Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 36 страниц)

Она мурлыкала.

Тихо, непроизвольно, как сытая кошка у камина. Только вот она была не кошкой, а смертоносной химерой. И она сидела на моей кровати, касалась моей груди кончиками пальцев и мурлыкала, глядя на меня глазами, в которых почти не осталось жёлтого.

Забавная ситуация, если вдуматься. Смертоносная химера сидит на моей кровати, касается моей груди и мурлычет, как домашняя кошка. Интересно, что бы сказал на это папочка. Наверное, что‑нибудь про честь рода и недопустимость подобных связей.

Хотя нет, стоп. Это я про нормального отца говорю. А зная Родиона Морна, он бы скорее прикинул политические выгоды первого в истории брака между человеком и гепардой. Какие связи это открывает, какие союзы укрепляет, сколько голосов в Совете можно выторговать за такой прецедент.

Так что Мире ещё повезло, что она не из знатного рода. А то ходила бы сейчас с кольцом на пальце и недоумением в глазах, гадая, как её угораздило стать графиней Морн. Бррр…

– Если бы я была человеком… – начала она, и голос у неё дрогнул.

А потом она услышала себя, и это было как наблюдать за человеком, которому на голову вылили ведро ледяной воды. Глаза распахнулись, уши прижались к черепу, и мурлыканье оборвалось на полузвуке, резко, будто кто‑то захлопнул дверь.

Она отдёрнула руку так, словно моя грудь вдруг раскалилась докрасна. Вскочила на ноги, сделала два быстрых шага назад, потом ещё один, и вот она уже стоит у окна спиной ко мне.

Хвост метался из стороны в сторону как бешеный маятник.

Я смотрел на её спину и думал, что надо бы что‑то сказать. Как‑то разрядить ситуацию. Пошутить там, или спросить, всё ли в порядке, или притвориться, что ничего не заметил. Что‑нибудь.

Проблема в том, что в моей прошлой жизни не было курсов по теме «Что говорить женщине‑гепарде, которая только что мурлыкала на тебя и теперь делает вид, что за окном внезапно появилось что‑то невероятно интересное». Упущение, конечно. Надо будет написать учебник, когда всё закончится.

И озаглавить как‑нибудь броско: «Межвидовые отношения: практическое руководство для чайников».

Первая глава: «Она мурлычет – это флирт или она собирается тебя съесть?»

Вторая: «Она принесла тебе дохлую крысу на завтрак – как правильно выразить благодарность?»

Третья: «Три часа ночи, она не спит и смотрит на тебя из темноты. Руководство по выживанию».

Я уверен, что это будет бестселлером. Ну а дальше по классике – известность, популярность, мешки с золотом и толпы поклонниц, умоляющих об автографе на груди. Правда, учитывая тематику книги, поклонницы могут оказаться несколько… пушистыми. И с когтями. Что, в общем‑то, возвращает нас к главе номер три.

В общем, сейчас ничего умного в голову не приходило. А глупое говорить не хотелось.

Поэтому я просто откинулся на подушку и уставился в потолок. Привет, Петя. Как поживает твоя трещинка? Всё ещё на месте? Отлично. Хоть что‑то в этом мире стабильно.

– Целитель сказал, что ты оплатила его услуги, – сказал я в пространство, когда молчание начало давить на уши. – Спасибо. Я так понимаю, маги его уровня берут не дёшево.

Пауза. Я слышал, как она медленно, контролируемо выдохнула.

– Достаточно.

– Достаточно – это «хватит на небольшую лошадь» или «можно было купить дом в столице»?

– Считай это инвестицией, – её голос снова стал почти равнодушным.

– Во что?

– В человека, который меня очень заинтересовал.

Она всё ещё стояла спиной, но плечи чуть опустились, и хвост перестал метаться как безумный. Уши приподнялись, повернулись в мою сторону, ловя звуки, и я понял, что она прислушивается к моему дыханию, пытается понять, как я отреагировал на её… что это вообще было? Минутная слабость хищницы, которая слишком долго жила среди людей и нахваталась человеческих привычек?

Я решил не давить. Не потому что такой благородный, а потому что знал: загнанный в угол зверь кусается. А Мира кусалась очень больно, я видел результаты её работы.

– У меня кое‑что для тебя есть, – сказала она, и я услышал, как она роется в кармане плаща.

