Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц)

– Нас взяли живыми. Связали, надели ошейники и повезли в Империю как скот.

Он залпом допил кружку и с грохотом поставил на стол.

– Засыпкин – это крыша. Вся эта операция работала под его прикрытием. Ловцы, перевозчики, покупатели – он всех знал, со всеми имел долю. А ещё у него был свой химеролог.

Сизый произнёс это слово так, будто оно обжигало ему горло.

– Химеролог?

– Специалист по… обработке, – он скривился. – Есть такие умельцы. Знают, как сломать химеру. Как выжечь волю, стереть личность, превратить в послушную куклу. После их работы от тебя остаётся только тело, которое выполняет команды. Идеальный раб – не сбежит, не взбунтуется, не пожалуется.

Меня передёрнуло. Я видел много дерьма в прошлой жизни, но это…

– Ласку продали быстро, – продолжил Сизый, и голос стал совсем глухим. – Она была… мягче. Добрее. Не такая злобная тварь, как я. Её сломали за две недели.

Он замолчал, и я видел, как ходят желваки под перьями на его челюсти.

– Какой-то барон на юге купил. Засыпкин говорил, что там хорошие условия. Что она будет жить в тепле и сытости. А я смотрел в её глаза, когда её уводили, и там уже ничего не было. Пустота. Как будто Ласку вынули, а вместо неё положили… ничего.

Он потянулся за кувшином, обнаружил, что тот пустой, и отшвырнул в сторону с такой злостью, что тот разлетелся бы на куски, если бы не был глиняным и толстостенным.

– А тебя?

– А меня оставили, – Сизый оскалился, и это была улыбка существа, которое выжило назло всему миру. – Химеролог возился со мной три месяца. Три месяца в клетке, три месяца его поганых ритуалов и зелий. Но я не сломался. Не знаю почему, может, потому что слишком злой, может, потому что тупой. Но не сломался.

Он постучал когтем по ошейнику.

– В итоге они решили, что я бракованный товар. Слишком много мороки, слишком мало толку. Хотели продать на рудники или просто прикончить, чтобы не возиться. А я нашёл слабое место в клетке и свалил посреди ночи.

– И вернулся в Союз?

– Вернулся, – он кивнул. – Два года собирал информацию. Два года мечтал вернуться и перегрызть глотку каждому, кто был в этом замешан. Особенно Засыпкину.

Он сжал кулаки от злости.

– Но денег не было. Связей не было. А идти в одиночку против всей этой сети – чистое самоубийство. Я пытался заработать, ввязался в дерьмовое дело и прогорел. Ну а дальше долги, кредиторы… и вот я снова на том же городе, откуда сбежал.

– А к имперским властям ты не пробовал обратиться? – спросил я. – Ну, там, донос написать, показания дать?

Сизый посмотрел на меня как на идиота.

– И что я им скажу? Слово химеры против слова уважаемого магистрата? – он фыркнул. – Да меня бы на смех подняли в лучшем случае. А в худшем – сдали бы обратно Засыпкину за вознаграждение. Вы, люди, друг другу верите охотнее, чем нам. Особенно когда речь идёт о деньгах.

Справедливо. Паршиво, но справедливо.

– Так что я два года копил злость и ждал шанса. А потом прогорел на одном деле, влез в долги, и кредиторы продали меня перекупщикам.

Он скривился.

– В Союзе за химеру дают медяки, а в Империи – золото. Выгодный бизнес, мать его. Меня перевезли через границу как тюк с тряпьём и выставили на первом же рынке.

– И этим рынком оказалось Рубежное.

– Угу. Город, где Засыпкин сидит магистратом, – Сизый хмыкнул без тени веселья. – Охренеть какое совпадение, правда? Иногда мне кажется, что у вселенной очень паршивое чувство юмора.

Он оскалился.

– Лысый сразу меня узнал и обосрался от страха, потому что я знаю слишком много. Имена, места, маршруты. Где ловят, как везут, кому продают.

Он посмотрел на меня, и в жёлтых глазах горел огонь.

– Поэтому он так хотел меня выкупить. Не для работы, а чтобы заткнуть навсегда.

Я молчал, переваривая услышанное. Потом поднял руку и подозвал служанку.

