Текст книги "Змеиное гнездо (СИ)"
Автор книги: Юлия Ковалёва
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 37 страниц)
– Авада Кедавра! – прохрипел Лукас, и Драко почувствовал, как каждый децибел голоса мужчины был наполнен самой настоящей болью. В угольно-черных глазах не только искрилось желание заполучить крестраж, но и разгорался огонь одной жгучей жажды. Жажды убивать.
– Куда-то собрался, Малфой? – увернувшись от Непростительного, волшебник направил палочку на юношу, умело отразившего несколько атак Яксли и почти добравшегося до стола. – Не торопись так.
– Сектумсемпра!
– Петрификус Тоталус!
– Круцио!
– Остолбеней!
Четверо волшебников сражались уже не на жизнь, а на смерть, посылая заклинания то в противников, то друг в друга, и эта битва всё больше начинала напоминать самое настоящее безумие. Чёртово помешательство. Потому что это оно и было. Гребаный замкнутый круг. Малфой, жаждущий забрать шкатулку и все ещё желающий хоть как-то отомстить Уокеру, Лукас, также стремящийся заполучить ларец и едва ли не мечтающий отомстить Лестрейнджу и Яксли, и, наконец, сами Пожиратели, тоже сражающиеся за крестраж и пытающиеся убить и Малфоя, и Лукаса. Гребаный замкнутый круг, из которого не было выхода.
– Редукто! – Родольфус исчез ровно за секунду до того, как заклинание Драко достигло его.
– Если бы ты пробил чарами стену, ее каменные плиты могли бы задеть шкатулку! – заметно покрасневший Уокер с нескрываемым недовольством уставился на слизеринца. – Ты ведь понимаешь, что она может подорвать все к чертям от любого прикосновения?
– Смотри, Малфой, сегодня он атакует нас, а завтра – тебя, – губы Яксли растянулись в мерзкой улыбочке. – Хочешь, избавлю от страданий? Авада Кедавра!
– И это говорит тот, чей друг посреди битвы растворился в воздухе.
Драко едва увернулся от Непростительного, когда где-то в глубине поместья послышался шум от хлопков аппараций, после чего в Чёрной комнате один за другим начали появляться авроры. Малфой уже был готов вздохнуть с облегчением, когда увидел среди бравых стражей порядка её. Чёртову Гермиону Грейнджер, снова залезшую в самое пекло и выглялевшую невероятно нелепо и одновременно поразительно уместно в аврорском жилете и с перебинтованной ногой посреди этого хаоса. Она оглядывалась по сторонам, явно выискивая среди чёрных мантий его, Малфоя, и, встретившись с ним взглядом, посмотрела так, будто не видела его никогда и сейчас нашла впервые. Было в этом взгляде нечто странное, совершенно непривычное, напоминающее извращенное подобие страсти и гордости вкупе с бьющим адреналином. Драко так и не разобрал, что это было, но почему-то был готов спуститься хоть в Преисподнюю, лишь бы она снова посмотрела на него так.
– Брось оружие и подними руки, Яксли, – чётко и максимально членораздельно процедил аврор, направивший палочку точно на Пожирателя. Уокера в это время скрутили двое других авроров.
Вне всех ожиданий Яксли лишь расхохотался в ответ на угрозу, и в тот момент, когда все присутствующие невероятно ясно увидели чистое безумие в его глазах, послышался ещё один хлопок.
В центре Чёрной комнаты Малфой-мэнора матерелизовался Лестрейндж с маленькой девочкой, бьющейся в его руках. Драко стоял и не мог поверить в то, что видел. Те же спутанные золотистые кудри, те же заплаканные голубые глаза и тот же животный страх, плещущийся в них. На расстоянии пяти метров от него стояла точная копия Люси Элиш, убитой чуть более года назад от его руки, только живая и отчаянно борющаяся за спасение. И, кажется, выглядевшая чуть выше, нежели тогда, в октябре. Девочка извивалась и пыталась кричать, а Родольфус лишь ухмылялся и закрывал ей влажной ладонью рот, смотря Драко прямо в глаза с нескрываемой издевкой.
