Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 36 страниц)

Я снова глянул на её показатели. Расчёт подскочил до семидесяти шести процентов, настороженность – до восемнадцати. Она воспринимала Марека всерьёз. Хорошо. Значит, не совсем оторвана от реальности.

– Я занимаюсь поиском пропавших химер, – наконец сказала она. – Тех, которых похитили и продали в рабство. Иногда их можно найти живыми. Иногда – нет. Иногда нужно сделать так, чтобы те, кто их похитил, больше никого не похитили.

– И часто приходится «делать так»? – спросил я.

– Достаточно.

Соловей присвистнул и тут же скривился от боли – повязка на спине не располагала к резким движениям.

– Охотница на работорговцев, значит. Ну и работёнка. Небось, и платят хорошо?

– Не жалуюсь.

– А отпуск дают? Больничные? Пенсия есть?

Мира закатила глаза. Даже кошачья морда не мешала этому жесту быть универсально понятным.

– Да я просто интересуюсь! Может, тоже захочу карьеру сменить. Двадцать пять лет в строю, а пенсии – хрен да маленько. А тут смотри – романтика, путешествия, знакомства с интересными людьми…

– Которых потом приходится убивать, – закончила Мира.

– Ну, у каждой профессии свои минусы.

Я не выдержал и хмыкнул. Соловей был неисправим. Дыра в спине, незнакомое убежище, женщина‑убийца, которая только что устроила бойню в переулке – а он всё равно пытается шутить и флиртовать. Наверное, если бы его вели на эшафот, он бы и девушке‑палачу комплимент отвесил.

– Ладно, – я вернулся к делу. – Допустим, ты охотница на работорговцев из Союза. Это объясняет, почему ты здесь. Но не объясняет, почему спасла нас. И как узнала, где мы будем.

Мира кивнула. Коротко, по‑деловому.

– Я в Рубежном третью неделю. Слежу за Засыпкиным.

– За магистратом?

– За одним из узлов сети, которую я распутываю.

Она подошла к столу с картами и положила ладонь на стопку бумаг.

– Засыпкин – не главный. Даже не особенно важный. Но через него проходит транзит. Химер ловят в приграничных землях, свозят сюда, а потом переправляют дальше на восток. Он обеспечивает документы, подкупает нужных людей, организует охрану, а так же ломает волю химер. Хотят тут, подозреваю, в деле замешан какой‑то незарегистрированный химеролог.

– И ты три недели за ним следишь, – сказал я. – Почему не взяла его раньше?

– Потому что мне нужна вся сеть, а не один узел. Возьму Засыпкина – остальные залягут на дно, поменяют маршруты, найдут нового посредника. Через полгода всё начнётся сначала, только уже без моего участия.

Логично. Холодно, расчётливо, но логично. Она думала как стратег, а не как мститель. Это было… ну, скажем так, обнадёживающе. С мстителями сложно договариваться, а вот со стратегами можно найти общий язык.

– Когда начался суд над твоим голубем, – Мира кивнула в сторону Сизого, – я была на площади. В толпе. Смотрела и слушала.

Сизый в углу дёрнулся, но промолчал.

– Потом ты увёл его из‑под ареста, – продолжала она. – Под честное слово Морнов. Это было… неожиданно.

– Неожиданно?

– Наследник великого дома рискует репутацией рода ради какой‑то химеры с рабским клеймом. Это не вписывалось в то, что я знаю о вашей аристократии.

Я хотел сказать что‑нибудь язвительное про нашу аристократию, но сдержался. Не время.

– И тогда я решила посмотреть, что будет дальше.

– Посмотреть, – повторил я. – То есть ты за нами следила.

– Да.

Она сказала это просто, без тени смущения. Как будто слежка за незнакомыми людьми – совершенно нормальное занятие для вечера субботы.

– Подожди, – я поднял руку. – На площади было полгорода. Ты хочешь сказать, что стояла в толпе, и никто не заметил химеру‑гепарда?

Мира закатила глаза. Подняла левую лапу, и на тыльной стороне вспыхнула татуировка – сложный узор из переплетённых линий, мерцающий голубоватым светом. Воздух вокруг неё задрожал, поплыл, как над раскалённой мостовой в летний полдень…

И в следующее мгновение вместо кошки передо мной появилась женщина.