– Ещё два кувшина.

Сизый смотрел на меня с прищуром.

– И чего ты собираешься с этим делать? С информацией? Со мной?

Хороший вопрос. Правильный вопрос.

– Пока не знаю, – ответил я честно. – Но точно не собираюсь затыкать тебе рот.

– А что тогда?

Служанка принесла вино. Я налил ему и себе, сделал глоток и посмотрел в жёлтые глаза, которые всё ещё ждали подвоха.

– Для начала мы с тобой напьёмся. А завтра будем думать.

Сизый фыркнул, но взял кружку.

– Хреновый план.

– Лучший из тех, что у меня есть.

Он помолчал, потом неожиданно хмыкнул – почти по-человечески.

– Ладно. Тогда за хреновые планы!

Мы чокнулись.

Через час мы были изрядно пьяны.

Марек и Соловей вернулись к нам где-то на середине второго кувшина. Судя по довольной роже Соловья и помаде на его воротнике, знакомство со служанкой прошло успешно. Марек выглядел всё так же невозмутимо, но глаза у него подозрительно блестели, а движения стали чуть более размашистыми, чем обычно.

– … и тогда я ему говорю: «Братан, это не твоя жена, это моя лошадь!» – Соловей захохотал так, что закашлялся и едва не опрокинул кувшин. – А он стоит, глазами хлопает, и у него такая рожа, будто я ему сообщил, что сам Император помер!

– Ты эту историю уже третий раз рассказываешь, – заметил Марек.

– И что? Она каждый раз становится лучше! Это классика, капитан. А классика не стареет.

Таверна вокруг нас жила своей жизнью. За соседним столом компания купцов горланила какую-то песню, в которой рифмовались слова «кабак» и «дурак». У стойки двое мужиков спорили о чём-то так яростно, что казалось – вот-вот подерутся. Служанки сновали между столами с подносами, ловко уворачиваясь от загребущих рук подвыпивших клиентов.

Сизый сидел рядом со мной, и его колючесть постепенно таяла под воздействием вина. Он всё ещё огрызался, но уже скорее по привычке, чем всерьёз. И где-то между третьим и четвёртым кувшином его понесло.

– Слушай, братан… – он наклонился ко мне, обдав запахом вина. Глаза были мутные, а речь слегка заплеталась. – Я тебе вот что скажу…

– Ну?

– Я… я ненавижу семечки.

Я моргнул.

– Чего?

– Семечки! – Сизый ткнул в меня когтем так, будто это было самое важное заявление в истории. – Все думают, что раз я голубь, то должен жрать семечки! «Ой, птичка, хочешь семечек?» – он передразнил писклявым голосом. – А я их терпеть не могу! Они застревают в клюве, потом полдня ковыряешься, выглядишь как идиот…

– Эм… нуууу… хорошо…

– И хлеб! – он стукнул кулаком по столу, расплескав вино. – Хлеб тоже бесит! «Голуби любят хлеб!» Да кто это вообще придумал⁈ Какой-то придурок кинул голубю крошку, голубь сожрал от безысходности, и всё – теперь это традиция на века! А я мясо люблю! Нормальное, сочное, с кровью! Но нет, все лезут со своими крошками…

Соловей уже давился от смеха, уткнувшись лицом в локоть. Марек прикрыл глаза рукой, но плечи у него подозрительно тряслись.

– Ты сейчас серьёзно? – спросил я.

– Абсолютно! – Сизый снова стукнул по столу. – Это дискриминация! Притеснение! Голубофобия!

– Голубо… что?

– Фобия! Ненависть к голубям! Или страх! Или презрение! Не важно, как называется! – он махнул рукой и чуть не снёс кувшин со стола. – Важно, что вы все к нам относитесь как к летающим крысам! Думаете, мы тупые! А мы не тупые! Мы просто предпочитаем не тратить интеллект на разговоры с людьми!

– Так ты же сейчас с нами разговариваешь.

– Это потому что я пьяный! – Сизый снова ткнул в меня когтем. – Трезвый я бы тебе и слова не сказал!

– Врёшь. Ты и трезвый трещишь без умолку.