– Верните шкатулку и дайте нам уйти, или я прикончу девчонку, – потребовал Лестрейндж, переведя взгляд на авроров, после чего повернулся обратно к слизеринцу и прошипел:
– Ну же, Малфой, ты ведь не убьёшь её снова?
И тут Гермиона поняла. Догадалась, явственно видя панику и настоящий ужас в серых глазах, прикованных к заплаканному лицу юной волшебницы. Казалось, будто она своими глазами наблюдала то, о чем рассказал ей Драко, и, видит Мерлин, в жизни это было куда более жутко, нежели в воображении. Юношу трясло, и у Гермионы горели подушечки пальцев от желания прикоснуться, успокоить.
– Драко, – женский голос прозвучал удивительно громко в мёртвой тишине Чёрной комнаты и эхом отразился о стены. – Не верь ему, это не Люси. Девочку зовут Софи Элиш, она её сестра.
Малфой слышал знакомый и до боли близкий голос так, будто его источник находился где-то глубоко под водой или за стеной, и хотя все слова были предельно простыми и понятными, их смысл не мог осесть в мыслях. Гермиона что-то говорила, пыталась достучаться до его сознания, а Драко видел лишь трясущееся от страха детское тело и крупные градины слез, катящиеся до пухлым щекам. «Это не Люси» – молотом ударяло по черепной коробке, а мозг отказывался признать в девочке кого-то другого, нежели жертву страшной трагедии.
– Не слушай грязнокровку, посмотри на ребёнка, – встрял Яксли, к чьей глотке были приставлены палочки трех авроров.
– Драко, – настаивала Грейнджер, и нежность в её голосе сдирала с Малфоя кожу, – это не твоя вина. Ты не убийца.
Где-то в глубине Малфой-мэнора главные часы сделали первый из двенадцати ударов, тем самым дав понять, что до полуночи осталось меньше минуты.
– Шкатулка сейчас взорвётся. Нельзя рисковать гражданскими и несовершеннолетними. Отступать, – приказал старший аврор, и на третий удар часов команда сделала несколько шагов назад.
Следующие события произошли слишком быстро, чтобы их осознать или остановить.
Лестрейндж отшвырнул Софи в сторону на пятый удар часов, и следующие несколько секунд Драко наблюдал за тем, как не-Люси, спотыкаясь и едва не падая, убегает к аврорам. Корбан схватил со стола шкатулку, несмотря на протест всех присутствующих, и, не удерджав, уронил её на пол. Грохот раздался в такт девятому удару.
В Чёрной комнате мгновенно повисла выжидающая тишина, душащая напряжением и выкачивающая из помещения воздух. Всех мучил вопрос: взорвётся или же нет? В какой-то момент здесь действительно стало нечем дышать.
Часы пробили ровно полночь и, повинуясь нечеловеческому инстинкту, Драко в прыжке повалил Гермиону на пол, закрыв собой, когда раздался поразительной мощи взрыв, сносящий с фундамента стены и рушащий всё вокруг. Несколько воплей раздались в унисон с оглушающим грохотом.
Пепел осел на безжизненные куски камня и бетона, некогда служившие Чёрной комнатой Малфой-мэнора.
Змеиное гнездо рухнуло.
Комментарий к Часть двадцать вторая: «Змеиное гнездо рухнуло»
Хотите эпилог?
Если честно, изначально, когда я только приступала к написанию, я вообще не планировала этот фанфик. Мне просто хотелось выразить свое состояние в строчках. Потом зарисовки превратились в “воспоминания”, а отрывки – в более-менее связный текст. Так постепенно рождалась эта история, у которой, по правде говоря, и финала-то не было. Ближе к лету я решила оставить “Змеиное гнездо” таким, каким вы видите его сейчас. Но за последнее время многое изменилось, в том числе и во мне, и теперь я чувствую, что готова писать эпилог. Если вы скажете, что он нужен, я готова над ним работать. Обещаю, что это не займёт два месяца) Делитесь мнениями и чувствами, рассказывайте, ожидали ли таких событий? Как вам Драко, который встретился со своим главным кошмаром и все-таки смог пересилить его? Что думаете о Гермионе? Она здесь такая боевая, мне нравится) Оценили ли вы второстепенных персонажей и их реакцию на наш тандем? Что думаете о Лукасе? Вы заметили, что они с Драко во многом похожи (хотя и оба отказываются видеть это), только Малфой смог идти дальше, а вот мистер Уокер – пока нет? Пишите всё, что думаете, причём не только о главе, но и о самом фанфике в целом. Ну, и поделиться мнением о возможном эпилоге не забудьте.
