Текст книги "Змеиное гнездо (СИ)"

Автор книги: Юлия Ковалёва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 37 страниц)

Тем не менее, было ещё кое-что, что занимало мысли Драко. Во время той самой встречи упомянутая выше ведьма как-то вскользь сказала, что тот, кто сообщил Малфою об истории несостоявшегося крестража, мог бы знать что-то ещё. Видит милостивый Салазар, Драко гнал эти размышления всеми возможными и невозможными способами, но противный червь сомнения нашептывал, что имеет смысл вновь наведаться к отцу и расспросить о чёртовой шкатулке более подробно. Эта затея имела целый миллиард сложностей и препятствий и даже в теории была обречена на провал, но осознание, что Гермиона-гребаная-Грейнджер верит в него, внушало, что стоит идти на любые риски. Если смотреть на ситуацию объективно и не предвзято, то эта затея действительно имела смысл: отец и правда мог не только помочь разобраться во всем, но и ответить на многочисленные вопросы. Да и тот червь, уже проевший своему хозяину весь и без того воспаленный мозг безумными идеями, никак не хотел забывать о том, что план Люциуса все ещё работал, а значит, Драко по-прежнему мог стать последним участником ритуала, замкнуть круг крови и получить огромный запас магии, а вместе с ней и власть. Не ясным оставалось лишь одно: как всё это провернуть. После внепланового укрепления школьной системы безопасности небезызвестным мистером Уокером просто аппарировать куда вздумается и остаться незамеченным не получится. Если написать матери, все ещё проживающей во французском мэноре, чтобы та в качестве сопровождающего наведалась в Азкабан с сыном, то почту могут перехватить, и тогда о местонахождении Нарциссы станет известно тем, кто должен о нем знать в последнюю очередь. Снова выпросить разрешение у Макгонагалл? Если этот результат дался ему таким огромным трудом тогда, то теперь, в более обостренной политической ситуации, даже под полной протекцией Грейнджер получить бумажку будет практически невозможно. Однако, Снейп наверняка сможет помочь. Безусловно, в этом году во взаимоотношениях ученика и преподавателя возникло множество сложностей, вытекающих из призраков темного прошлого их обоих, но Северус по-прежнему оставался доверенным лицом для Малфоев, а значит, вполне мог сделать так, чтобы задуманное слизеринцем воплотилось в жизнь. Если, конечно, правильно сформировать просьбу…

– Ты уже десять минут гипнотизируешь пламя в камине, Драко, и, раз уж у тебя нет более важных дел, я бы хотел обсудить с тобой кое-что, – как всегда вовремя появившийся Забини, так и не узнавший, как на самом деле оказался две недели назад в заброшенном кабинете, и кто от его имени чуть не расстался с Пенси, отвлек друга от опасных и в крайней степени незаконных размышлений.

– Да, пожалуй, – бросив прощальный взгляд на огонь, но так и не одарив вниманием толстый фолиант, до сих пор лежащий на столике, Драко поднялся со своего места и прошёл к дверям.

***

Этот учебный год шёл до ужаса, почти неприлично быстро. Гермиона отчётливо помнила, как они с Гарри и Роном улыбались на колдокамеры журналистов перед посадкой в Хогвартс-экспресс, как напряжённо проходили самые первые совместные уроки со слизеринцами, – если быть совсем честной, то занятия до сих пор не отличались особой межфакультетской дружбой, – как взвалила на свои хрупкие плечи всю ответственность за организацию Хеллоуинского бала и как была вынуждена разделить эти тяготы с одним небезызвестным змеёнышем, как ходила с друзьями в Хогсмид, приструняла не в меру развеселившихся в Большом зале младшекурсников, пока Макгонагалл отсутствовала, и как с восхищением оглядывала то самое помещение, когда в нем поставили высокую ель перед Рождеством. Казалось бы, совсем недавно студенты разъезжались по домам, радуясь зимним каникулам, пока сама Грейнджер строила хитроумные планы, а вот уже и наступил февраль, и если гриффиндорке он напоминал о быстротечности жизни и бытия, слякоти и скорой весне, то всем остальным волшебникам – о предстоящем Дне всех влюбленных.

