и червивое, покрытое бело-зелёной плесенью. Отравляющее собой и своим ядом все вокруг. Драко не видел в Лукасе человека и, должно быть, именно поэтому юноше было так просто его ненавидеть.

– Не буду спрашивать, как ты сюда проник, – псевдо-спокойно и нарочито-дружелюбно, будто и правда не желал стоящему в пяти метрах собеседнику смерти и не перерезал бы ему глотку при первой же возможности. – У тебя, похоже, талант сбегать из Хогвартса. Меня интересует другое: что ты здесь делаешь?

Внезапно захотелось рассмеяться. Хохотать как безумному, сорвать себе истерическими воплями голос и согнуться в пополам, не имея сил противостоять смеху. Потому что святая невинность и чистая доброжелательность, которые с таким усердием разыгрывал Уокер, казались вершиной комедийного мастерства. Лукас явно изображал из себя идиота, – хотя, почему только изображал? – усердно делая вид, что ничего не знает. Либо же сам младший Малфой, как и Люциус, начал медленно падать в пропасть безумия. В любом случае, сейчас это не имело абсолютно никакого значения. Важно было другое: Драко принимал правила игры.

– Будто бы Вы не знаете… – голос настолько мягкий и елейно-сдадкий, что захотелось вытошнить из себя собственные слова, приправленные фирменной малфоевской ухмылкой. Это было именно то, чему учил сына Люциус: даже в моменты страха и тотального бессилия делать вид, что ты полностью контролируешь ситуацию. Кривиться настолько естественно, будто не просто распланировал всё на свете и предвидишь действия противника на два шага вперёд, но и манипулируешь им. Дергаешь за ниточки, как самый искусный кукловод. Пусть даже в реальности все в точности наоборот. Возможно, это было глупо, вероятно, до ужаса наивно, но в Драко вбивали эту уловку, как непреложную истину, с самого детства, а потому рефлекс просто не мог не сработать. В Малфое буквально выдрессировали эту черту, и к неполным восемнадцати годам действия были идеально отточены, а механизм работал безупречно: как только губы изгибались в фальшивой усмешке, настоящая уверенность приходила в тот же момент, как нечто само собой разумеющееся. И, видит Мерлин, сейчас это было как раз вовремя.

– Не знаю, – подтвердил Лукас, нахмурившись. Пряча руки в карманы брюк, он немного согнулся и, то ли так упал свет, то ли дело было в испортившейся осанке, но мужчина стал выглядеть реально уставшим. Что-то подсказывало, что это утомление не имело совершенно ничего общего с работой, где волшебник, предположительно, провёл всю ночь. Казалось, эта особая перегрузка шла изнутри и в какой-то мере даже напоминала апатию. Будто однажды на Уокера рухнул огромный груз и он, нагруженный вселенской усталостью, больше не мог дышать так, как делал это прежде, вдыхая свежий воздух полной грудью. Теперь же ему оставалось лишь довольствоваться жалкими глотками кислорода, урывками выхваченными из-под непосильной ноши, и по мере того, как под обузой трещали кости, вместе с телом вжималось в землю желание бороться и сопротивляться, исчезая где-то в слоях тёплого гумуса или же холодного чёрного кафельного пола. Что-то было не так. Драко заметил это ещё тогда, несколько месяцев назад, когда по экстренной просьбе Грейнджер Гермионы вернулся из мэнора в Хогвартс, чтобы в итоге быть вызванным ночью на мороз для конфиденциального разговора с врагом. Помнится, тогда была ужасная метель, и свитер промок из-за снега настолько, что его смело можно было отжимать. Именно это Грейнджер и делала, стоя на одну ступеньку выше на лестнице. Что было потом? Они поцеловались. Это был первый раз, когда его непоколебимое самообладание дало крупную трещину. Наверное, именно с той ночи его рассудок начал медленно съезжать в пучину янтарно-медовых глаз.

«Чёртова лирика. Херова романтика».

– Драко…

– Где шкатулка?