“Змеиное гнездо” стало неотъемлемой частью моей жизни, и сейчас мне как никогда важна обратная связь.
========== Эпилог: «На руинах змеиного гнезда» ==========
Это были самые страшные в жизни Гермионы Грейнджер три дня.
Сутки слились в единое чёрное-белое пятно, размытое настолько, что уже не найти границ. Смазанное, будто подтекшая акварель. Февральские ветры выли в эти ночи особенно сильно, и Гермиона готова была выть с ними в унисон, потому что больше ей не осталось ровным счётом ничего.
«Мы не можем дать никаких прогнозов» – слова мадам Помфри ударяли снова и снова, словно пощёчины, и тело пронзала боль каждый раз, когда до краев наполненный сочувствием голос звучал в голове.
«Возможно, мистер Малфой не выживет. Вы должны быть к этому готовы, мисс Грейнджер. Мне очень жаль» – в тот момент Гермиона практически впала в транс, сползая вниз по стене, отказываясь верить в услышанное. Над ней суетилась Макгонагалл, десятикратно пожалевшая о сказанном, что-то кричали учителя, но тогда все эти слова просто не доходили до сознания.
Этого не могло быть.
Просто не могло.
Потому что тогда всё это лишилось бы какого-либо смысла. Зачем было сражаться на войне, зачем так скрупулезно выстраивать мир после неё, зачем было это помешательство, начавшееся в проклятом сентябре и закончившееся взрывом шкатулки в феврале, если в итоге Малфой погибнет, а Грейнджер… Гермиона просто превратится в блеклую тень прежней себя и будет ненавидеть собственное отражение в зеркале, видя по ту сторону стекла врага, ту, из-за кого погиб Драко.
Малфой закрыл её собой во время взрыва.
В это невозможно было поверить. Просто нереально. Потому что Гермиона до последнего не знала, что творилось в голове слизеринца. Да, он целовал её, а она – его, причём неоднократно. Да, они почти переспали. Да, Драко раскрыл ей один из своих страшнейших секретов. Да, да и ещё раз да, только это всё ещё ничего не значило и не меняло. Студенты ничего не обсуждали, никак не обговаривали характер их недо-отношений, следовательно, никто никому ничего не был должен. Однако то, что сделал Драко… Гермиона не могла подобрать слов, чтобы описать его поступок, будто бы разом забыла все те умные книжки, которые проглатывала в школьной библиотеке годами. С другой стороны, было в этом что-то исключительно малфоевское: вести себя крайне неоднозначно, держать на краю, где так легко оступиться, а потом неожиданно спасти, вытащить из пропасти, прыгнув в бездну самому. Определённо, это было в его стиле. И, видит Мерлин, той ночью Драко действительно сделал это: со всей силы впечатал Гермиону в пол, закрывая собой от обломков каменных стен, пыли и стекла, наплевав на то, что его самого защищать было некому. Гермиона до сих пор не до конца понимала, как это вообще произошло, потому что все случилось действительно быстро. Она отчётливо помнила, как Яксли выронил шкатулку, и в каком немом ужасе застыли все присутствующие, уповая на немыслимую удачу, ведь только она могла уберечь шкатулку, хранящую колоссальное количество энергии, от сиюминутного взрыва. В те несколько секунд, за которые гриффиндорка стала старше, должно быть, на несколько лет, она встретилась взглядом с Драко. Память бережно сохранила его образ: и порванную на локте черную рубашку, и взъерошенные волосы, и синяки под глазами, появившиеся, очевидно, из-за того, что юноша нормально не спал больше суток, и, что было самым главным, – взгляд. В тот миг Малфой смотрел на неё так, как никто и никогда до него. Будто отыскал в ней – такой обычной Гермионе Грейнджер – что-то удивительно ценное.