Более того, осознание, что до самого романтичного из ныне существующих праздников осталось совсем немного, пришло к девушке только тогда, когда о предстоящем торжестве случайно обмолвилась в разговоре за завтраком Джинни. К слову, сделала она это как раз после того, как Минерва Макгонагалл объявила всем учащимся о первом в этом учебном году матче по квиддичу между Пуффендуем и Когтевраном, до которого осталось совсем немного подождать. Чувствуя, что недавно прошедшая война не остановит превращение замка в обитель всеобщей любви, а наоборот, лишь подтолкнет студентов к бурному проявлению своих чувств, девушка как-то неосознанно, на уровне рефлекса закатила глаза.

«Как Малфой. Как трусливый слизеринский хорёк, Гермиона!» – тут же взбунтовалось подсознание, противясь даже возможности того, что его обладательница чисто случайно, разумеется, могла позаимствовать некоторые привычки змеиного принца.

Гриффиндорка искренне не хотела об этом думать. Как, в конце концов, можно отвлекаться на глупые личные переживания, когда в Британии творится драккл знает что! Ей, Гермионе, следует устроить очередную масштабную «вылазку» в библиотеку и поискать информацию о той шкатулке, про которую рассказал ей Малфой, а не посвящать все свои время и внимание ему же!

Тем не менее, Грейнджер было уже не остановить, а отвлечь её мысли на нечто иное не представлялось возможным. Мерлин милостивый, её, героиню войны, действительно интересовало, с кем проведёт День влюбленных бывший Пожиратель Смерти! Боже, если ты есть, помилуй их души! Гриффиндорка с небывалым усердием списывала подобные мысли на извечное любопытство, свойственное всем представителям факультета «львов», а уж ей, как одной из самых известных «красно-золотых», тем более. Однако, что-то неумолимо опровергло такую логичную версию (больше похожую на стереотип, если честно), и склонялось к тому, что её интерес вызван несколько иными причинами, от которых она всячески отрекалась.

«Я не влюбилась. Мне все равно, ясно? – девушка упрямо убеждала саму себя в правдивости собственных слов. – Пусть Хорёк и врал тогда, в башне, это мало меняет тяжесть его поступка! Да, сейчас я помогаю Малфою, но это не значит, что он всё ещё мне нравится! Всё ещё… Ох, Мерлин!» – эти попытки откровенно трещали по швам.

Время, между тем, продолжало лететь так, словно за ним по пятам гнались гиппогриф и венгерский хвосторогий дракон. Выдергивая из обычного маггловского календаря, в качестве напоминания о доме привезенного на восьмой курс, еще один лист и все яснее понимая, что до Дня Х осталось меньше недели, самая храбрая волшебница из ныне живущих тяжело вздохнула, даже из собственной спальни слыша, как в гостинной Гриффиндора переговариваются ученики, обсуждая грядущее торжество, в честь которого, слава Мерлину, никаких балов не предвиделось. Восьмой курс слишком красноречиво давал девушке понять, что подобные увеселительные мероприятия явно не для неё.

– Гермиона, ты не занята? – голос Джинни, обладающий удивительной способностью отвлекать даже из самых тяжёлых и удручающих размышлений, вернул Грейнджер из пропасти тоски, одиночества и непонятно откуда взявшейся паники во вполне уютную комнату в рекреации девочек. – Я бы хотела у тебя кое-что спросить… Насчёт подарка для Гарри.

Отложив календарь в сторону, Гермиона сделала глубокий вдох. Это будет чертовски сложная неделя.