Гепарда повернулась, и лицо у неё снова было спокойным, собранным, с тем особым выражением, которое я уже научился узнавать: «Сейчас будем говорить о делах, и попробуй только вспомнить, что было минуту назад».

Я не стал вспоминать. По крайней мере, вслух.

Мира подошла к тумбочке у кровати, той самой, на которой стоял кувшин с водой и лежала какая‑то тряпка, которой целитель вытирал руки, и положила на потёртое дерево что‑то маленькое. Металл тихо стукнул о дерево, и в солнечном луче, который падал из окна, что‑то тускло блеснуло.

Я приподнялся на локте, чтобы разглядеть получше, и рёбра немедленно напомнили, что приподниматься пока не стоит. Проигнорировал. Рёбра у меня теперь в вечных должниках, столько раз их ломали и чинили, что они уже должны привыкнуть к неудобствам.

На тумбочке лежала медаль. Или медальон, я не сразу понял разницу. Тёмный металл, почти чёрный, с лёгким отливом в синеву, размером с крупную монету или небольшое яйцо. На одной стороне – волчья голова, оскаленная, с острыми ушами и глазами, которые, казалось, следили за мной даже с плоской поверхности металла. На другой – руны, мелкие и угловатые, похожие на царапины когтей по камню.

Я не мог их прочитать, но что‑то в их форме казалось знакомым, будто я видел похожие символы где‑то раньше. Может, в книгах, которые листал прошлый владелец этого тела.

По краю медали шёл узор из переплетённых линий, тонких и точных, явно работа мастера, который знал своё дело. Я присмотрелся и понял, что это не просто узор, а стилизованные фигуры: волки с задранными мордами, кошки в прыжке, птицы с распростёртыми крыльями, какие‑то существа, которых я не узнал – может, змеи, может, рыбы, может, что‑то совсем экзотическое. Все они переплетались, перетекали друг в друга, создавая бесконечную цепь.

Красивая вещь. Старая, судя тёмному налёту на металле и лёгким потёртостям на выступающих частях. Такие потёртости появляются, когда вещь долго носят, когда её часто берут в руки или когда она переходит от владельца к владельцу.

– Что это?

Мира не ответила сразу. Подошла к окну, опёрлась бедром о подоконник и скрестила руки на груди. Свет падал на неё сбоку, и я снова заметил, как он играет на пятнистом меху, как подсвечивает янтарные глаза, как очерчивает линию скулы и подбородка.

Красивая. Странной, нечеловеческой красотой, но красивая.

– Медальон «Друга стаи», – сказала она наконец. – Высшая награда, которую Союз Свободных Стай может дать не‑химере.

Я взял медаль с тумбочки. Металл оказался тяжелее, чем выглядел, и в нём ощущалось что‑то ещё – лёгкая вибрация на грани восприятия. Будто внутри была заточена капля магии.

– За всю историю Союза такую медаль заслужили всего девять человек, – продолжала Мира. – Как понимаешь, людей, которые рисковали всем ради химер, не так много. А тех, кто при этом жил достаточно долго, чтобы получить награду – ещё меньше.

Я повертел медаль, разглядывая волчью голову. Оскал был не злым, скорее предупреждающим. Мол могу укусить, но пока что не буду.

– И за что их давали?

– Да по‑разному. Один человек был целителем, который двадцать лет лечил химер в трущобах бесплатно, рискуя каждый день получить нож в спину. Другой была женщина, которая прятала беглецов во время Большой Охоты, когда за укрывательство полагалась смерть. Её повесили, когда нашли тайник, но она успела спасти больше сотни жизней.

Мира помолчала, глядя в окно.

– Последний раз «Друга стаи» вручали сорок лет назад Имперскому генералу Волошину. Ему приказали уничтожить химерскую деревню вместе со всеми жителями, но он отказался это делать…

– И что с ним стало?

– Казнили за измену. Публично, на главной площади столицы.

Я посмотрел на медаль, потом на Миру.

– То есть ему вручили награду посмертно?

– Да.

– Это должно меня обнадёжить или напугать? Потому что пока звучит как намёк, что мне стоит заранее выбрать гроб и место на кладбище.

Мира фыркнула, и это было почти смешком. Ну почти…

– Это просто исторический факт. Люди, которые помогают химерам вопреки приказам, вопреки выгоде, вопреки здравому смыслу, редко доживают до старости. Мир так устроен, и я не собираюсь делать вид, что это не так. Ты заслуживаешь знать, во что ввязываешься.