Прозвучало одновременно, из-за чего голоса смешались, но разница была очевидна и ощутима. Дело было в контрасте. Тембр одного – успокаивающий, охлаждающий пыл, усыпляющий бдительность. Слова второго же прозвучали слишком грубо и резко, почти зло. Будто тот, кто это сказал, очень сильно не хотел что-то или кого-то терять, но не мог сделать ничего, чтобы удержать или спасти это. Говорить о разнице в тонах и голосах можно было хоть вечность, анализируя эмоции, вложенные в слова, и мгновенно повисшая тишина способствовала этому как нельзя лучше, если бы не одно «но»: молчание давило на виски, сжимая их склизскими пальцами, и душило, будто выкачивая последний кислород из тёмной спальни.

– С чего ты взял, что она у меня? – резко и бескомпромиссно. Да, вот оно. Больше не было того мягкого, елейного голоса, отметающего прочь сомнения и подозрения. Вместо него появился конкретный вопрос, прозвучавший куда твёрже, чем всё, сказанное ранее. Облезлый волк, спрятавшийся под шкурой невинной овечки, не мог сидеть в укрытии вечность, потому что в противном случае ему пришлось бы сдохнуть от голода в окружении еды. Также и здесь: гнилая сущность Уокера выползала на поверхность, вытекала, как тягучая нега, и это явно было только началом. Лукас не отрицал, что знал о шкатулке, как и не спорил с тем, что речь шла об одном конкретном ларце.

Привычная злоба, как раскаленная сталь, стекла вниз по горлу, и Драко, проглотив её, почти подавился ей и презрением к находящемуся напротив волшебнику. Лукас больше не стоял рядом с выходом, он подошёл ближе, и теперь мужчину и парня разлеляли лишь несколько метров и разбитая колдография, валявшаяся на полу между ними.

– Где же ты её достал, Уокер? – игра в «кошки-мышки» перевернулась, причём ключевое изменение состояло в том, что «жертва» и «охотник» поменялись ролями. Размышляя о такой интересной метафоре, Драко насмешливо склонил голову: «Ну, и у кого теперь козыри?» – Шкатулка всегда была либо у Волдеморта, либо у Пожирателей. Никто из них не отдал бы тебе её даже под страхом смерти.

Совершенно того не замечая, волшебники начали двигаться по кругу, центром которого все ещё была колдография, достав палочки и буравя друг друга взглядами.

– О, ты снова выставляешь меня монстром, – притворно-тяжело вздохнул мужчина. – Мне ведь не обязательно кого-то запугивать, ведь так?

– Верно, – подтвердил Малфой, продолжая шагать по кругу и не сводя глаз с собеседника. – Что тогда? Снова ударил кого-то в спину и напоил Веритосерумом? Я-то знаю: у тебя это отлично получается.

Уокер молчал. Прожигал юношу тёмным взглядом и выглядел так, словно размышлял о чем-то очень важном и серьёзном. Такое выражение лица, как правило, было у тех, кто действительно знал больше остальных и всегда находился на шаг вперёд.

– Знаешь, кто эта женщина? – министерский работкик кивнул на пол, где из-под разбитой стеклянной рамки продолжала улыбаться загадочная брюнетка. – Это Мэри. Моя жена. В тот день, когда было сделано это колдо, она узнала, что ждёт ребёнка.

Драко не хотел этого знать и изо всех сил желал закрыть уши, но что-то подсказывало, что этого делать нельзя. Вряд ли Лукас изъявил бы желание поболтать о семейной жизни в столь напряжённый момент, следовательно, он собирался сказать то, что имело значение и возымело бы какой-то эффект.

– Вероятно, у тебя мог возникнуть логичный вопрос: где же она? – продолжил Уокер. – Почему на окнах не висят мерзкие розовые занавески с рюшами, почему по дому не бегают дети, почему здесь так пусто? – каждый из риторических вопросов был до краёв наполнен болью – это ощущалось почти на физическом уровне. – Я тебе отвечу: то, что я уже почти год живу здесь один – вина исключительно твоего отца. В то время, когда ещё шла война, мы с Люциусом сотрудничали: я сообщал ему нужную информацию из Министерства, а он должен был обеспечить неприкосновенность моей семье.

Малфой сжал челюсти. Ему заранее не нравилось то, что ему предстояло услышать.