– Это другое! Это я вас оскорбляю! А сейчас я… я… – он замолчал, подбирая слово, и лицо у него стало очень сосредоточенным. – Я социализируюсь! Вот!

Соловей сполз под стол. Буквально. Я слышал, как он там хрюкает от смеха.

– Ладно, – сказал я. – Никаких семечек. Принято.

– И хлеба!

– И хлеба.

– И не называй меня птичкой!

– Договорились.

– И курицей!

– Само собой.

Сизый удовлетворённо кивнул и потянулся за кувшином. Промахнулся. Нахмурился, прицелился тщательнее и промахнулся снова. Кувшин стоял ровно там, где стоял, а его когти скребли по пустому столу сантиметрах в десяти левее.

– Он движется, – сообщил Сизый с абсолютной уверенностью. – Я вижу. Хитрая человеческая посуда.

Марек молча подвинул кувшин ему под руку. Сизый ухватил его с третьей попытки и посмотрел на капитана с подозрением.

– Я бы и сам справился.

– Конечно.

– Это просто вино на моторику влияет. У химер метаболизм другой.

– Разумеется.

– Не поддакивай мне! Ненавижу, когда поддакивают!

Он налил себе, щедро оросив стол вином, отхлебнул и уставился в кружку с видом философа, постигающего тайны бытия.

– Нормальное пойло, – изрёк он после долгой паузы. – Для человеческой бурды – вполне сносно.

– Рад, что одобряешь.

– Не льсти себе. Я не одобряю. Мне просто не противно. Это принципиально разные вещи, – он поднял коготь, акцентируя мысль. – Вот смотри. «Не противно» – это нейтрально. «Одобряю» – это позитивно. Между ними огромная пропасть. Философская, можно сказать, пропасть.

– Ты философ, оказывается?

– Я много чего оказывается, – Сизый важно кивнул и чуть не клюнул носом в стол. Выпрямился с достоинством, которое выглядело бы убедительнее, если бы он не икнул сразу после этого. – Просто не всем дано оценить глубину моей личности.

Соловей заржал так, что поперхнулся вином.

Я покачал головой и допил свою кружку. В голове приятно шумело, мир слегка покачивался, и всё казалось каким-то… правильным. Странная компания в паршивой таверне на краю империи, и мне было хорошо. Давно такого не испытывал.

И тут какой-то мужик с соседнего стола, который и так весь вечер косился в нашу сторону, наконец набрался храбрости. Или допился до нужной кондиции. Встал, покачнулся и направился к нам, расталкивая стулья.

– Эй! – он навис над столом, обдав нас запахом перегара и чеснока. – Это чё за курица тут сидит?

Время замедлилось.

Я видел, как Сизый каменеет. Как перья на загривке встают дыбом. Как сужаются жёлтые глаза.

Успел подумать: «Ну вот и всё».

– Повтори, – голос Сизого стал тихим и очень спокойным. – Повтори, что ты сказал, мешок с дерьмом.

– Курица, говорю! – мужик заржал и повернулся к своим приятелям. – Пацаны, гляньте! Курица! Настоящая! Ко-ко-ко!

И тут Сизый прыгнул.

Не встал, не замахнулся – просто был у стола, а в следующую секунду уже летел через зал, растопырив когти. Мужик даже не успел понять, что происходит. Сизый врезался в него всем весом, опрокинул на пол, и они покатились по грязным доскам, опрокидывая стулья и чужие ноги.

– Наших бьют! – заорал кто-то.

Приятели мужика повскакивали с мест. Их было четверо, все здоровые, все пьяные, все с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, когда они решают, что драка – это отличный способ завершить вечер.

Соловей перехватил первого на полпути, ушёл от размашистого удара и с хрустом впечатал его лицом в ближайший столб. Мужик сполз по дереву, оставляя на нём красную полосу.

– Давно не разминался! – радостно сообщил Соловей и развернулся ко второму.

Марек встал из-за стола так, будто его оторвали от важного дела. Никакой суеты, никакой спешки – просто поднялся, аккуратно отодвинул кружку в сторону и шагнул навстречу третьему, который уже замахивался табуреткой.