– Спасибо за честность. Я прямо чувствую, как оптимизм переполняет меня через край. Сейчас встану и пойду заказывать памятник. Что‑нибудь скромное, с эпитафией «Он хотел как лучше, а получилось как всегда».

На этот раз Мира улыбнулась. Не той хищной улыбкой, которую я видел в бою, а чем‑то более мягким, более человечным.

– Это не просто побрякушка, – сказала она серьёзнее. – Не сувенир и не безделушка для коллекции. Любая химера Союза, увидев этот знак, обязана помочь носителю. Не «может помочь, если настроение хорошее», а именно обязана. Это закон старше большинства человеческих государств.

Она отошла от окна и начала расхаживать по комнате. По тому, как она жестикулировала, я понял – тема для неё важна. По‑настоящему важна.

– Если тебе негде ночевать, любой дом откроет двери. Если нечего есть – накормят, даже когда самим не хватает. Если нужна защита – вступятся, даже рискуя собой. А информация и контакты, за которые другие платят годами и целыми состояниями, для тебя будут бесплатными.

– Звучит как членская карточка очень эксклюзивного клуба, – сказал я, всё ещё вертя медаль в пальцах. – Только вместо скидок в ресторанах – скидки на спасение жизни.

– Можно и так сказать. Только вступительный взнос измеряется не в золоте.

– А в чём?

Мира остановилась и посмотрела на меня. Прямо, без увиливания.

– В крови. В готовности рисковать. В том, чтобы делать правильные вещи, когда проще и безопаснее было бы отвернуться.

Я замолчал, потому что отвечать на такое шуткой казалось неправильным.

Медаль лежала на моей ладони, тёплая и тяжёлая, и волчья голова скалилась, будто говорила: «Ну что, человек, готов соответствовать?». А я как бы понятия не имею, готов или нет.

– Кто принял это решение? – спросил я. – О награде. Ты сама или…

– Совет Стай. Семь старейшин, по одному от каждого крупного клана. Волки, кошки, птицы, змеи, медведи, лисы и… – она запнулась. – И смешанные. Те, кто не принадлежит ни к одному виду полностью.

– И когда они успели проголосовать?

– Вчера ночью, пока ты валялся без сознания и пугал целителя своим упрямым нежеланием умирать. Мы провели срочное заседание через магическую связь.

Я попытался представить себе эту картину: семь химер, каждая – глава целого клана, сидят где‑то в разных концах мира и обсуждают какого‑то семнадцатилетнего придурка. Так себе вечер пятницы.

– И что, вот так просто взяли и решили? «А давайте наградим этого идиота, который чуть не зажарился заживо ради кучки незнакомых химер»?

– Ага. Причем, единогласно.

Я моргнул.

– Единогласно?

– Все семь голосов. Без обсуждения, без споров, без «а давайте подождём и посмотрим». Просто семь «за» и ни одного «против».

Это была… Неожиданно? Слишком слабое слово. Невероятно? Ближе, но всё ещё не то

Судя по тому, что я знал о Союзе из обрывков разговоров и редких книг, которые попадались прошлому владельцу этого тела, там не очень‑то жаловали людей. И не без причины. Столетия охоты, когда на химер устраивали облавы как на диких зверей. Столетия рабства, когда их продавали на рынках рядом с лошадьми и коровами. Столетия презрения, унижения и насилия, которые не забываются за одно поколение. Всё это создало определённую репутацию для человечества в целом и для аристократов в особенности.

И вот семь старейшин, каждый из которых наверняка потерял кого‑то из‑за людей – друзей, родных, может быть детей – единогласно голосуют за то, чтобы наградить человека. Причем, не просто человека, а наследника великого дома, представителя той самой знати, которая веками охотилась на их народ.

– Они знают, кто я? – спросил я медленно. – Что я Морн? Сын графа, наследник, и всё такое?

– Знают. Я доложила полностью, без утайки. Имя, титул, семья, история.

– И всё равно?

– И всё равно.

Мира снова села на край кровати. Не так близко, как раньше, но и не на безопасном расстоянии. Просто села, как садятся рядом с кем‑то, кого уже не считают чужаком.