***

В кабинете Северуса пахло сыростью, старыми пергаментами, пылью и затхлыми ингредиентами для самых разных зелий. Ничего не изменилось. Представляя, каким будет восьмой курс, Драко не раз задумывался о том, что за лицо на сей раз явит миру Снейп, ведь теперь, когда о настоящей роли волшебника в минувшей войне стало известно едва ли не каждой подзаборной псине, оставалось лишь строить догадки, как поведёт себя самый противоречивый из профессоров. Пенси, в силу, должно быть, своей врождённой и абсолютно не слизеринской наивности, предполагала, что теперь, когда фамилия педагога больше не приравнивается к таким понятиям как «предатель», «Пожиратель» и «чистое зло в чёрном балахоне», мужчина станет существенно мягче и будет менее строгим. Теодор не верил в такое развитие событий, считая, что «После того, как все узнали правду, он ещё больше взбесится». Сам Малфой не придерживаться ни одной из этих версий, решив, что гораздо проще будет оценить ситуацию на месте. Вероятно, именно поэтому слизеринец не слишком-то удивился, когда профессор продолжил преподавать свой предмет так, словно ничего не произошло, его самого не разрывало между «тёмной» и «светлой» сторонами, а такого явления как война и вовсе не было. Возможно, подобная реакция была всего лишь защитным механизмом для психики человека, пережившего слишком много ужасающих событий за всю жизнь в целом, и за последние несколько лет в частности. Как бы то ни было, ни один из четырёх факультетов не волновала истина: волшебники были довольны одним тем обстоятельством, что психоэмоциональное состояние педагога никак не сказывалось на них самих. В какой-то степени Драко был с ними согласен. Его, конечно, однажды затронули переживания крестного, причём ни где-нибудь, а прямо на уроке Зелий, когда Северуса выбило из колеи очередное напоминание о Люси, каких, очевидно, на тот момент и так было слишком много, но вскоре конфликт был исчерпан. Ждать извинений от Спейпа, разумеется, не стоило, но Малфой в них и не нуждался: он прекрасно понимал чувства профессора и не был шокирован его срывом, ведь у него самого слишком часто случались подобные на шестом курсе. Тем не менее, сейчас слизеринец искренне надеялся, что за порогом двери, которую он отворил, предварительно постучав, его не ждёт никаких эмоциональных всплесков.

– Мистер Малфой? – не отрываясь от заполнения какого-то журнала, – мелким почерком, Драко был уверен, – мужчина удостоверился в личности пришедшего. – Вы что-то хотели?

«Вы», – слизеринец сразу обратил на это внимание. Подобное официальное обращение вкупе с сугубо деловым тоном давно понять, что говоривший не в настроении вести задушевные беседы.

«Что ж, чудесное начало! – не без сарказма констатировал Драко. – Моему везению остаётся только позавидовать!»

– Я бы хотел поговорить с Вами, профессор, – будто принимая правила игры «Личные границы для двух бывших Пожирателей Смерти», спокойно начал Малфой. – Если у Вас есть время, разумеется.

Снейп, до этой минуты продолжавший что-то писать в журнале с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не делал, с подчеркнутым неудовольствием оторвался от своего наиувлекательнейшего занятия, и, скрестив руки на груди, перевёл выжидающий взгляд на ученика. Одиннадцатилетний Драко Малфой, окажись он в такой ситуации, наверняка испугался бы, четырнадцатилетний – почувствовал бы себя неуютно, но попытался бы скрыть дискомфорт за ярко выраженной скукой, закатив глаза, сейчас же юноша, более полугода назад достигший семнадцати лет, спокойно выдержал тяжёлый взгляд, не отводя при этом свой. Слишком многое произошло за эти годы, чтобы бояться гнева педагога и снятых баллов. После войны эти мелочи и вовсе кажутся смешными. Смерив студента ещё одним взглядом, наполненным какой-то странной, совершенно не понятной эмоцией, Северус устало и будто обречённо вздохнул и отложил в сторону перо, что для опытного наблюдателя истолковывалось как: «Я слушаю».

– Я бы хотел встретиться со своим отцом, – спокойно начал молодой человек, ничем не выдавая сомнений в собственном плане. – Для этого мне потребуется Ваша помощь, профессор.

– Неужели? – Северус, театрально удивившись, поднял брови. Почему-то Драко вспомнил, что в последний раз удостаивался чести наблюдать подобную мимику у крестного ещё в детстве. Салазар, как же давно это было!