Человеческая женщина. Высокая, гибкая, с копной золотистых волос и лицом, от которого у придворных художников случился бы творческий экстаз. И при этом безошибочно узнаваемая. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же хищная грация в каждой линии тела. Как будто кто‑то взял гепарда и перерисовал его человеком, сохранив всё главное. Даже глаза остались прежними: янтарные, с вертикальными зрачками, которые смотрели на меня с лёгкой насмешкой.

– О‑о‑о, – выдохнул Соловей, и в этом звуке было столько чувства, что я всерьёз забеспокоился за его рану. – А вот так мне нравится больше. Намного больше. Можем начать знакомство заново? Меня зовут…

Мира щёлкнула пальцами, и иллюзия схлопнулась. Снова кошачья морда, снова пятнистая шерсть, снова когти вместо ногтей.

– … нет, так нет, – закончил Соловей уныло. – Я понял.

– А почему сейчас не ходишь так? – спросил я. – Было бы проще.

– Потому что сражаться под иллюзией невозможно. Любое резкое движение, любой всплеск адреналина – и она слетает. А пока держишь её, будто связан по рукам и ногам. Годится для слежки, не годится для боя.

Логично. И объясняло, почему она не пряталась, когда резала арбалетчиков на крышах.

– Ладно, – кивнул я. – Ты была на площади. Что дальше?

– Когда ты увёл голубя из‑под ареста, я пошла за вами. Но не сразу. Сначала услышала кое‑что интересное.

Она сделала паузу.

– Засыпкин отдавал приказы своим людям. Прямо там, у магистрата. Думал, что его никто не слышит.

– И что он сказал?

– Что вас нужно перехватить на подступах к таверне. Что главная цель – химера. И что тебя, – она кивнула в мою сторону, – трогать нельзя ни при каких обстоятельствах.

Значит, мне не показалось.

– Поэтому они целились только в Сизого, – сказал я. – А меня обходили.

– Именно.

Голубь в углу издал какой‑то звук. Не слово – просто звук, что‑то среднее между горьким смешком и рычанием.

– Я следила за вами до самого переулка, – продолжала Мира. – Когда арбалетчики открыли огонь, я была уже на крыше. Ну а дальше вы знаете.

Я следил за её показателями, и там происходило что‑то интересное. Расчёт упал до шестидесяти процентов, а вот те странные четыре процента выросли до девяти.

– Это объясняет «как», – сказал я. – Но не объясняет «зачем». Почему тебе не плевать на какого‑то голубя с рабским клеймом?

Мира не ответила сразу.

Вместо этого она отвернулась к столу. Пальцы скользнули по бумагам, задержались на краю, потом потянулись к той самой деревянной фигурке, которую я заметил раньше. Птичка. Грубо вырезанная, с облупившейся краской. Детская игрушка, которой здесь совершенно не место.

Мира взяла её в ладонь и из её горла вырвался звук, низкий и вибрирующий. Не совсем рычание, но что‑то близкое. Что‑то, от чего Соловей перестал ухмыляться, а Марек снова положил руку на меч.

Потом она повернулась и посмотрела на Сизого.

Не на меня. Не на Марека. Прямо на голубя в углу, который вжался в стену и смотрел на неё расширенными глазами.

– Потому что у меня к этому голубю слишком много вопросов.

Глава 2
Наследник не просит. Наследник предлагает

Сизый дёрнулся так, будто его ткнули раскалённой кочергой.

– Вопросы? Какие ещё, нахрен, вопросы?

Голос сорвался на последнем слове, перья на загривке встопорщились, и он попятился к стене, будто хотел врасти в камень и исчезнуть.

Мира не ответила. Она отвернулась к столу, порылась в бумагах и вытащила ту самую деревянную фигурку, которую я заметил раньше. Птичка размером с большой палец, грубо вырезанная, с облупившейся синей краской на крыльях.

– Три года назад ты взял контракт на охрану каравана, – сказала она, не глядя на Сизого. – Южный тракт, торговый маршрут. Пятеро химер в команде.