– Как ни странно, обещание было сдержано, – мужчина выдержал паузу. – Но однажды всё изменилось. Один из волшебников, кому удалось выбраться живым из подземелий Малфой-мэнора, грозился заявить в прессе о том, что делал твой отец, что привело бы его прямо к дементрам. Я работал адвокатом Люциуса и должен был что-то сделать. В то время многие Пожиратели до сих пор находились на свободе и начинали мстить. Поэтому мы с твоим отцом заключили новую сделку: он обязался обеспечить моей жене и будущему ребёнку безопасное жилье вдали от всей этой разрухи, а я, в свою очередь, обещал устроить такую сенсацию, которая не дала бы пробиться в газеты новости того пленника.

– Поэтому ты отказался от дела моего отца прямо перед судом, – догадался Драко. – «Обвинение» использовало бы показания освобожденного на заседании, поэтому нельзя было допустить, чтобы процесс состоялся.

– Верно, – кивнул мужчина, – только это ещё не всё.

«Неудивительно, – чуть было не буркнул вслух слизеринец. – Видит Мерлин, я был бы почти разочарован, если бы на этом все закончилось!»

– После моего отказа от дела твоего отца процесс, во-первых, был перенесён, что помогло выиграть время, и, во-вторых, путем переговоров мне удалось встать на сторону «обвинения» вне обычного порядка.

Драко не знал, о какой конкретно сумме шла речь, но был готов поклясться, что от количества нулей этого «способа переговоров» у всех Уизли глаза полезли бы на лоб и вылетели из орбит.

– Любой адвокат разбил бы все показания твоего отца, потому что вина была очевидна, – волшебник сделал паузу в речи, но не в движении, по-прежнему продолжая медленно двигаться по кругу, не сводя глаз с собеседника. Видимо, параноидальная осторожность – черта, присущая не только Пожирателям. – Если же говорить о тех, кто работает на Министерство Магии, то эти юристы отправили бы Люциуса прямиком к дементорам, особенно если бы всплыла информация того пленника. Поэтому это дело взял я.

– Значит, отец всё знал, – нахмурился юноша, прокручивая в памяти все события того лета. – Это он придумал накачать меня Веритосерумом?

– Нет, – Лукас покачал головой, – Малфой-старший недостаточно для этого умён. Идея была моей. Ты, конечно же, осуждаешь меня, но согласись: присяжные просто не смогли бы не поверить несчастному мальчику со сломаным детством, отчаявшемуся настолько, что решившему дать показания против собственного отца. Мы сыграли на их чувствах и, что самое главное, победили.

– Да, победили, выставив меня предателем своей семьи, – Малфой поморщился, вспоминая, как после того заседания на него обрушился шквал общественного презрения. Казалось бы, Драко и так уже скатился по социальной лестнице, однако тем летом ему удалось пробить самое дно.

– Это не так, – Уокер покачал головой. – Вернее, не совсем так. Если бы ты был внимателен на суде, – слизеринец вспомнил свое ощущение прострации на заседании и практически впал в него снова, – или, например, выслушал бы меня в ноябре в Азкабане, то всё понял бы. Да, показания против Люциуса были даны, но под Веритосерумом ты рассказал лишь о пытках заклинаниями средней тяжести, коррупции, пособничнсиве и ещё о некоторых других преступлениях. Иными словами, ты отвечал на правильные вопросы, заданные мной так, чтобы помочь, а не навредить.

Драко сначала не поверил, а потом впал в шоке.

Был в полнейшем ауте.

Игра перевернулась, но того, что она опрокинется вверх дном, не ожидал никто. Слизеринец ежедневно винил Лукаса, так долго его ненавидел, но что теперь? Оказалось, что мужчина вовсе не предавал никого из Малфоев, более того, все это время он лишь помогал. Подобный расклад событий никак не мог осесть в голове, он попросту не помещался в сознании, но сейчас, пересматривая события прошлого с другой стороны, Драко лишь убеждался в правдивости слов собеседника. Например, он отлично помнил будто бы виноватое выражение лица Лукаса перед тем, как тот напоил его сывороткой правды. Из памяти не исчез и список статей обвинения, присланный из Азкабана осенью. Не испарились и воспоминания о том, как спокойно отзывалась о Уокере Нарцисса, когда юноша обнаружил ненавистное имя в «Посетительском учёте Малфой-мэнора». Мать тоже знала. Все всё знали. За исключением, разве что, самого Драко. Всё как всегда.