– Да. Боюсь, директор Макгонагалл откажет мне в содействии, – «по причине тотального недоверия к моей персоне», – не озвучено, но многократно обдумано, – а моя мать… Вы сами понимаете, профессор.

За окном выл февральский ветер, и Драко отчаянно хотелось издавать такие же истошные утробные звуки вместе с ним. В личном кабинете Снейпа всегда царила какая-то особая удушливая атмосфера: возможно, дело было в разлагающихся растениях, так и не пригодившихся для зелий, а может, и в личности самого хозяина помещения. Как бы то ни было, Малфой пытался не углубляться в размышления о том, почему в этой комнате всегда трудно дышать, понимая, что если не прекратит, то с минуты на минуту сорвётся на бег и умчится прямо на улицу, где было всё ещё холодно, хотя и немного теплее, чем в январе, но зато свежо.

– Вполне логично, – заметил Северус. —Единственное, что мне так и не удалось понять, так это то, почему Вы, мистер Малфой, решили, что я захочу помочь Вам.

Драко начинал злиться. Он прекрасно понимал, что зельевар издевался над ним, демонстрируя безграничную вредность во всей красе. Иногда слизеринец был готов поклясться, что декану его факультета доставляет маниакальное удовольствие выводить из душевного спокойствия воспитанников. Нечто подобное испытывал сам Драко, доводя Грейнджер до бешенства своими выходками. Впрочем, это уже совершенно другая история.

– Вероятно, потому, профессор, что Вы по-прежнему связаны Непреложным обетом с моей матерью, – что ж, если Снейп диктует правила, то слизеринец принимает их и вступает в игру. – Или же потому, что Вы единственный человек во всей чёртовой школе, способный помочь мне.

Пугающе-черные глаза просверливали дыру в переносице Драко, и он почти чувствовал, как начинают торчать наружу кости. Предположений, какой будет реакция профессора, не нашлось, а тот словно специально продолжал молчать, сохраняя и без того угнетающую тишину. Интересно, что ответил бы на подобный выпад любой другой взрослый человек? Например, Нарцисса. Она, вероятно, тоже молчала бы, а потом, укоризненно произнеся что-то вроде: «Не сквернословь, Драко», демонстративно ушла. Это было бы настолько красиво – по-малфоевски – и так удивительно гордо, – по-блэковски, – что сомнений, что мать поступила бы именно так, не оставалось. Что же касается Снейпа, то от него можно было бы ждать чего угодно.

– В следующее воскресенье в восемь утра я жду Вас в этом кабинете, мистер Малфой, – прозвучало целую вечность спустя и показалось в звенящей тишине настолько громким, что от неожиданности слизеринец вздрогнул. – Опоздаете хоть на минуту – пойдёте до Азкабана пешком. Заодно и проверите эффективность защитных чар.

Драко почти улыбнулся.

Молча кивнув, он направился к выходу, видя, что Северус снова заинтересован в заполнении журнала больше, чем в нём самом. Когда ладонь уже легла на ручку двери, а сам Малфой был в шаге от того, чтобы покинуть помещение, его неожиданно настиг голос Снейпа:

– Да будет тебе известно, Драко, что после войны Непреложный обет, данный мной твоей матери, уже не имеет никакой силы.

Помолчав ещё пару секунд, пытаясь понять, что на это ответить, Драко нарушил тишину коротким: «Спасибо», после чего исчез за дверью, размышляя о том, что Северус Снейп – самый странный, но также самый удивительный человек из всех, кого он встречал на своём пути.