Голос был ровный, почти скучающий. Как у следователя, который зачитывает протокол допроса в сотый раз за день. Но я видел, как напряглась её спина под курткой и как кончик хвоста подёргивается мелкой дрожью.

– Ты был у них старшим.

Это был не вопрос. Это было обвинение.

Сизый побледнел. Я не знал, что голуби вообще могут бледнеть, но вот оно: кожа вокруг клюва посерела, сам клюв стал почти белым, а перья прижались к телу так плотно, что он будто уменьшился в размерах.

– Откуда ты…

– Керра, Вихрь, Грач, – перебила Мира. Голос изменился, стал глуше и напряжённее, будто каждое имя давалось ей с усилием. Она загибала пальцы, перечисляя. – Ты. И ещё одна молодая химера. Ласточка по имени Ласка.

Сизый дёрнулся так, будто она его ударила.

– Откуда ты знаешь про Ласку?

Мира подняла деревянную фигурку. Птичка лежала на её ладони, маленькая, с криво вырезанными крыльями. Детская работа, но видно было, что делали старательно, с любовью.

– Это она сделала. Подарила мне перед уходом, перед тем как присоединиться к вашей стае.

Голос у неё дрогнул на последних словах, совсем чуть‑чуть, но я заметил.

– Я три года работала на другом континенте. Глубокое прикрытие, никаких контактов с домом. Когда вернулась, узнала, что Ласка пропала и что её давно записали в погибшие вместе с остальными.

Она сжала фигурку в кулаке.

– Начала искать и выяснила, что один из той пятёрки выжил. Голубь по кличке Сизый, который сбежал от работорговцев и несколько лет скитался по задворкам Империи. Нашла твой след довольно быстро, ты не особо прятался. Но когда добралась до места, тебя уже продали за долги и увезли сюда.

Она повернулась к Сизому, и в её янтарных глазах было что‑то такое, от чего даже мне захотелось отступить на шаг.

– Ласка – моя младшая сестра.

Сизый смотрел на фигурку, и клюв у него приоткрылся, но слова застряли где‑то в горле. Несколько секунд он просто стоял и пялился, будто пытался понять, как эта деревяшка оказалась здесь, в вонючем подвале заброшенной красильни, в руках у незнакомой кошки.

– Она говорила про сестру, – выдавил он наконец. – Говорила, что у неё есть сестра где‑то далеко. На каком‑то важном задании. Говорила, что они похожи, хотя совсем разные. Я тогда не понял, как это возможно…

Он осёкся и посмотрел на Миру. На кошачью морду с пятнистой шерстью. На острые уши, прижатые к голове. На когти, которые медленно выдвигались из подушечек пальцев.

– Гепард и ласточка, – сказал он медленно, будто сам не верил в то, что говорит. – Один создатель. Одна семья.

– Да.

Одно слово, короткое и тяжёлое.

И тут Сизого будто подкосило.

Он попятился, споткнулся о какой‑то ящик, врезался спиной в стену и сполз на пол. Медленно, как марионетка, у которой обрезали нитки. Крылья безвольно распластались по грязным камням, голова упала на грудь.

– Твою мать…

Он повторил это раза три, каждый раз тише. Будто мантру, которая должна была защитить от реальности.

Не защитила.

Я активировал дар и посмотрел на Миру.

«Эмоциональное состояние: боль (31 %), надежда (22 %), гнев (19 %), что‑то ещё (28 %)».

Это «что‑то ещё» росло с каждой секундой. Тёмное, острое, опасное. Я не мог определить, что именно, но мне это не нравилось.

Мира сделала шаг к Сизому. Потом ещё один.

– Она была самой молодой в вашей стае.

Голос стал ниже, и я услышал в нём что‑то новое. Вибрацию, которая шла откуда‑то из груди. Не совсем рычание, но уже близко.

– Самой неопытной. Это был её первый серьёзный контракт.

Ещё шаг. Когти скребнули по камню.

– И ты её туда потащил.

Вот теперь она рычала. По‑настоящему, не скрываясь. Низкий, утробный звук, от которого хотелось попятиться и вжаться в стену. Человеческие слова выходили из горла вперемешку с этим рыком, и звучало это жутко.