Настолько значимое, что за это стоило отдать жизнь.
Следующее, что Гермиона помнила – это боль от удара об каменный пол, горький аромат полыни и цитрусов, перемешанный со сносящей голову дозой адреналина, тело, придавившее её, и всё. Где-то на задворках подсознания были крики, удушливый запах гари, от которого слезились глаза, а после лишь пепел и пустота.
Темнота.
В следующий раз Гермиона открыла глаза уже в лазарете у Поппи Помфри. Школьная медсестра тут же побежала, видимо, услышав тяжёлый вздох, но гриффиндорку в тот момент волновало не это. В добрых голубых глазах Поппи отражалось не только сочувствие, но и вина. Очевидная настолько, что становилось больно. Дальше были какие-то глупые, бесполезные слова, коридоры и лестницы, ведущие прямо к кабинету директора, тяжёлый взгляд Минервы и железобетонная констатация факта: огромный обломок камня пробил Малфою ребро, а из-за переломанных костей открылось внутреннее кровотечение. Грейнджер помнила, как кричала, помнила, какой обманутой почувствовала себя, когда поняла, что её намеренно положили в разные залы лазарета с ним, и, разумеется, не могла забыть, как задыхалась от понимания, что Драко в любой момент может просто не стать. Что есть такой вариант, где он исчезнет раз и навсегда, а в память о нем останется лишь памятник из белого мрамора на окраине Уилтшира.
Именно с того момента всё вокруг окрасилось в серый и потеряло цвет, запах и вкус.
Это были самые страшные три дня в жизни Гермионы Грейнджер, и впервые за многие годы она молилась по ночам, умоляя всех Богов и волшебников, чтобы он выжил. Ухмыльнулся ещё хотя бы раз, наклонняя голову в сторону и лукаво щурясь. Чтобы услышать снова «Грейнджер», звучащее из его уст каждый раз по-разному, а лучше – «Гермиона», нежное настолько, что это чувство рвало на куски её грудную клетку. Ни Помфри, ни другие врачи не давали совершенно никаких гарантий, а потому в Больничное крыло не впускали вообще никого. Гермионе оставалось лишь плюнуть на гордость и принципы, на коленях умоляя всех, кто только мог её услышать, помочь Драко. Позволить ему жить, пусть даже в суете его будней больше не будет её.
И где-то наверху её, кажется, услышали.
Утром первого марта Малфой впервые за трое суток пришёл в себя, и только тогда Грейнджер смогла сделать нормальный вдох. Кажется, до этого она не дышала вовсе. В тот момент она сидела у себя в комнате, перебитовывая обожженное ядом аконита бедро, – спасибо Гарри, за то что под свою ответственность уговорил Помфри не задерживать гриффиндорку в лазарете, где она точно сошла бы с ума, находясь через стену с ним и считая каждый его вздох, – когда Макгонагалл постучала и вошла в спальню. Гермиона отбросила бинты в сторону, приготовившись услышать худшее и силясь понять по лицу профессора, что та хочет сказать, и, узнав, что Драко пришёл в сознание, просто кивнула. Слов не нашлось, да и что можно было бы сказать в такой ситуации? Макгонагалл кивнула в ответ, молча удалившись, и только когда за женщиной захлопнулась в дверь, Гермиона заплакала. Не кричала или билась в истерике, как все три дня до этого, когда больше походила на сумасшедшую, нежели на просто напуганную, не впадала в апатию, смахивая так на новую пациентку Мунго ещё больше, а просто плакала, позволяя себе отпустить, наконец, это тяжёлое бремя страха и вины, перемешанное с ответственностью за чужую жизнь. Слезы катились по щекам, робко соскальзывая с подбородка, и девушка чувствовала, как с каждой новой каплей ей становится легче.