– Если так, то как мой отец связан с твоими женой и ребёнком? – на самом деле Драко было плевать. Его совершенно не интересовала личная жизнь недодруга-переврага, но эта деталь явно имела свое значение.

– Непосредственно, – в голосе мужчины вновь зазвенела сталь. – Он сделал недостаточно. Нашёл для Мэри убежище, но когда еще не пойманные Пожиратели начали мстить и объявили охоту на всех «обидчиков», в том числе и на неё, он промолчал. Признайся Люциус в том, что до сих пор имел связь с ними, его срок бы увеличили, поэтому, спасая свою шкуру, он подставил меня.

Драко молчал.

Потому что слов действительно не было.

Да, такой поступок был вполне в духе Люциуса, но теперь же судить его было гораздо сложнее. Выбор между спасением себя или другого всегда являлся одним из самых трудных среди тех, что могли встать перед человеком. Мерлин, да в такой ситуации вообще нет выбора! Пожертвовать собой ради всех – это не про слизеринцев, и уж тем более не про Малфоев.

«Правда? Тогда почему ты здесь?»

– Пожиратели обнаружили убежище Мэри и вломились в него. К чести твоего отца, – «чести, которой нет», – он использовал много заклинаний на доме, поэтому, когда пришли те, кто представлял опасность, магия переместила мою жену в неизвестном направлении. Мэри исчезла, и я лишился не только любимой супруги, но и ещё нерожденного ребёнка.

Закончив фразу, Лукас шумно выдохнул, прекратив вышагивать круги и опустив голову, устремляя взгляд на пол. Туда, где до сих пор валялась колдография среди осколков стекла разбитой рамки. Должно быть, точно так же развалилась на куски и жизнь Уокера. Рухнула в один момент, как карточный домик из-за дуновения ветра, и теперь уже ничего нельзя было склеить и починить. Драко смотрел на сгорбленного мужчину напротив и видел ответы на все свои вопросы: теперь становилось ясно, почему среди хлама в чулане бережно хранились розоватое кресло, купленное, очевидно, миссис Уокер, и так и не собранная детская кроватка. Лукас строил на планы будущее, мечтал о том же, о чем и все, и теперь именно эти надежды выворачивали нутро его души. Даже потеряв последнее, он не мог попрощаться. Жил одной-единственной мечтой, что однажды найдёт жену и ребёнка, и, вероятно, рано или поздно ляжет в могилу, до последнего думая о них и своей вине.

«Семья. Единственное, что может быть крепче, чем змеиные гнезда».

– Ты же «звезда» всего Министерства, Уокер, – прозвучало слишком хрипло из-за затянувшегочя молчания. Испытывать сочувствие к тому, кто вызывал раньше лишь жгучую ненависть – странно, почти противоестественно. – Неужели там не нашлось никого, кто помог бы тебе?

– Что бы я сказал? – вопрос, сочащийся болью. Почти упрекающий весь мир и себя самого. Видимо, Лукас был полон ненависти не из-за подлости, жадности и всего того, что приписывал ему младший Малфой. Чёрное чувство действительно разъедало душу мужчины, но всё было далеко не так просто. Уокер и правда ненавидел, вот только не кого-то, а исключительно себя. – То, что Мэри исчезла из-за того, что я заключил сделку с Пожирателем? Меня бы отправили под суд, и тогда бы никто, никто, слышишь, ни единая живая душа не стала бы искать её. Я единственный, кто может все вернуть.

Малфой уже не винил врага, и осознание этого факт так неожиданно ударило под дых, что буквально сбило с ног.

– Поэтому тебе и нужна шкатулка.

Лукас оторвал взгляд от колдографии и, встретившись с серыми глазами, впервые не увидел в них осуждения или презрения. Зато неожиданно обнаружил понимание. Такое странное, хрупкое, почти эфемерное. Тот, кто был выбора лишён, действительно мог понять того, у кого этого самого выбора изначально не было, и это так извращенно-символично, что хотелось пустить Аваду себе в висок.

– Не отрицай, я и так всё знаю. Непонятно только, как ты про неё узнал? Крестраж держался в строжайшем секрете, про него знали лишь те, кто сам пожертвовал свою кровь. Кто мог рассказать тебе?