– Я не знал!

Сизый вскинул голову с отчаянием в глазах.

– Клянусь, я проверял! Контракт был чистый! Заказчики проверенные! Маршрут согласован с гильдией!

– Маршрут привёл вас в засаду.

Мира остановилась прямо над ним и присела на корточки, опустившись на его уровень. Рычание стало тише, но никуда не делось – просто ушло глубже, превратилось в постоянный фон, в вибрацию, которую я чувствовал скорее грудью, чем слышал ушами.

– Ты был старшим. Ты отвечал за всех.

Она наклонилась ближе, и Сизый вжался в стену так, будто хотел продавить её насквозь.

– Ты должен был её защитить, но не справился.

Сизый открыл клюв, но она не дала ему сказать ни слова.

– Моя сестра оказалась в клетке. Из‑за тебя.

Последние слова она выплёвывала сквозь рычание, и половина звуков тонула в этом рыке.

Я активировал дар и глянул на показатели. Гнев подскочил до сорока семи процентов и продолжал расти. Боль держалась на двадцати девяти, а вот расчёт упал до восьми. Это было плохо, потому что когда у профессионального убийцы расчёт падает ниже десяти, эмоции берут верх над разумом.

А когда эмоции берут верх у существа, которое за минуту вырезало два десятка вооружённых людей, рядом лучше не стоять.

Сизый вжался в стену и молчал. Я глянул на его показатели и увидел то, что ожидал: страх на двадцати процентах, а вот вина зашкаливала за шестьдесят. Он не просто боялся Миры. Он был с ней согласен.

Именно он был старшим и именно он взял Ласку на задание, которое оказалось ловушкой. Всё это было правдой, и судя по показателям, последние три года Сизый твердил себе это каждый день. Не важно, что он не мог этого знать, не важно, что проверял заказчиков и маршрут, не важно, что сам едва выжил. В этом была его вина.

Марек стоял у стены с рукой на рукояти меча и явно не знал, что делать. Соловей замер на тюфяке и даже не пытался шутить, что само по себе было тревожным знаком.

А Мира смотрела на Сизого, и я видел, как дрожат её пальцы и подёргивается кончик хвоста. Она балансировала на грани между желанием разорвать его на части и пониманием, что он нужен ей живым. Пока нужен.

Гнев дошёл до пятидесяти четырёх процентов. Расчёт упал ниже пяти.

– Хватит.

Я поднялся и шагнул вперёд, перекрывая ей путь к голубю. Не самое умное решение в моей жизни, если подумать. Встать между разъярённой кошкой‑убийцей и её добычей – это примерно как сунуть руку в капкан и надеяться, что его заклинит.

Мира уставилась на меня. Зрачки сузились в щёлки.

– Отойди.

– Нет.

– Это не твоё дело, Морн.

– Моё. Он моя собственность, помнишь?

Формально это было правдой, Сизый юридически принадлежал мне со всеми вытекающими правами и обязанностями. Но я сказал это не ради юридической точности. Мне нужно было её остановить, а апелляция к закону работает лучше, чем апелляция к морали. Особенно с теми, кто привык решать проблемы когтями.

– Уйди.

Она чуть присела, смещая центр тяжести вниз. Я видел такую стойку у бойцов за секунду до атаки.

– Я не хочу тебя ранить.

– И не ранишь.

Я смотрел ей прямо в глаза и не собирался отводить взгляд. Пятьдесят четыре года в прошлой жизни научили меня кое‑чему, и одна из этих вещей была простой: хищники атакуют тех, кто показывает страх, а тех, кто стоит спокойно и смотрит в ответ, они сначала оценивают. Ну или сразу убивают, тут как повезёт. Но мне почему‑то казалось, что Мира из первой категории.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – сказал я ровно. – Сестра пропала три года назад. Ты искала её, и вот наконец появился кто‑то, кто был там, кто видел, кто, может быть, виноват.

Рычание в её горле стало тише. Не прекратилось, но отступило.

– Тебе хочется сорваться и сделать больно. Это нормально, я бы тоже хотел на твоём месте… Но он не враг. Он такая же жертва. Его тоже ловили, держали в клетке, продавали. Три года он жил с этим. Три года слышал её голос каждую ночь.