Утром первого марта Гермиона Грейнджер впервые искренне улыбалась, хотя в её глазах всё ещё стояли слезы.
На следующий день гриффиндорка приступила к учёбе, убедив мальчишек в том, что с ней всё в полном порядке, и выпросив у Минервы разрешение вновь посещать занятия и не продлевать этот формальный «больничный», а спустя три недели из лазарета выписался и Драко. Хогвартс впервые после февральской катастрофы увидел слизеринца за завтраком. Волшебник вошёл в Большой зал, сопровождаевый, как и всегда, Блейзом и Пенси, и когда платиновое трио проходило мимо гриффиндорцев, Гарри Поттер поднялся из-за стола и протянул Драко руку. Малфой усмехнулся, явно находя особую иронию в том, что на первом курсе то же самое сделал он сам, но пожал предложенную ладонь в ответ. Студенты аплодидировали стоя, а Гермиона сидела и не могла поверить в то, что видела своими глазами.
Драко выглядел так, будто не его ребро совсем недавно собирали по кусочкам, он был почти полностью здоров и, главное, жив. Только вот Грейнджер в его жизни больше не было. Проходя мимо неё, слизеринец лишь молча кивнул, глядя ей прямо в глаза, и гриффиндорке показалось, что по её позвоночнику ударили высоковольтным разрядом, но она не сказала ничего, лишь кивнув в ответ.
За те три недели, которые Драко провел под пристальным вниманием мадам Помфри, Министр Магии и главный аврор Британии успели дать официальные заявления о том, что последние сбежавшие Пожиратели Смерти были пойманы и убиты из-за взрыва опасного артефакта во время проведения операции. С особой речью выступила и Макгонагалл, объявив на всю школу о том, какой «незаменимый вклад в поимку преступников внесли студенты Школы Чародейства и Волшебства – мистер Малфой и мисс Грейнджер». Гермиона не видела реакции студентов, так как в это время пыталась бороться с животным ужасом в собственной спальне, но могла догадаться о том, какой она была, потому что второго марта, стоило ей войти в класс, вопросы посыпались на неё со всех сторон. Гарри и Рон помогали ей, что было вполне ожидаемо, но того, что к диалогу присоединятся Паркинсон и Забини, не предвидел никто. К всеобщему удивлению, за ними последовал и весь факультет. Впервые за многие годы «змеи» и «львы» не просто мирно сосуществовали на одной территории, подчеркнуто игнорируя присутствие друг друга, а спокойно говорили, делясь друг с другом мнениями и мыслями по поводу всего произошедшего.
Глядя на то, как Джинни Уизли что-то рассказывает Астории Гринграсс, а та внимательно и с интересом слушает, в то время как Теодор Нотт пожимает руку Невиллу Долгопупсу, Гермиона пришла к выводу, что как раньше действительно больше не будет.
***
Драко Малфой выиграл, но ему всё равно почему-то казалось, что потерял он куда больше.
Это ощущение появилось ровно в тот момент, когда он очнулся в школьном лазарете, обнаружив себя с перебинтованным боком в окружении подобий маггловских капельниц, и длилось до сих пор, когда он стоял в коридоре, ожидая появления профессора Синистры, чтобы она открыла кабинет Астрономии. Грейнджер стояла недалеко от двери, окружённая своей вечной компанией и ещё несколькими студентами Гриффиндора, и созерцание того, как она постоянно заправляет за ухо непослушную прядь, наверняка чувствуя его взгляд, а потому и кусая губы, делало ожидание чуть более терпимым.
– Ты можешь к ней подойти, – будто прочитав его мысли, негромко предложила Пенси, глядя в том же направлении. Не надо было называть имён, чтобы догадаться, о ком именно говорила слизеринка.
– Боюсь, у меня больше нет на это права.