***

Замок, как и в прежние времена, тонул в обилии валентинок, цветов, лент и прочих невероятно романтичных атрибутов Дня всех влюбленных. Гриффиндорки, когтевранки, пуффендуйки и слизеринки с восторгами окунались в атмосферу романтики, на каждом углу обсуждая с подругами подвиги своих возлюбленных на любовном фронте, в то время как молодые люди с разных факультетов были полностью солидарны друг с другом в решении выражать свои лучшие чувства хотя бы относительно спокойно, пытаясь вести себя по-взрослому и не впадать в эйфорию, что удавалось им далеко не всегда. Наблюдая за тем, как Джинни с выражением всепоглощающего счастья на лице бросилась в объятья Гарри, а тот начал кружит девушку в воздухе, Гермиона не сдержала улыбку. Грейнджер действительно была искренне рада за своих друзей, в том числе и за Рона, накануне по секрету сообщившего ей, что Меган Джонс, с которой он начал встречаться ещё в октябре, кажется, любовь всей его жизни. Раньше гриффиндорка переживала, что Уизли слишком серьёзно воспримет поцелуй, произошедший между ними после уничтожения одного из крестражей, но Рональд, слава великому Годрику, понимал, что этот инцидент был лишь следствием захлестнувших их обоих эмоций, а потому повёл себя вполне разумно, и, к огромному облегчению Гермионы, сам предложил ей остаться друзьями сразу же после окончания войны. Теперь, видя, как гриффиндорец с фирменной широкой улыбкой вручает букет цветов своей любимой «пуффендуйской конфетке», – Грейнджер с самого начала это романтичное прозвище показалось странным, – а та счастливо улыбается, Гермиона в очередной раз убеждалась в правильности принятого решения.

Что же касалось её самой, то гриффиндорка не осталась совершенно одинокой в эпицентре всеобщей любви. Ещё утром она получила две абсолютно идентичные открытки, отличающиеся лишь содержимым, от «своих мальчишек», – это обобщенное прозвище нравилось ей куда больше, – повествующие о том, что для них обоих она навсегда останется самой любимой подругой. Чуть позже девушке была торжественно вручена шоколадная лягушка от Терри Бутта со словами: «Твои конспекты по Нумерологии – мои самые любимые!». Подобный жест благодарности за успешное списывание на протяжении последних месяцев был, конечно, в какой-то степени милым, но всё-таки не совсем тем, что девушка действительно хотела. Да и не от того. Тот практически не попадался ей на глаза, если не считать совместных лекций. Нельзя сказать, что Гермиона чего-то ждала, нет. Она прекрасно понимала, что, по сути, Малфой ей никто. Да, они целовались, довольно много общались в сравнении с предыдущими годами, однажды пробыли всю ночь в уборной, а недавно даже чуть не переспали, но всё это, увы не считалось. Драко не состоял с ней, Грейнджер, в романтических отношениях, а потому не имел каких-либо причин проявлять к ней особое внимание в этот знаменательный для всех возлюбленных день. Впрочем, что было бы, если бы они и правда стали парой? Стоило ли тогда ожидать поздравительную открытку или цветы? Может, в кругах аристократов принято дарить нечто другое? Или они и вовсе игнорируют такой праздник? Как бы то ни было, Гермионе, очевидно, не суждено найти ответы на эти вопросы, ведь если она, как бы ни отрицала это, влюбилась в Малфоя, то он в неё – нет. От понимания и принятия этого не самого радостного факта становилось как-то мучительно грустно, из-за чего у гриффиндорки пропадало, едва появившись, всякое желание покидать свою уютную, а главное, одинокую тихую спальню. Тем не менее, так как День всех влюбленных выпал на пятницу – учебный день, приходилось заставлять молчать своего внутреннего интроверта, шагая на занятия и глядя исключительно под ноги, лишь бы не видеть всю эту сладко-розово-плюшево-романтичную мишуру.

– Драккл тебя раздери, Забини, – первым, что услышала Гермиона, входя в одну из теплиц, был псевдонедовольный голос Малфоя. – Если ты не отстанешь, я запихну эту дурацкую асфодель тебе в задницу!

Занимая свое место и отмечая, что в помещении довольно мало учеников, – вероятно, как и она сама, оставшихся без пары, – гриффиндорка наблюдала за тем, как Блейз, театрально закатывая глаза и томно вздыхая, настойчиво пытается вручить Драко тонкую веточку с почками, одна из которых раскрылась и стала чудесным белым цветком с желтоватыми прожилками. Оглядевшись, Грейнджер пришла к выводу, что именно асфодель или, как это растение иначе называют, златоцветник, станет предметом для изучения на уроке, так как на преподавательском столе стояла ваза с множеством таких же, как и у слизеринцев, веточек.