Гнев в её показателях дрогнул. Пятьдесят один… сорок восемь… сорок четыре…

– Если ты убьёшь его сейчас, то ничего не узнаешь. Ни где её держали, ни куда увезли, ни жива ли она вообще. Ты правда этого хочешь?

Мира стояла передо мной, и я видел, как она борется с собой. Когти на её пальцах то выдвигались, то втягивались, выдавая внутреннюю борьбу, которую она пыталась скрыть за неподвижным лицом. Несколько долгих секунд разум боролся с инстинктом, а потом её плечи чуть опустились.

– Ладно, – голос был хриплый, будто она выдавливала слова через силу. – Ладно…

Она отступила на шаг, потом ещё на один, и наконец села на край стола, скрестив руки на груди. Взгляд, которым она смотрела на Сизого, нельзя было назвать дружелюбным, но хотя бы без немедленного желания убить. Уже прогресс.

Голубь всё это время сидел у стены, обхватив себя крыльями и глядя куда‑то в пол. Когда он заговорил, голос у него был тихий и надтреснутый.

– Я любил её. Ласку. По‑настоящему любил, врубаешься? Когда её тащили к клетке, она кричала моё имя, но я… я валялся мордой в грязи с тремя ублюдками на хребте и не мог ни хрена сделать.

Несколько секунд он просто сидел и смотрел в пол, собираясь с силами, а потом поднял голову и посмотрел прямо на Миру.

– Я три года живу с этим дерьмом. Каждую ночь слышу, как она орёт, каждый день башка гудит от мыслей, что мог бы по‑другому всё провернуть. Так что не надо мне тут предъявы кидать, я сам себе предъявляю похлеще твоего.

Мира слушала молча, и я глянул на её показатели. Гнев медленно отступал, уступая место чему‑то другому. Не жалости, скорее узнаванию. Она смотрела на Сизого и видела в нём то же самое, что чувствовала сама.

– Что с ней случилось после засады? – спросила она наконец. – Что они сделали с Лаской?

В подвале стало очень тихо, только где‑то капала вода и потрескивал фитиль в масляной лампе. Сизый поднял на неё глаза и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями.

– Нас не убили сразу. Забрали живыми и держали вместе несколько месяцев в каком‑то подвале, похожем на этот, только хуже. Надели ошейники с ментальной дрянью, которая волю выжигает, и каждый день приходили ломать.

Он замолчал, глядя куда‑то сквозь стену.

– Ласка сломалась первой, недели через две или три, там хрен разберёшь со временем. Я по ночам слышал, как она воет в соседней клетке, сначала громко, потом всё тише, а потом вообще затихла. Просто лежала и пялилась в стену, будто никого вокруг нет. Когда за ней пришли, она даже не дёрнулась, встала и пошла за ними, как собачка на поводке.

Мира слушала молча, и я видел, как мелко дрожат её руки.

– Я держался дольше. Сколько точно, не скажу, дни сливались в одну кашу, башка постоянно гудела от этой дряни. Но однажды охранник облажался, не проверил замок на ошейнике, и я рванул. Бежал несколько дней, падал, поднимался, снова бежал. Очнулся в каком‑то овраге, весь в грязи и засохшей крови.

Сизый поднял голову и посмотрел Мире прямо в глаза.

– Она была жива, когда её увозили. Сломана, но жива.

Мира замерла. Я видел, как расширились её зрачки, как она перестала дышать на несколько долгих секунд. Она пришла сюда, готовая услышать, что сестру убили. Несколько месяцев думала, что Ласка мертва. А теперь…

– Куда её увезли? – она говорила хрипло и тихо, едва выдавливая слова.

– Не знаю. Меня к тому моменту уже держали отдельно. Слышал только, как телега выезжает со двора, скрип колёс, и… всё.

Мира задавала вопросы ещё минут десять, и с каждым из них надежда в её глазах угасала всё больше. Она спрашивала методично, профессионально, выжимая из Сизого каждую каплю информации, но капель было слишком мало, и все они вели в никуда.