Обсуждать эту до тошноты неправильную ситуацию не было никакого желания. Тем более, с друзьями. Это слишком странно. Почти неловко. Безусловно, Драко доверял Паркинсон и считал слизеринку одной из самых здравомыслящих на их факультете. Он по-настоящему дружил с ней с первого курса, как и с Забини, но сейчас… Пожалуй, проблема состояла не в Пенси и не в Блейзе, а в нём самом. Даже после войны и всех пережитых вместе потрясений Драко казалось чем-то противоестественным делиться с кем-то чувствами, а именно они оказались вскрытыми, словно карты после партии в покер, о чём он узнал по возвращении в свою спальню из лазарета. Все эти месяцы слизеринец предпочитал не задумываться о том, что будет, если Пенси и Блейз узнают об его с Гермионой «связи», если их авантюру вообще можно так назвать. Когда же параноидальные мысли брали верх, юноша лишь убеждался в том, что друзья не поймут. Никто не поймёт.
Именно поэтому это нужно поскорее закончить.
Именно поэтому он был готов спасти её ценой своей жизни, лишь бы это не заканчивалось никогда.
– Брось, Драко, ты же Малфой, забыл? Тебе не нужно ни право, ни чьё-либо разрешение, чтобы сделать что-то.
Теперь же, когда выяснилось, что друзья, мало того, что в курсе и их сговора, и общения через свитки, и шкатулки, и всего того, о чем они вообще никогда не должны были узнать, так ещё и давно подозревали о том, что между «слизеринским принцем» и «золотой девочкой» нет былой ненависти, Драко был в полном замешательстве. Что ему следовало делать? Оправдываться? Притворяться, что на самом деле он просто использовал Гермиону? Все варианты звучали крайне глупо и наивно, а после всего, что все они пережили, среди них уже не осталось детей. Поэтому на следующий день после лазарета, когда у Малфоя была целая ночь на то, чтобы переварить то, что друзья действительно всё знают, он просто впервые и для себя, и для них признал реальность произошедшего. Признал, приготовившись к чему угодно, но не к тому, что Блейз лишь похлопает его по плечу, высказывая понимание и одобрение, а Пенси по-дружески обнимет, окутывая поддержкой. На Слизерине подобное поведение было не принято, а потому в тот момент Драко как никогда ясно ощутил, что змеиное гнездо действительно рухнуло.
– Не имеет значения.
– Глупости! – Пенси несильно стукнула друга по плечу, а Драко почему-то вспомнил, что несколько раз видел, как Гермиона делала то же самое со своими болванами. – Вы победили, теперь всё действительно в порядке, так что тебя останавливает?
– То, Пэнс, что, как ты справедливо заметила, мы победили, а потому нас больше ничего не связывает. Грейнджер выполнила свою часть плана, я – свою, так что теперь нас обоих ничего не держит! – Драко резко двинулся с места, буравя взглядом спину профессора Синистры, соизволившей всё-таки прийти и открыть кабинет, и чувствуя, как внутри плещется какая-то неосознанная злоба, перемешанная с горьким привкусом поражения.
Он и без посторонней помощи прекрасно всё понимал, но от констатации факта кем-то другим всё становилось ещё реальнее, а потому – хуже. Что его, Малфоя, останавливало? Драко и сам часто задавал себе этот вопрос и отвечал не менее логичным: «Останавливало от чего?» От того, чтобы встать со своего места прямо посреди лекции по Астрономии, зашкирку вытащить из-за стола Долгопупса и занять его место, заявив на весь класс, что отныне с Грейнджер сидит исключительно он? От того, чтобы затащить её в пустой кабинет во время ближайшей перемены и целовать до умопомрачения, усадив на парту и сжимая бедра? Может, от того, чтобы дать официальное заявление о том, что они… пара? Малфой усмехнулся вслух, на чистом автоматизме записывая то, что диктовала Синистр, из-за чего Блейз покосился на него, как на полоумного.
Драко лишь покачал головой в ответ на немой вопрос Забини, как бы говоря, что все в порядке, и попытался сосредоточиться на чем-то другом. Например на том, как непростительно глуп он был всё это время. Ещё с того дня, когда Малфой с матерью оказался на рождественских каникулах в доме Скотта, слизеринцу начало казаться, что он упускает нечто важное, а имя «Ник», названное Дэвисом, только подтверждало предчувствие. Драко помнил, как попытался откопать в памяти то, что говорило ему это имя, бродя по заснеженному Хогсмиду, но нашёл ответы только сейчас. Ник – это Николас.