– Мой создатель, старейшина Велимир, сказал на заседании интересную вещь. Что человек не выбирает свою кровь – он выбирает поступки, которые совершит. Что ты мог уйти, когда стало опасно, но остался. Мог остановиться, когда тело отказало, но всё равно продолжил. Мог спасти одного‑двух для очистки совести, но спас их всех. И что ему плевать, чей ты сын. Важно только то, что ты сделал.

Она помолчала.

– Старейшина Воронов ненавидит людей больше всех в Совете. И это не преувеличение – он буквально ненавидит вас всей душой. И у него есть на то причины, о которых я не буду рассказывать. Так что когда он голосует за то, чтобы наградить человека, – это что‑то да значит.

Медаль лежала у меня на ладони. Волчья голова скалилась, руны поблёскивали в солнечном свете, переплетённые фигуры животных бежали по краю бесконечным хороводом. Не просто кусок металла, а признание от тех, кто имел все основания ненавидеть таких, как я.

– Спасибо, – сказал я наконец. – Передай Совету… передай, что я постараюсь не опозорить эту штуку. Не обещаю, что получится, учитывая мой талант влипать в неприятности, но на самом деле постараюсь.

Мира кивнула и встала с кровати. Движение было плавным, кошачьим, и я в очередной раз поймал себя на том, что слежу за ней взглядом. Плохая привычка. Надо с ней что‑то делать. Потом. Когда‑нибудь. Может быть.

– А теперь давай поговорим о делах, – её голос вновь стал собранным. – Ты нашёл что‑нибудь в кабинете этого ублюдка‑химеролога? Какие‑нибудь документы, доказательства, связи с людьми за пределами этого города?

Переход был резким, но я был ему благодарен. Слишком много эмоций для одного утра, слишком много всего, что нужно переварить. Пора вернуться к чему‑то понятному и знакомому. К политике, интригам и планированию того, как сделать жизнь плохих людей максимально неприятной. Тут я чувствовал себя гораздо увереннее.

– Марек, – позвал я чуть громче.

Дверь открылась почти сразу, без стука и без паузы. Я не удивился. За эти недели я успел изучить капитана достаточно, чтобы знать: он не ушёл успокаивать Соловья. Стоял в коридоре и ждал, пока понадобится. Такой уж он человек – знает, когда нужно быть рядом, и когда лучше держаться на расстоянии.

– Принеси документы. И воды ещё, если не сложно. В горле до сих пор как наждаком прошлись.

Марек кивнул и исчез за дверью. Через минуту он вернулся с бумагами в одной руке и кувшином в другой. Поставил всё на тумбочку, налил мне воды в кружку и отступил к двери, давая понять, что будет снаружи.

Я сел на кровати, опершись спиной о изголовье и подложив под поясницу подушку. Руки слушались, хоть и были слабее, чем хотелось бы. Голова работала, что само по себе было приятным сюрпризом после полутора дней в отключке.

Бумаги из мельницы. Те самые, которые я собирал, пока вокруг всё горело и рушилось. Те самые, из‑за которых Феликс пытался меня зарезать.

Мира подтащила стул ближе к кровати и села, глядя, как я раскладываю документы веером. Накладные, счета, маршруты, списки «товара» с именами и ценами. Обычная бухгалтерия, если не знать, что за ней стоит.

– Видишь этот знак? – я ткнул пальцем в угол одного из листов, где красовалась волчья голова с тремя звёздами. – Старый герб Волковых. Они использовали его до возвышения, когда ещё были мелким родом на западных границах. Сейчас мало кто помнит, но я видел его раньше. На запонках старого герцога.

Мира наклонилась ближе, разглядывая символ.

– Волковы, – повторила она медленно. – Один из двенадцати великих домов.

– Именно. Хранители западных границ, владельцы торговых портов. Семья, с которой мой отец выстраивал союз. Родители моей бывшей невесты.

Я бросил очередной лист на стопку.

– И, как выяснилось, спонсоры сети по торговле живыми существами.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

На каждом втором листе в углу красовался тот самый герб. Волчья голова скалилась с бумаги, и три звезды над ней поблёскивали золотой краской.

– Вот это… – сказал я вслух, больше для себя, чем для Миры. Мне нужно было проговорить это, выстроить логическую цепочку, убедиться, что я ничего не упускаю, – старый герб Волковых, который они использовали до возвышения. Редкий, малоизвестный, но всё ещё их. Это – связь и единственная улика.

– Но?

– Но это практически ничто.