Река? Сизый слышал плеск воды на второй или третий день, но в этих краях рек десятки, и любая из них могла оказаться той самой. Баржа? Да, их перегружали, он помнил скрип досок под ногами и запах тины, но куда она шла, вверх по течению или вниз, он понятия не имел. Овраг, в котором он очнулся? Где‑то в лесу, но он блуждал несколько дней в полубреду, прежде чем выбрался к границе, и восстановить маршрут было невозможно.

Голос Миры становился тише с каждым вопросом, а паузы между ними всё длиннее. Потом она замолчала совсем.

Я смотрел, как она отворачивается к столу и опирается на него обеими руками, низко опустив голову. Плечи напряжены, спина сгорблена под плащом. Так выглядят люди, которые добрались до конца дороги и обнаружили там глухую стену.

Несколько месяцев Мира искала сестру. Несколько недель просидела в этом подвале, выслеживая Засыпкина и его людей. И вот единственная ниточка, которая могла привести её к Ласке, оборвалась в руках. Сизый ничего не знал. Не потому что не хотел говорить, а потому что правда не помнил.

Деревянная фигурка птицы затрещала в её пальцах, и из горла Миры вырвался звук, низкий и вибрирующий. Не рычание, что‑то другое, более человеческое. Звук, который издаёт живое существо, когда боль становится слишком сильной для слов.

Я посмотрел на неё через дар и увидел то, что ожидал. Отчаяние под сорок процентов, боль под тридцать, а расчёт почти на нуле. Она не знала, что делать дальше. Впервые за весь вечер передо мной стояла не хищница, способная вырезать два десятка вооружённых людей за минуту, а просто женщина, которая потеряла последнюю надежду найти сестру.

Марек стоял у стены, скрестив руки на груди, и молчал. Соловей сидел на своём тюфяке, и впервые за всё время, что я его знал, не пытался отпустить какую‑нибудь шуточку. Даже Сизый молчал, глядя на Миру с выражением, в котором вины было куда больше, чем страха.

Тяжёлая тишина висела в воздухе, и никто не знал, что сказать.

А я смотрел на карту на стене. На красные кружки и чёрные крестики, на линии, соединяющие города и деревни. На надпись «Засыпкин, магистрат. Транзит» возле кружка, который обозначал Рубежное.

И думал.

Сизый не помнил, куда его везли. Это было логично. Он сидел в клетке под брезентом, с ошейником на шее, и ментальная магия превращала его мозги в кашу. Жертва не видит дороги, по которой её тащат на бойню.

Но кто‑то видел.

Клинов был пешкой, мелкой сошкой, которая выполняла приказы и получала свою долю. Он мог знать какие‑то детали, но не картину целиком. А вот тот, кто организовывал транзит, кто договаривался с перекупщиками, кто годами крутил эту машинку и смазывал нужные шестерёнки золотом… Этот человек знал всё. Маршруты, явки, имена покупателей.

Засыпкин.

Лысый ублюдок сидел в своём особняке, уверенный, что победил. Суд завтра утром, приговор предрешён, а единственный свидетель его грязных делишек скоро будет болтаться в петле. Чего ему бояться?

Вот только у меня был козырь, о котором магистрат не знал. Точнее, знал, но не догадывался, как я собираюсь его использовать.

Я позволил себе улыбку.

– Что тут смешного? – Мира подняла голову и посмотрела на меня сначала с непониманием, потом с раздражением.

– Ничего, – я пожал плечами. – Просто подумал кое о чём.

– О чём?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

– Кажется, я знаю, на кого нам нужно надавить. И у меня есть кое‑кто, кто может в этом помочь.

* * *

Охрану я засёк за две улицы до особняка.

Двое у парадного входа, стоят по обе стороны от крыльца и старательно изображают бдительность. Третий прохаживается вдоль забора с таким скучающим видом, будто его поставили сюда в наказание за какой‑то давний проступок. Шаги размеренные, взгляд блуждает где‑то поверх крыш, и каждые полминуты он останавливается, чтобы поковырять в зубах.

И вот такие профессионалы охраняют наследника великого дома? Удивительно, что нас всех до сих пор не перебили.

Я остановился в тени между домами и прислонился к стене, разглядывая особняк.