Николас Элиш.
Когда его супруга, Розали, незадолго до окончания войны отказалась от встречи с отцом, о котором столько лет молчала Татьяна, миссис Элиш сослалась на то, что что не переживёт ещё одну трагедию. Тогда Малфой не обратил на это внимание, не восприняв слова порядком захмелевшего Дэвиса всерьёз, а сейчас понимал, что Розали говорила о Люси и Николасе, отдавшем жизнь во время попыток спасти дочь. Видит Мерлин, если бы Драко увидел эту взаимосвязь ещё тогда, в январе, многое удалось бы изменить. Возможно, удалось бы предотвратить бойню в мэноре, раньше посадили бы Пожирателей в Азкабан, Малфой смог бы уберечь своё ребро от тяжёлой травмы, а отношения с Гермионой – от неминуемого завершения. Теперь же ему оставалось лишь сталкиваться лицом к лицу со всеми этими последствиями, спутанными с семейными тайнами и многочисленными интригами.
К слову, об интригах. Вопрос с Уокером был закрыт, теперь уже точно. Едва Малфой пришёл в себя в Больничном крыле, как уже через несколько суток там оказались несколько министерских служащих вместе с главой Аврората. Разумеется, под надзором Макгонагалл. Если появление Минервы и не могло вызвать вопросы, то способ, благодаря которому несколько волшебников умудрились прийти в лазарет и не попасться никому на глаза, учитывая, что туда не пускали вообще никого, оставался неразрешимой загадкой. Главным вопросом коллегии был: «Как мистер Уокер оказался в Малфой-мэноре той ночью?» Изначальный желанием слизеринца был подробный рассказ о том, как Лукас хотел присвоить себе все силы шкатулки, чтобы использовать их в личных целях. Драко и попытался бы выдать все эти факты, но уже не мог. Осознание, что всё это время Уокер был на стороне Малфоев, сковывало глотку, практически душило, а потому всё, что ему удалось произнести, это: «Мистер Уокер помогал мне захватить Пожирателей Смерти, чтобы передать их в руки Министерства Магии, и обезвредить шкатулку». Ещё несколько месяцев назад Драко ни за что бы не поверил, что станет выступать в качестве защиты Лукаса, теперь же это казалось ему чем-то поразительно правильным. Как Драко узнал позже уже от Нарциссы, история со сделкой Люциуса и работника Министерства всё-таки вскрылась, но именно показания Малфоя-младшего помогли суду признать, что договор был заключён под давлением, и снять обвинения с Лукаса. С подачи Кингсли были организованы поиски, и уже в первой половине апреля миссис Уокер была найдена. Нарцисса сказала, что никогда не видела Лукаса более счастливым, чем в тот день, когда ему вернули пропавшую семью, и он впервые взял своего восьмимесячного сына на руки. Разумеется, помимо участия в операции Уокера были и другие вопросы. Например, главу Аврората особенно интересовало, что же вдохновило Драко, чья фамилия после войны по умолчанию не пользовалась хорошей репутацией, встать на путь истины. То, как слизеринец вообще догадался прийти в мэнор именно в тот момент, когда в поместье были Пожиратели Смерти, тоже стало предметом дискуссии. Малфой подчеркнуто аккуратно отвечал на многочисленные вопросы, – хвала Салазару, что обломок каменной стены пробил ему ребро, а не голову – а потому оставил в тени ту часть истории, где шкатулка хранилась у Лукаса, родители заключали сделки чуть ли не с самим Дьяволом, а он сам готов был пойти на верную гибель, потому что только так мог избавить от всего этого дерьма Грейнджер.