– О, моя прекрасная вейла, позволь вручить тебе этот чудесный подарок, – во всю развлекался Забини, пока Драко лишь усмехался, скрывая за недовольством веселье. – Прими же цветок, как знак моей чистой любви, белокурая нимфа! – слизеринец громко захохотал, получив от друга лёгкий толчок в бок, и Гермиона поймала себя на мысли, что впервые видит кого-то из «змей» по-настоящему веселящимися.

Обычно ученики этого факультета появляются на людях с каменными лицами и демонстрируют безукоризненные манеры, позволяя себе полностью расслабиться лишь на вечеринках в гостинной Слизерина, о которых по всей школе ходят легенды, но сейчас… То ли этих двух волшебников не интересовала реакция тех немногочисленных студентов, в основном закоренелых ботаников, находящихся с ними в одном помещении, то ли им просто надоело носить свои маски, а потому они просто шутили и делали это так, как самые обычные, нормальные подростки. В какой-то мере это было даже странно: наблюдать за тем, как Драко смотрит на кого-то не с высокомерием, а как на равного себе, и просто общается, не пытаясь сохранить свой образ холодного слизеринского принца. Настолько непривычно. Почти интимно. Только в этот момент Грейнджер поняла, что неоднократно целовалась с Малфоем, но ещё ни разу не видела, как он смеётся.

– Между прочим, твой «чудесный подарок», Блейзи, считался у древних греков символом смерти, – губы Драко согнулись в одной из его излюбленных усмешек. – Что ты скажешь на это?

– Возможно, – не растерялся Забини, – но что способно победить смерть, если не любовь? Кстати, привет, Грейнджер!

Резко, словно по команде, оба слизеринца повернулись к девушке, уже пару минут как с интересом наблюдавшей за ними. Что она, Гермиона, должна была ответить? «Привет, Забини! Как дела, Малфой? О, с праздником вас, кстати!» – это? Даже звучит смешно! Впрочем, любые варианты ответной реакции рассеялись в воздухе в тот же миг, когда серые глаза Малфоя, до этого и не подозревавшего, что за ним пристально наблюдают, столкнулись с карими глазами Гермионы. Гриффиндорка, хотя её и считали умнейшей девушкой из ныне живущих, так и не смогла понять, что за эмоция была в этих хрустально-серебряных омутах, а потому не нашла решения лучше, чем выдавить из себя слабую дежурную улыбку и немедленно удалиться на поиски друзей.

Это было единственным их своеобразным «контактом» за весь день, остальное же время прошло по стандартной схеме, то есть без каких-либо гневных стычек или миролюбивых бесед. День всех влюбленных медленно, но постепенно подходил к концу, и сейчас, сидя за ужином, Грейнджер к грустью осознавала, что печенье в форме сердца – самое романтичное, что произошло с ней за последние сутки. Убеждая себя в том, что отношения – не самое главное в жизни, а Малфой – по-прежнему хорёк, хотя и дьявольски привлекательный, девушка решила, что не собирается прозябать в болоте из жалости к себе, а потому повернулась к сокурсникам, что-то активно обсуждающим. Тем не менее, вникнуть в суть разговора Гермионе, очевидно, было не дано, потому что не успела она произнести хотя бы слово, как почувствовала на себе внимательный взгляд. Медленно и максимально неподозрительно обернувшись, Грейнджер поймала одну из заученных ею наизусть малфоевских ухмылок, после чего Драко, словно совершенно не заботясь о том, что они, между прочим, сидят в Большом зале, а вокруг полно людей, кивнул ей в сторону выхода, а затем, что-то сказав Теодору, поднялся со своего места и уверенно направился к дверям.

В очередной раз убедившись в правдивости поговорки «Вспомнишь чёрта – он и появится», а также в способности Малфоя читать мысли, Гермиона напоследок откусила печенье и пошла к выходу.