Табуретка не долетела до цели. Марек перехватил руку, вывернул, и нападавший взвыл, роняя своё импровизированное оружие. Капитан добавил локтем в челюсть – коротко, без замаха, но мужик отлетел на соседний стол, разметав чужие кружки и тарелки.

– Эй! – возмутился кто-то из пострадавших. – Ты разлил моё пиво!

И врезал Мареку сзади.

И тут таверна взорвалась. Кто-то решил отомстить за пиво, кто-то воспользовался случаем свести старые счёты, кто-то просто любил подраться по пятницам. Столы летели, кружки звенели, женщины визжали, мужики орали. Хозяин за стойкой схватился за голову и завопил что-то про стражу, но его никто не слушал.

Я уклонился от летящего в лицо кулака, поднырнул под руку и врезал локтем в солнечное сплетение. Мужик согнулся, хватая ртом воздух, и я добавил коленом в лицо. Послышался характерный хруст.

Следующий оказался умнее. Не полез напролом, а попытался достать меня табуреткой сбоку. Я отшатнулся, табуретка просвистела в сантиметре от носа и разлетелась о чью-то спину. Спина возмутилась и развернулась – здоровенный мужик с бородой лопатой. Он посмотрел на того, кто его ударил, и не стал задавать лишних вопросов. Просто врезал так, что мой несостоявшийся убийца пролетел через полтаверны и впечатался в стену.

– Спасибо! – крикнул я бородатому.

– Не за что! – он оскалился и полез в другую драку.

Рядом Соловей работал сразу с двумя, и в левой руке у него всё ещё была кружка с вином. Я даже не сразу поверил своим глазам. Он отхлебнул, уклонился от удара, врезал одному в печень, снова отхлебнул, поднырнул под размашистый хук второго и с разворота впечатал ему локоть в челюсть. И при этом не расплескал ни капли.

– Эх, молодёжь, – вздохнул он, добивая первого коленом в лицо. – Совсем драться не умеют.

Допил вино, аккуратно поставил кружку на ближайший стол и только после этого занялся третьим, который как раз подбирался со спины с табуреткой.

Тем временем Марек прижал кого-то к стене и методично обрабатывал по рёбрам. Без злости, без азарта – просто делал работу. Как будто дрова колол или картошку чистил.

– Не. Надо. Было. Лезть, – приговаривал он в такт ударам.

Но главным украшением вечера был Сизый.

Он двигался так быстро, что глаз не успевал следить. Серо-сизая молния металась между противниками, перья летели во все стороны, когти мелькали в свете масляных ламп. Тот мужик, который назвал его курицей, уже валялся под столом без сознания, а лицо у него напоминало карту неизвестного континента – сплошные красные полосы.

– Кто ещё⁈ – орал Сизый, запрыгивая на стол и обводя зал безумным взглядом. – Кто ещё хочет поговорить о курицах⁈

Один дурак попытался схватить его за ногу. Сизый взвился в воздух, крутанулся и впечатал обе ноги ему в грудь. Мужик отлетел на добрых три метра и врезался в компанию, которая до этого момента мирно пила в углу и старалась не отсвечивать.

Компания тут же перестала быть мирной.

Через минуту дрались уже все. Вся таверна превратилась в один сплошной клубок тел, кулаков и ругательств. Я потерял счёт ударам – и тем, которые наносил, и тем, которые получал. Рёбра болели, костяшки были сбиты в кровь, а в голове звенело то ли от выпитого, то ли от пропущенного удара.

Хозяин куда-то исчез в разгар веселья. Наверняка побежал за стражей, и на его месте я бы сделал то же самое.

Я как раз уклонился от очередного кулака и врезал в ответ, когда услышал снаружи топот. Много ног, много сапог, и все бьют в ногу, как ходит только строй, как ходят только солдаты.

А потом входная дверь вылетела с петель.

Не открылась и не распахнулась от удара, а именно вылетела, сорванная с креплений каким-то заклинанием, и грохнулась на пол посреди зала, подняв облако пыли и опилок. В проёме стояли имперские гвардейцы, человек пятнадцать, не меньше. Кольчуги поблёскивали в свете факелов, на нагрудниках красовался золотой грифон, мечи обнажены и готовы к делу. Позади них горели ещё факелы, и казалось, что вся улица набита солдатами.