Уокер молчал слишком долго, так, что напряжение начинало крошить штукатурку в спальне, и когда сомнений, что с минуты на минуту комната рухнет, практически не осталось, неожиданно признес:

– Твоя мать, – два слова пронеслись шумом в ушах слизеринца. Мерлин, нет. Этого просто не могло быть. – Это она рассказала мне.

Драко не мог в это поверить, ведь сказанное звучало, как полнейший бред. Кроме того, Нарцисса ведь была в неподдельном шоке, когда узнала о шкатулке. Следовательно, она не могла быть в курсе заранее. Или могла? Ложь ведь течёт у слизеринцев в крови, не так ли?

– Нарцисса всегда казалась мне удивительно умной женщиной, и когда она предложила мне заключить Непреложный обет, у меня не было причин отказать ей, – мужчина перевёл тяжёл взгляд на пейзаж за окном. Февральский мороз рисовал на стекле узоры, переплетенные сотней линий. Вероятно, в такие же узлы завязывались и закручивались мысли и воспоминания двух волшебников. – Твоя мать знала о сделке между мной и Люциусом, а потому опасалась, что рано или поздно ты натворишь дел. Всё, о чем она просила, так это твоя защита.

– Поэтому ты ничего не сказал, когда я напал на твоих прихвостней в Азкабане, – догадался Драко. Понимание, что всё давно было решено за него, выкачивало из организма последние силы. – Итак, мать приняла Непреложный обет, чтобы защитить меня. Что за эту цену потребовал ты? Шкатулку?

– Не совсем так, – Уокер оторвался от созерцания пейзажа за окном и вновь повернулся к собеседнику. – Люциус сказал Нарциссе, что принёс в дом какой-то артефакт, но не вдавался в подробности. Иначе говоря, твоя мать не знала, что речь идёт о крестраже.

Что ж, это была почти хорошая новость. Почти, потому что полностью хороших известий Драко никогда не получал. В любом случае, знать, что мать расскала о шкатулке, не понимая, к чему это может привести, было уже гораздо легче. Он не смог бы жить как прежде с мыслью, что в очередной раз оказался втянутым в заговор, причём организованный собственной матерью. Только не Нарцисса. Кто угодно, Салазар, но не она. Слизеринец поежился то ли от порыва февральского ветра, сквозь щель в раме окна попадавшего в спальню, то ли от одной лишь мысли, что мать тоже могла увязнуть в этом дерьме. Он не сумел бы смириться с её предательством. С её и Грейнджер.

– Я сказал Нарциссе, что когда мэнор будут обыскивать, срок Люциуса увеличат, если найдут артефакт, и она уже не могла отказаться, – в контрасте со всем, что было сказано ранее, эти слова прозвучали совершенно пусто и безэмоционально. Словно говоривший хоронил в себе всё то, о чем вынужден был вспомнать. – Когда арестовывали Люциуса, вы с матерью были в холле, я же в это время проверял заклинанием поместье. Чары легко нашли сильную тёмную магию, так что к вечеру, как и к началу обысков, шкатулки в доме уже не было.

Что ж, по крайней мере это объясняло то, почему Малфою так и не удалось найти ларец, и почему его колдография в кабинете Люциуса источала такую энергию: совсем недавно предмет был там, а потому магический след ещё оставался.

– Кстати, об обысках, – Драко по привычке прищурился. – Чьей идеей они были?

– Моей, – подозрительно-просто признался мужчина. – Когда мы только начали переговоры с Нарциссой, я сомневался, что она не откажется в последний момент. Пришлось идти на экстренные меры, – Уокер пожал плечами так, будто не видел в том, чтобы задействовать целый отдел аврората ради поисков одного артефакта, ничего особенного и хотя бы в теории сложного. – Потом, правда, о шкатулке узнали третьи лица, из-за чего мэнор, как и другие поместья, проверяли много раз, но к этому я уже не был причастен.

Малфой еле удержался от того, чтобы закатить глаза. С другой стороны, ситуация значительно прояснилась, хотя легче не стало. Этого и вовсе не могло произойти, учитывая, зачем слизеринец проник в этот дом. Ему нужна была шкатулка, и он всерьёз намеревался её забрать. Безусловно, Драко понимал, что спасение семьи для Лукаса очень важно, но юноше необходимо уберечь свою собственную. Ларец с каждым днём вытягивал жизнь из отца, а Пожиратели, охотящиеся за артефактом, могли угрожать Нарциссе и Гермионе. Только это имело значение. Малфой не хотел и её должен был узнать ни про Мэри и её ребёнка, ни про что-либо ещё, что представляло собой нечто совершенно иное, чем ожидалось, и являлось очень личным. Клубок из тайн и заговоров запутался ещё больше, из-за чего окончательно потерялась основная нить.