Я отложил бумаги и потёр переносицу. Глаза уставали быстрее, чем хотелось бы – ещё одно напоминание, что тело пока не в форме.

– Это Великий Дом, один из двенадцати столпов Империи. Против них с косвенными уликами не попрёшь. Адвокаты скажут, что кто‑то использовал старый символ без ведома семьи. «Ах, какой‑то мелкий чиновник порочит честь нашего древнего рода! Мы понятия не имели!»… и попробуй докажи обратное.

Мира кивнула, понимая, к чему я веду.

– Чтобы тронуть Волковых, нужны железные доказательства – подписи главы рода, печати с личным гербом, свидетели, которых нельзя купить или запугать. А у нас что? Бумажки со старым гербом и слово магистрата, который скажет всё что угодно, лишь бы смягчить свой приговор.

– Крюков может дать показания.

– Может, если доживёт до суда. Но даже тогда, кто поверит показаниям работорговца против слова Великого Дома? У Волковых армия адвокатов, связи в Сенате и друзья при дворе. Они раздавят любое обвинение, а того, кто его выдвинул, похоронят заживо. В лучшем случае политически, в худшем – буквально.

Мира молчала, обдумывая мои слова.

– Так что ты предлагаешь? – спросила она наконец.

Я собрал бумаги обратно в стопку.

– Придержать их до поры, до времени. Если подождать и собрать больше – можно будет ударить так, чтобы они не отмылись. Найти других свидетелей. Проследить денежные потоки до конкретных счетов. Связать герб с приказами, а приказы – с именами. Выстроить цепочку доказательств настолько крепкую, что никакие адвокаты её не разорвут.

Мира внимательно слушала мои доводы.

– Ты не собираешься действовать сгоряча…

– Месть сгоряча – это для идиотов и героев сказок. Красиво выглядит в песнях, когда благородный рыцарь врывается в замок злодея и рубит всех направо и налево. В реальности такой рыцарь обычно заканчивает с арбалетным болтом в спине, потому что злодеи не сидят и не ждут, пока их придут убивать.

Я потянулся за кружкой с водой и отпил глоток.

– Я же предпочитаю действовать холодно, расчётливо и максимально болезненно для моих врагов. Это будет месть, от которой нельзя отмахнуться, откупиться или свалить на стрелочника. Такая, которая бьёт не в лицо, а в самое уязвимое место – в репутацию, в деньги, в связи, которые строились поколениями.

– И сколько времени это займёт?

– Не знаю. Месяцы, может быть годы. Столько, сколько понадобится.

Я поставил кружку обратно на тумбочку.

– Волковы торгуют химерами. Это факт, который я теперь знаю. Рано или поздно я это докажу так, чтобы комар носа не подточил. И тогда они заплатят. Не сегодня. Может быть, не завтра и не через год. Но заплатят. За каждую клетку, за каждый ошейник, за каждого ребёнка, которого продали как скотину на рынке.

Мира молча кивнула. В её глазах было что‑то похожее на одобрение. Или на понимание. Может, на то и другое сразу.

– У меня будет к тебе просьба, – добавил я. – Ты ведь возвращаешься в Союз?

– Да. Там где‑то сидят те, кто сливает информацию наружу. Кто помогает охотникам находить наших. Кто продаёт своих за человеческое золото. Я найду их.

– Если по дороге попадётся что‑нибудь на Волковых – любые связи, контакты, документы, имена – дай мне знать.

– Договорились.

Она встала со стула и направилась к окну. У подоконника Мира остановилась. Несколько секунд просто стояла, глядя на улицу внизу, на крыши домов, на небо. Плечи чуть напряглись, хвост качнулся из стороны в сторону.

– Когда закончишь в Академии, – сказала она, не оборачиваясь, – если захочешь… в Союзе тебя примут.

И прежде чем я успел ответить, она перемахнула через подоконник и исчезла.

Я несколько секунд смотрел на пустое окно. Занавеска колыхалась от лёгкого ветерка, и где‑то на улице всё ещё чирикали птицы, и жизнь шла своим чередом, будто ничего не произошло.

Медаль лежала на тумбочке. Волчья голова всё так же скалилась.

– Это было приглашение погостить? – спросил я вслух, обращаясь к потолку, – или меня только что попытались завербовать?

Петя, как обычно, промолчал. Бесполезный собеседник. Надо бы найти потолок поразговорчивее.