Драка мгновенно остановилась. Кулаки застыли в воздухе, кто-то так и остался стоять с занесённой табуреткой, кто-то выронил кружку, которой собирался огреть соседа. Тишина обрушилась на таверну как ведро ледяной воды, и в этой тишине было слышно только потрескивание факелов и чьё-то тяжёлое дыхание.

Кто-то метнулся к задней двери и тут же отпрянул. Там тоже стояли гвардейцы, перекрывая выход. Кто-то юркнул под стол и затих, надеясь, что про него забудут. Несколько человек подняли руки, демонстрируя мирные намерения и пустые ладони.

Я медленно опустил кулаки и выпрямился, чувствуя, как хмель выветривается из головы с пугающей скоростью.

Командир гвардейцев шагнул вперёд. Высокий, поджарый, лет сорока на вид. Лицо как вырубленное из камня, глаза холодные и цепкие. Он обвёл взглядом зал, скользнул по разбитым столам, по стонущим телам на полу, по перепуганным лицам посетителей.

И пошёл прямо ко мне.

Не к Соловью, который стоял с разбитыми костяшками и блаженной улыбкой на роже. Не к Мареку, который замер у стены в боевой стойке. Не к Сизому, который всё ещё торчал на столе с растопыренными когтями и безумным блеском в глазах.

А ко мне.

Засыпкин. Это мог быть только Засыпкин. Лысый ублюдок не смирился с поражением и решил отыграться, а гвардейцы в провинциальных городках всегда рады помочь местному магистрату, особенно если тот платит вовремя.

Пока командир шёл ко мне через зал, я прикидывал варианты. Драка в общественном месте? Штраф и пара дней в камере, переживу. Порча имущества? Компенсация владельцу, неприятно, но не смертельно. Нанесение телесных повреждений? Уже серьёзнее, но можно отбрехаться самообороной, тем более что не мы первые начали.

Командир остановился передо мной и несколько секунд молча разглядывал, будто прикидывая, с какого конца начать.

– Это твоя химера? – он кивнул в сторону Сизого, который всё ещё торчал на столе в боевой стойке.

– Моя, – ответил я, и в голове щёлкнуло.

Неправильный вопрос. Если бы дело было в драке, он бы спросил, кто начал. Если бы в порче имущества, потребовал бы документы или позвал хозяина. Но он спросил про химеру, а значит, Засыпкин придумал что-то поинтереснее банального хулиганства.

Ну давай, лысая крыса. Удиви меня.

– Тогда ты задержан по обвинению в работорговле.

Вот же… удивил…

Глава 14
Клеймо

Я посмотрел на командира гвардейцев и попытался понять, о чём вообще речь.

В голове всё ещё шумело от выпитого. Рёбра ныли после драки, во рту стоял привкус дешёвого вина и чужой крови – кажется, кто-то заехал мне по губе в общей свалке, а я даже не заметил когда. Вокруг валялись опрокинутые столы, битая посуда хрустела под ногами, и где-то в углу кто-то тихо стонал, зажимая разбитый нос.

И посреди всего этого великолепия стоял мужик в кольчуге и обвинял меня в работорговле.

Отличный вечер, Артём. Просто превосходный. Начал с покупки химеры, продолжил пьянкой, потом подрался с половиной таверны, а теперь тебя арестовывают за преступление, о котором ты узнал десять секунд назад. Что дальше? Обвинение в государственной измене? Покушение на Императора?

– Работорговля? – повторил я медленно, давая себе время собраться с мыслями. Язык ещё слегка заплетался, но голова уже начинала проясняться. Ничто так не отрезвляет, как перспектива тюремной камеры. – Я купил должника на публичных торгах. При свидетелях. С документами и печатью. По закону.

– По закону, – согласился командир. – Если это действительно должник, а не раб с поддельными бумагами.

Говорил он спокойно, почти скучающе, и я сразу понял, с кем имею дело. Худощавый, лет сорока, с усталым лицом человека, который повидал слишком много дерьма, чтобы удивляться ещё хоть чему-то. Глаза смотрели на меня без злости, без интереса, без какого-либо выражения вообще. Так смотрят на документы, которые нужно подписать, или на стопку бумаг, которую нужно разобрать до конца смены.