***

– Ты с ума сошёл? Нас же могут увиде…

– Пошли, – резко перебил Драко, схватив девушку за запястье и потащив по тёмному коридору. – Салазар, не упирайся же ты так!

С трудом поспевая за слизеринцем, тянущим её в неизвестном направлении, Гермиона старательно перебирала в уме, что тот пытается сделать. Хочет снова куда-то отправиться? Вряд ли, ведь на этом этаже нет ни единого камина. Малфою нужно что-то ей рассказать? В таком случае, следовало бы пройти в их импровизированную «переговорную» на третьем этаже, но лестницы находились в другой рекреации. Может, он… планирует убить её? Нет, Мерлин упаси, что за бред! Драко, конечно, не испытывает к гриффиндорке той симпатии, которую ощущает каждой клеточкой кожи по отношению к нему она сама, но в нём явно нет той ненависти, отравлявшей им обоим кровь ещё год назад. Что тогда он задумал?

– Малфой, да стой же ты! – девушка с силой дёрнула рукой, пытаясь высвободиться из железной хватки. – Отпусти меня! Драко, пожалуйста!

Выдохнув, молодой человек остановился, медленно разжимая пальцы на тонком, заметно покрасневшем запястье. Её «Драко» всегда оказывало на него поразительный эффект, однако, если раньше Гермиона называла его по имени в порыве страсти, то сейчас девушка казалась всерьёз напуганной. Мерлин, Грейнджер боится его? Это явно не тот эффект, на который Малфой рассчитывал. Вернее, ещё пару лет назад он бы многое отдал, чтобы наблюдать, как вечно храбрая и принципиально-упрямая гриффиндорская принцесса будет смотреть на него широко распахнутыми карими глазами с неприкрытой тревогой и тяжело дышать, но сейчас все было иначе. Как оказалось, её доверие стоило куда дороже и было для него гораздо ценнее.

– Гермиона, ты веришь мне?

«О, Салазар, какой глупый вопрос! – внутренне усмехнулся Драко. – Не хватало ещё конкретизировать свою мысль: «Доверяешь ли ты, героиня войны, лучшая подруга Поттера и любимица Макгонагалл, мне, Пожирателю смерти, сражавшемуся на другой стороне, на твоих глазах пытавшему Круциатусом Хупера пару месяцев назад и только что напугавшему тебя до полусмерти?». Нет, не доверяешь? Что ж, правильно делаешь. На твоём месте я бы тоже не подпустил себя близко».

Прищурившись, словно пытаясь разглядеть в холодных серых глазах нечто важное в этой непроглядной тьме, Гермиона мысленно задала себе тот же вопрос. Доверяет ли? Определённо, да. Стоит ли это делать? Определённо, нет. Тем не менее, стоя с Драко здесь, в пустом коридоре, Грейнджер не находила внутри себя ни намека на плохое предчувствие. Будто бы он – человек, напугавший её неожиданностью своих действий, тот, чью логику было невозможно понять, волшебник, от носок лакированных туфель до кончиков белоснежно-платиновых волос состоящий из противоречий, в данный момент являлся нерушимым гарантом её безопасности. Это было странно, совершенно не обоснованно, но складывалось стойкое ощущение, что это, не смотря ни на что, было правильно. Что бы ни случилось с ними обоими в итоге, Драко делает её, Гермиону, по-настоящему живой сейчас, в эту самую минуту, а потому видя, как молодой человек протягивает ей свою ладонь в приглашающем жесте, гриффиндорка вложила в неё свою в ответ. Пожалуй, она верит ему даже больше, чем могла представить.

– Ты так и не сказал, куда мы идём, – заметила девушка, снова шагая за ведущим её слизеринцем, но уже в более спокойном темпе и абсолютно точно добровольно. Контраст был поистине поразительным: если раньше её тело сковывал холод страха, то теперь окутывало тепло умиротворения.