Теперь же ему осталось лишь успевать конспектировать материал, слишком быстро проговариваемый преподавателем Астрономии, стараясь не обращать внимание ни на то, как весь Хогвартс бросает на него многозначительные взгляды, ни на то, как Гермиона, явно раздраженная скоростью чтения профессора, нервно кусает губы. Драко не говорил с ней с того дня, когда они попрощались в кабинете Северуса, то есть, если сложить три недели в лазарете и ту, во время которой он приступил к занятиям, общей сложности месяц. Если когда-то это и было нормой, то сейчас такое длительное сохранение дистанции казалось полнейшей дикость. Будто в нём, в Малфое, что-то рушилось от нехватки небольшого, но единственно-важного элемента. Драко никогда не признался бы в этом вслух, но его нестерпимо влекло обратно.
«Не смотреть на Грейнджер. Не говорить с Грейнджер. Не пытаться свернуть шею каждому, кто посмел коснуться Грейнджер», – Малфой проговаривал эти правила, словно мантру, пытаясь поверить в них, как в непреложную истину, и если первые два у него кое-как получилось соблюдать благодаря тотальному самоконтролю и внешнему равнодушию, выдресированных в нём с самого детства, то соблюдение третьей установки потерпело фиаско. Даже примирительное рукопожатие, инициированное Поттером в первый день после выписки, не могло убить в Драко желание вырвать Шрамоголовому и его нищей рыжей псине конечности, чтобы идиоты не смели притрагиваться к ней. Впрочем, если эти мерзкие «дружеские объятия», в разы участившие после того, как Уизли и Поттер чуть не лишились подружки из-за обломка стены, ещё можно было терпеть, то бороться со взглядами Грейнджер порой не хватало сил. Гермиона не просто смотрела, она вглядывалась в самую суть, и Драко отшвырнул бы от себя Петрификусом любого, кто попытался бы проникнуть глубже, чем следовало, пустил бы Аваду, если бы потребовалось, но не смел сказать ни единого слова ей в ответ. Он прекрасно знал, что Грейнджер ждёт от него каких-то действий, был в курсе того, что им нужно банально поговорить, как минимум, и решить, что делать со всем, что между ними было, как максимум, но не предпринимал ничего, во всяком случае, пока что.
Хотя, надо сказать, одна идея у него всё-таки была.
***
Прежде, чем выйти из спальни, Гермиона трижды пообещала самой себе, что если всё это окажется полнейшим фарсом, то она незамедлительно развернётся и уйдет. Конечно, какая-то её часть отчаянно желала, чтобы вся ситуация не превратилась в дешёвый стеб, но поверить в это было крайне сложно, а всё почему? Исключительно из-за того, что только Драко чёртову Малфою могло прийти в голову через свитки позвать её на встречу в «переговорную», причём не когда-то, а в ночь с тридцать первого марта на первое апреля. По шкале от одного до десяти вероятность того, что всё это окажется первоапрельской шуткой, пробила отметку «одиннадцать», и, понимая это, Гермиона продолжала идти по коридору, постоянно поправляя мантию-невидимку и всё сильнее укутываясь в неё. Даже если Драко действительно не придёт, она всё равно не останется в проигравших, потому что без всяких затруднений сможет наградить летуче-мышиным сглазом его надменное личико прямо за завтраком.
И это как минимум.
– Ты опоздала. – Малфой открыл дверь в их персональную тайную комнату ровно за секунду до того, как ладонь гриффиндорки сжала ручку. – Уже пятнадцать минут первого. Чертовски не пунктуально!
Гермиона сделала глубокий вдох, пытаясь ответить максимально спокойно и не выдать своим тоном то, каким было её негодование, когда она проснулась среди ночи от жуткого жжения в запястье:
– Видишь ли, сборы занимают некоторое время, когда тебя без всяких предупреждений зовут на встречу в полночь!
Вместо ответа Драко лишь закатил глаза, как бы невзначай смахивая несуществующие пылинки с манжета рубашки, словно подчёркивая свою раздражающую способность выглядеть, как с обложки «Спеллы», даже если поднять его среди ночи. Именно в этот момент Гермиона заметила, что в то время как слизеринец был одет в рубашку и джинсы, она сама не нашла решения лучше, чем накинуть мантию прямо поверх пижамы. Казалось, более отвратительной ситуации придумать просто невозможно.