Я помнил таких людей по прошлой жизни. Следователи, налоговые инспекторы, судебные приставы. Люди-функции. Им плевать, виноват ты или нет. Им плевать на справедливость, на обстоятельства, на смягчающие факторы. У них есть процедура, и они её выполняют. Шаг за шагом, пункт за пунктом, пока дело не закроется. А что будет с тобой в процессе – это твои проблемы, не их.

С такими бесполезно спорить. Бесполезно взывать к совести или здравому смыслу. Можно только играть по их правилам и надеяться, что правила сработают в твою пользу.

Командир кивнул двум гвардейцам, и те двинулись к Сизому.

Народ в таверне, который только-только начал подниматься с пола и ощупывать себя на предмет переломов, тут же рассыпался в стороны. Кто-то нырнул под ближайший стол, кто-то вжался в стену так, будто хотел просочиться сквозь неё. Один мужик, который секунду назад громко жаловался на разбитую челюсть, вдруг обнаружил, что челюсть у него в полном порядке, и вообще он тут случайно оказался, просто мимо проходил.

И я их понимал. Это ведь не городская стража, которую можно послать подальше или откупиться парой серебряных. Это, мать их, Имперская гвардия. Настоящие солдаты с настоящими полномочиями. От таких не отмахнёшься и не спрячешься.

Сизый всё ещё торчал на своём столе, взъерошенный и злой, и следил за приближающимися гвардейцами так, как бездомная кошка следит за чужой собакой. Не испуганно, нет. Скорее оценивающе. Прикидывая, успеет ли цапнуть и удрать, или лучше не связываться.

– Покажи правое крыло, – сказал командир. – Под перьями, где плечо переходит в лопатку.

И тут Сизый изменился.

Это было как щелчок выключателя. Секунду назад он был боевым, колючим, готовым огрызаться на весь мир. А в следующую мгновение что-то в нём погасло. Плечи окаменели, перья на загривке встали дыбом, но не от злости, а от чего-то другого. Чего-то, что я не сразу распознал.

От страха. Настоящего, глубокого страха, который он пытался спрятать за оскалом и грубостью.

– А тебе на хрена? – голос прозвучал резко, но я услышал в нём фальшь. – Может, тебе ещё задницу показать? Могу устроить, только предупреждаю – зрелище на любителя.

Шутка не сработала. Даже сам Сизый это понял, потому что замолчал на полуслове и уставился на командира с выражением загнанного зверя.

Командир даже не моргнул. Стоял и ждал, и в его терпении было что-то механическое, нечеловеческое. Он мог так стоять час, два, всю ночь. Ему было абсолютно всё равно.

– Покажешь сам, – сказал он всё тем же ровным голосом, – или мои ребята растянут тебя на этом столе и выдерут перья до мяса. Мне без разницы. Выбирай.

Это был не угроза, нет. Скорее просто информация: вариант А или вариант Б, третьего не дано.

Гвардейцы остановились в двух шагах от стола и замерли. Не хватались за оружие, не принимали боевых стоек. Просто стояли и ждали команды. Профессионалы, мать их. Знают своё дело.

В таверне стало очень тихо.

Я смотрел на Сизого и пытался понять, что происходит. Почему простой вопрос про крыло превратил моего разговорчивого, наглого, не затыкающегося ни на секунду голубя в эту окаменевшую статую? Что там у него такого, что он готов скорее драться с пятнадцатью вооружёнными мужиками, чем показать?

А потом Сизый сдался.

Я видел, как это произошло. Как что-то в нём сломалось, осело, опустилось. Плечи поникли, взгляд потух, и он медленно, очень медленно, будто каждое движение причиняло ему физическую боль, отвёл перья на правом плече.

И я увидел.

Там, в складке между крылом и спиной, на сероватой коже темнело что-то выжженное. Старое, давно зажившее, покрытое тонкими белёсыми шрамами. Но всё ещё отчётливо различимое даже в тусклом свете масляных ламп.

Символ. Перечёркнутый круг с какими-то завитками внутри. Размером с медную монету, грубый, явно сделанный не для красоты.