– На улицу, – отозвался Драко так, словно в его идее не было совершенно ничего необычного и удивительного, а ночные прогулки по улице в тонких мантиях в середине февраля с некоторых пор стали не просто обычным делом, но и весьма распространённым занятием среди молодёжи. – Как раз хотел выйти на свежий воздух.

– Малфой, там холодно! Всё ещё зима, если ты вдруг забыл, – не переставая шагать рядом с волшебником, изумилась гриффиндорка. Безусловно, связываясь с Драко, она брала в расчёт его склонность к неожиданным и крайне неординарным поступкам, но нечто такое она и не предполагала. Что он, гиппогриф его раздери, задумал? – Нас обоих ждёт прямая дорога к мадам Помфри!

– О, я предполагал такую реакцию, – прозвучало настолько легко и естественно, будто рядом с ней, Гермионой, шли её мальчишки, Гарри и Рон, а вовсе не ухмыляющийся Драко Малфой, которому, к слову, вполне могут подправить физиономию упомянутые выше волшебники, если вдруг раньше обычного завершат трапезу и случайно забредут в эту секцию коридора. – Как же тебе повезло, Грейнджер, что я умнее Уизли, а потому заранее обо всем позаботился.

Резко остановившись, слизеринец достал что-то из кармана и с подчеркнутым пафосом взмахнул над предметами волшебной палочкой, после чего те увеличились в размерах, и в одном из них Гермиона, к своему глубочайшему удивлению, обнаружила собственную зимнюю куртку, заблаговременно купленную в маггловском магазине и с тех пор бережно хранимую в шкафу. То, каким образом она попала в руки Малфоя, не скрывающего наслаждения от её реакции и нахально ухмыляющегося, оставалось загадкой. Облокотившись о стену и не сводя с девушки глаз, слизеринец лениво облачался в теплое чёрное пальто, о стоимости которого Гермиона предпочла не задумываться, и всем своим видом показывал собственное превосходство в высшей степени из всех возможных.

– Малфой, – сделала глубокий вдох гриффиндорка, мысленно силясь успокоиться и не выливать на молодого человека ту многословную тираду, которая так и норовила сорваться с языка, – только не говори, что ты рылся в моих вещах.

– О, ради Мерлина, Грейнджер! – Драко закатил глаза настолько выразительно, что волне мог бы увидеть свой мозг. – Для этой цели старуха ещё в начале лета согнала в Хогвартс новую прислугу.

– Прислугу? – девушка не могла поверить в вывод, напрашивавшийся сам собой. – Ты заставил копаться в моем шкафу домовых эльфов?!

Смерив Гермиону таким взглядом, будто она была неразумным ребёнком, не понимающим всей гениальности его умопомрачительной задумки, Драко, в привычном жесте положив руки в карманы, направился к дверям, старательно игнорируя «Ты отвратителен!», «Они тебе не рабы!» и прочие недовольства, в процессе размышляя о том, как же по-грейнджеровски звучат все эти возмущенные обвинения. Складывалось впечатление, что гриффиндорка жила только для того, чтобы защищать всех жалких и убогих. Вероятно, именно по этой причине новоиспеченная мать Тереза потратила несколько лет жизни на дружбу контроль Шрамоголового и Вислого. Мерлин милостивый, а ведь эта теория действительно многое объясняет!

– Дамы вперёд, – стараясь игнорировать открытую для неё дверь и сногсшибательную самодовольную улыбку, Гермиона вышла из замка, мысленно занося эту дату в топ самых странных Дней всех влюбленных из всех, что когда-либо у неё были.

***

– Мы что, идём к Хагриду? – предположила гриффиндорка, различная в темноте огни, горящие в хижине хогвартского лесничего. Холодный ветер дул в лицо, заставляя сильнее укутываться в шарф, к огромной удаче оставленный в кармане куртки, и Гермиона, сама того не желая, все-таки отдала должное Малфою, очевидно, серьёзно подошедшему к разработке плана, в детали которого она до сих пор не была посвящена, а потому предусмотревшему необходимость наличия тёплой верхней одежды в нынешних погодных условиях. – Знаешь, я всегда знала, что в глубине души он тебе нравится.