Красивое здание. Двухэтажное, из белого камня, с коваными решётками на окнах и черепичной крышей, которая даже в лунном свете отливала благородной медью.

Магистрат расстарался для дорогого гостя. Наверняка это лучший дом в городе, не считая его собственного. Интересно, сколько Засыпкин заплатил за эту показуху? Или просто выселил хозяев на недельку, пообещав компенсировать неудобства? С него станется.

Отличный план, Артём. Пробраться ночью в дом к брату, который тебя ненавидит, и предложить ему сделку. Что может пойти не так?

Да почти ничего, если подумать. Есть, конечно, шанс, что Феликс сам стоит за сегодняшним покушением, что это он отдал приказ арбалетчикам, и тогда я сейчас лезу прямо в пасть к волку. Но нет. Не сходится. Феликс слишком умён для такой грубой работы, он весь в отца. Играет в долгую, просчитывает последствия, никогда не делает того, что может потом аукнуться.

А мёртвый брат – это проблема. Большая, жирная проблема. Расследование, вопросы от отца, имперские следователи с их дотошностью. Они начнут копать и найдут много интересного. И даже если Феликс выкрутится – пятно останется. А пятна на репутации в нашей семье не прощают.

Нет, Засыпкин действовал сам. Запаниковал, когда я не сдался, и решил форсировать события. Не подумал своей лысой башкой, что покушение на наследника великого дома – это совсем другой уровень проблем.

И теперь у меня есть козырь, о котором Феликс пока не знает. Осталось только правильно его разыграть.

Мира скользила где‑то справа, в тенях между домами. Я её не видел и не слышал, но знал, что она там. Иногда что‑то мелькало на самом краю зрения, неуловимое движение, которое могло быть кошкой, могло быть тенью от ветки, а могло быть химерой‑убийцей, способной вырезать два десятка вооружённых людей за минуту. Стоило повернуть голову – пусто. Только лунный свет на булыжниках и тишина.

Полезный навык. И немного жуткий, если честно. Идёшь по ночному городу, а где‑то рядом крадётся хищник, который разорвал бы тебя на куски раньше, чем ты успел бы моргнуть. И эта хищник сейчас на твоей стороне.

Кажется.

Я обошёл особняк с тыла, держась вдоль стены соседнего дома. Здесь было темнее, фонари не доставали, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о какой‑нибудь булыжник или кучу мусора. Богатый квартал, но даже в богатых кварталах есть задворки, куда не заглядывают приличные люди.

Чёрный ход нашёлся за кухней, в глухом закутке между основным зданием и какой‑то пристройкой. Старая дверь, рассохшаяся и покосившаяся на петлях, с замком, который видал лучшие дни ещё при прошлом императоре.

Я достал из‑за пояса узкую полоску металла. Подарок Соловья, который сунул мне её перед уходом со словами «на всякий случай, наследник». У него был целый набор таких штук, разных форм и размеров, и он обращался с ними так нежно, как иные обращаются с фамильными драгоценностями.

«Это не отмычки,» – сказал он тогда, заметив мой взгляд. – «Это инструменты. Отмычками пользуются воры, а я – специалист широкого профиля».

Специалист, значит. Ну‑ну.

В прошлой жизни у меня был один ученик, Лёха Косой, который до того, как пришёл в зал, промышлял по взломом квартир. Руки у него были золотые, а совесть дырявая, но боец из него вышел неплохой. А ещё он любил хвастаться своими старыми навыками и как‑то раз, после тренировки, показал мне основы. «Вдруг пригодится, Палыч, – сказал он тогда. – Мало ли, забудете ключи дома».

Я тогда посмеялся и забыл. А вот сейчас вспомнил.

Полоска металла легла в пальцы почти привычно. Нащупать штифты, поднять их по одному, почувствовать момент, когда механизм поддаётся. Руки помнили движения, хотя эти руки никогда раньше не держали отмычку. Странное ощущение. Будто надел чужую перчатку, которая вдруг оказалась впору.

Замок щёлкнул через полминуты. Я замер на месте, прислушиваясь, и несколько долгих секунд просто стоял, не дыша.