Клеймо.

Рабское клеймо.

Ну конечно… Засыпкин прекрасно знал, что оно там есть. Сам же помогал ставить – может, не лично держал раскалённое железо, но точно стоял рядом и смотрел. И пока я тут пил и дрался, он времени даром не терял. Вызвал имперскую гвардию, подготовил обвинение и разложил им по полочкам что и где искать.

Надо признать, неплохо сработано. Для провинциальной крысы – даже изящно.

– Рабское клеймо, – констатировал командир, после чего повернулся к голубю: – Процедура отмены проводилась? Справка об освобождении есть?

Сизый не ответил. Стоял на своём столе, ссутулившись, и смотрел куда-то в пол. Перья обвисли, плечи опущены. Куда делся тот наглый, острый на язык голубь, который полчаса назад орал на всю таверну и плевал в лицо обидчикам? Сейчас передо мной стоял кто-то другой. Кто-то, кого уже ломали раньше и кто сейчас чувствовал, что скоро всё повторится.

Его молчание было ответом само по себе.

– Ясно, – командир хмыкнул, и в этом звуке не было ни злорадства, ни сочувствия. – Значит, перед нами раб, проданный под видом должника. А это уже работорговля.

Работорговля. Статья, за которую в Империи дают от пяти до пятнадцати лет каторги. Или пожизненное, если докажут систематичность.

– Так что тут два варианта, – командир снова повернулся ко мне. – Либо ты знал про клеймо и сознательно купил раба. Либо не знал, и тебя обманули. В первом случае ты преступник, во втором – просто обманутый гражданин. Но в обоих случаях тебе придётся пройти с нами.

Охренеть какой выбор. Признай, что ты преступник, или признай, что ты лох.

Я посмотрел на Сизого.

Голубь стоял на столе ссутулившись и впервые за всё время не смотрел мне в глаза. Куда делась вся его бравада? Все эти «я вас всех ненавижу» и «любого покупателя прикончу»? Передо мной стоял кто-то совсем другой. Не боевой, острый на язык засранец, а потерянное существо, которое ждёт очередного удара.

– Братан, я… – он запнулся, сглотнул. Когти скребли по столешнице, оставляя белые полосы на тёмном дереве. – Я правда не знал, что так выйдет. Думал, про это все забыли давно. Оно же старое совсем, я сам уже забыл, что оно там есть…

Он говорил быстро, сбивчиво, проглатывая окончания слов. И смотрел на меня так, будто заранее знал, что сейчас услышит. «Пошёл к чёрту, пернатый, выкручивайся сам». Или «из-за тебя, тварь, меня теперь посадят». Или просто молчание и отведённый взгляд, который скажет больше любых слов.

Потому что так было всегда. Люди всегда его бросали, предавали, продавали. Так с чего бы этому разу быть другим?

– Разберёмся, – сказал я.

Одно слово. Короткое и простое. Но Сизый замер так, будто я ему врезал. Несколько секунд просто смотрел на меня, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то, чему он сам, похоже, не знал названия. Недоверие. Растерянность. И где-то там, глубоко – надежда.

Я не собирался его бросать. Не здесь, не сейчас, не после того, что он мне рассказал.

– Ладно, хватит, – бросил командир. В голосе скользнуло раздражение. Душевные сцены явно не входили в его планы на вечер. – Наговорились. Двое берут его, остальные забирают птицу.

Два гвардейца шагнули ко мне, а ещё четверо двинулись к Сизому, обходя стол с разных сторон. Двигались молча, не торопясь, держа дистанцию – профессионалы, сразу видно. Не лезут напролом, не дают повода для сопротивления, просто сужают круг, пока не останется места для манёвра.

Ну что ж, значит, будем проводить черту.

Есть такой момент в любой заварушке, когда нужно решить: отступаешь ты или идёшь до конца. Я такие моменты видел сотни раз в прошлой жизни. На ринге, в зале, на улице. И давно понял одну простую вещь: если начал пятиться, значит уже проиграл. Даже если потом передумаешь и полезешь в драку, внутри ты уже сломался. А со сломанным хребтом далеко не уедешь.