«Одному Мерлину известно, чем всё это кончится, – размышлял Драко, не сводя глаз с неожиданно замолкнувшего мужчины. – Только он знает, кто будет стоять на руинах змеиного гнезда».

– Ты же понимаешь, что я не отдам тебе шкатулку? – предельно-серьёзно и тотально-конкретно задал вопрос Уокер, и то, как изменился его голос, нельзя было не заметить. – Я в курсе, что она высасывает жизнь из Люциуса, но, увы, я ничем не могу помочь. Он сам сделал свой выбор, согласившись пожертвовать кровь.

– Дело не только в нём. Ты ведь знаешь, что ларец задумывался как крестраж? Волдеморт тоже оставил в нём свою кровь, следовательно, его всё ещё можно вернуть к жизни. Стоит ли мне объяснять, к чему это приведёт? – спокойно и рассудительно. Убедительно настолько, что купился бы сам Салазар. И, главное, без угроз и насилия, во всяком случае, пока что. Случайная мысль о том, что Грейнджер бы им гордилась, почти заставила ухмыльнуться.

– Нет! – восклицание явно не являлось ответом на вопрос и прозвучало так громко, что слизеринец вздрогнул. – Я не отдам её. Мне нужно вернуть семью.

Драко всеми силами души хотелось бы рассматривать возможность мирного решения проблемы, но отказ Лукаса прозвучал настолько категорично, что надежды на заветное «да» рассеялись так же незаметно, как и появились.

– Одумайся, Уокер! – терпение, которым слизеринец с рождения был обделен, рушилось буквально на глазах. – Да, ты рассчитываешь, что с помощью сил, которые даст шкатулка, можно будет вернуть Мэри и ребёнка, но ты ошибаешься. Отец сказал, что ларец копит энергию слишком долго. Если ты завершишь круг, магия убьёт тебя. Её слишком много, Уокер, тебя попросту разорвёт на куски!

– Ложь! – боль буквально стекала по каждому звуку, и это чувствовалось так явно, что Лукаса было почти жаль. – Ты же не хуже меня знаешь, Малфой: лучше сдохнуть, чем всю жизнь нести внутри себя вину.

Да, Драко знал.

Он многое никогда себе не простит. Смерти Люси, тех пятерых магглов и всех, чьи трупы выносили из подземелий мэнора через задний двор. Того, что потащил Крэба и Гойла в Выручай-комнату. Почти убийство Кэти Бэлл, которая лежала в лазарете с таким бледным лицом, что практически не походила на живую. Всю ту чёртову войну и, разумеется, её последствия. В том числе и Грейнджер, связь с которой тоже стала результатом недавней бойни. Драко никогда не простит себе ни той грязи, вылитой на гриффиндоку в Астрономической башне, ни всего, что вообще было сделано Гермионе. Ни-ког-да. Это навечно останется в его памяти. Клеймом, шрамом, отпечатком – неважно. Главное, что в сознании навсегда запечатлятся бездоннные глаза, в которых той ночью стояли слёзы, всегда тёплые руки и «Береги себя, Драко», выжженое на задворках сознания. Малфой действительно многого не забудет и не простит себе, но впервые за годы он готов и хочет двигаться дальше. Она починила его, и он не позволит кому-то это разрушить и обесценить.

– Шкатулку, Уокер, – слизеринец процедил сквозь зубы, раздражаясь всё больше и требовательно протягивая руку. Практически выплюнул. Будто и не было этого безумного вечера откровений. Ничего между ними не изменилось. Зато как никогда обострилось желание добиться цели. – Верни мне её.

– Её? – нарочито-беспечно поинтересовался волшебник, извлекая из-под рубашки цепочку, на которой висела шкатулка, уменьшенная до размера кулона, и перебирая её между пальцев. – Боюсь, что нет. Ты не получишь её. Не в этой жизни, Драко.