Тишина. Никаких шагов, никаких голосов, никакого «кто там?». Только где‑то в глубине дома потрескивал камин, и этот звук казался громким в ночной тишине.

Я выдохнул и толкнул дверь. Петли скрипнули, но негромко, почти деликатно, будто дом сам не хотел меня выдавать.

Кухня. Большая, с низким потолком и длинным столом посередине. Печь в углу ещё хранила тепло, угли едва тлели под слоем золы, отбрасывая слабое красноватое свечение. На столе стояло накрытое полотенцем блюдо и кувшин с чем‑то тёмным, рядом валялись хлебные крошки и огрызок яблока. Кто‑то ужинал здесь совсем недавно, может час назад, может два.

Слуги разошлись по своим углам, это было понятно по тишине в доме. Никакой возни, никаких шагов по коридорам, никакого звяканья посуды или приглушённых разговоров. Дом спал, или по крайней мере притворялся спящим. Только хозяин наверняка ещё бодрствует, сидит в кабинете у камина и наслаждается вечером.

Пьёт вино из хрустального бокала, смотрит на огонь и думает о том, какой он умный и как ловко всё устроил. Может, уже представляет завтрашнее утро: площадь, помост, толпа зевак, которые пришли поглазеть на казнь. Сизый в петле, дёргается, хрипит, пока жизнь из него уходит по капле. А старший брат стоит в первом ряду и смотрит, как его собственность вздрагивает в последний раз. И ничего не может сделать, потому что слово дано, потому что честь рода, потому что так надо.

Красивая картинка, правда? Наверняка Феликс её уже сто раз прокрутил в голове, добавляя детали и смакуя каждый момент. Выражение моего лица, когда петля затянется. Звук, с которым тело обмякнет. Тишина на площади, а потом одобрительный гул толпы.

Может, он даже придумал, что скажет мне после. Что‑нибудь снисходительное, с ноткой братского сочувствия в голосе. «Мне жаль, Артём. Правда жаль. Но ты сам виноват, не нужно было упрямиться. Видишь, к чему приводит глупая гордость?»

Размечтался, братец. Сегодня ночью сценарий немного изменится.

Я скользнул в коридор и сразу понял, что лёгкой прогулки не будет.

Дом был старый, из тех, что строили лет пятьдесят назад и с тех пор толком не ремонтировали. Снаружи всё выглядело прилично – белый камень, кованые решётки, черепица, – но внутри годы брали своё. Половицы рассохлись, разошлись в стыках, и каждая вторая скрипела так, будто под ней сидела придавленная кошка, которая очень хотела сообщить миру о своих страданиях.

Первый же шаг выдал такую трель, что я замер на месте и секунд десять просто стоял, как дурак, прислушиваясь к тишине. Сердце колотилось где‑то в горле, и я был уверен, что сейчас откроется какая‑нибудь дверь и заспанный слуга спросит, какого чёрта тут происходит.

Тишина. Никто не выглянул, никто не крикнул. Повезло.

Дальше я двигался медленнее. Гораздо медленнее. Прощупывал каждую доску носком сапога, прежде чем перенести вес. Искал места, где дерево лежит плотнее, где меньше щелей, где меньше шансов выдать себя дурацким скрипом. Шаг влево, пауза. Шаг вправо, пауза. Два быстрых шага по самому краю, вдоль стены, где доски упираются в камень и почти не гуляют.

Это было похоже на какой‑то дурацкий танец, который придумал человек с очень специфическим чувством юмора. Или на детскую игру, где нельзя наступать на трещины, иначе тебя съест чудовище. Только чудовище здесь было вполне реальным и звалось Феликсом Морном.

Пятьдесят четыре года в прошлой жизни. Тренер с репутацией, человек, которого боялись и уважали, чьё слово было законом для сотен учеников. А теперь крадусь по чужому дому, как вор, и боюсь наступить не на ту половицу.

Охрененный карьерный рост, ничего не скажешь.

Голоса я услышал раньше, чем увидел свет.

Сначала неразборчиво, просто звук человеческой речи где‑то впереди, за поворотом коридора. Низкий мужской голос, потом что‑то выше, тоньше. Слов не разобрать, только интонации. Один говорит лениво, властно. Второй просительно, с надрывом.