Отступить сейчас означало отдать Сизого. Гвардейцы увезут его к Засыпкину, и дальше что? Голубь слишком много знает о делишках лысого. А мёртвые свидетели, как известно, показаний не дают.

Я посмотрел в глаза Сизого и увидел там то, что видел сотни раз у своих учеников из детдомов. У тех, кого предавали так часто, что они перестали удивляться. «Ну вот и всё. Меня опять сдают. Чего и следовало ожидать».

До тошноты знакомая картина.

И что, Артём, ты сейчас оправдаешь его ожидания? Разведёшь руками, скажешь «извини, братан, ничего личного» и пойдёшь договариваться с лысым? Ты ведь умный мальчик, правда? А умные мальчики не лезут в драку с пятнадцатью гвардейцами из-за какого-то голубя.

Да пошло оно всё к чёрту.

– Стоять.

Я не повысил голос. Просто сказал это так, что гвардейцы остановились. Двое, которые шли ко мне, замерли на полушаге, а четверо у стола Сизого переглянулись и уставились на командира, ожидая указаний. В таверне стало так тихо, что было слышно, как где-то на улице скрипит вывеска.

– Я пойду с вами добровольно, без споров или сопротивления. Но если кто-то тронет химеру, я его убью.

Командир несколько секунд молча смотрел на меня. Потом медленно скрестил руки на груди.

– Вы хоть понимаете, что сейчас сказали, господин Морн?

– Прекрасно понимаю.

– Нас пятнадцать. Вас трое. И вы, если я правильно помню донесения, до сих пор не оправились от дуэли с бароном Корсаковым.

Любопытно. Значит, он знает, кто я такой. Либо Засыпкин просветил, либо слухи о дуэли разошлись по провинции быстрее, чем я думал. Это меняет расклад. Забрать в кутузку какого-то пьяного мелкого аристократа – одно дело. Арестовать наследника дома Морнов, который неделю назад насадил местного барона на копьё – совсем другое.

– Вас пятнадцать, я ранен, и мы все это прекрасно знаем, – я чуть развёл руками. – Только вот рядом со мной стоят двое человек, которые положат половину твоих ребят раньше, чем те успеют вытащить мечи. А с оставшимися я разберусь сам. Но начну с тебя. Это я гарантирую.

Марек сдвинулся влево, прикрывая мне спину. Молча, без вопросов, просто встал куда нужно. Соловей шагнул вправо и положил руку на меч.

Пятнадцать против троих. Звучит страшно, если не знать деталей. А детали такие: неделю назад мы с Мареком вдвоём положили отряд профессиональных бойцов Корсакова. У Соловья ранг B и двадцать пять лет боевого опыта. А гвардейцы? Обычные служаки, которые привыкли гонять пьяниц и разнимать драки в тавернах.

Не то чтобы я их не уважал. Просто расклад был не в их пользу, и командир это понимал. Я видел по его глазам, как он прикидывает шансы. Смотрит на Марека, на то, как тот стоит, как держит руку у меча. Смотрит на Соловья, который улыбается так, будто ему только что предложили бесплатную выпивку. Смотрит на своих ребят, которые явно не горят желанием умирать сегодня ночью из-за какой-то там птицы.

И ради чего им рисковать? Они ведь просто получили наводку, что какой-то аристократ купил раба под видом должника, тем самым нарушив закон. Рутинный арест, ничего особенного. Про делишки Засыпкина они ни сном ни духом, для них это обычное дело – приехали, забрали нарушителя, отвезли в участок, написали рапорт, пошли спать.

А химера никуда не денется. Магический контракт привязывает её к хозяину – дальше двадцати километров не уйдёт, хоть беги, хоть лети. Заберут меня, и птица сама притащится следом, куда ей деваться.

Так зачем устраивать бойню? Можно просто арестовать Морна и доставить в участок. Без крови, без рапортов, без объяснений начальству, почему половина отряда лежит в лазарете.

Гвардейцы это тоже понимали. Я видел, как они переглядываются между собой, как руки на рукоятях мечей чуть расслабляются, как взгляды то и дело возвращаются к командиру в ожидании приказа. Они были солдатами, а не самоубийцами. И помирать за какого-то голубя явно никто не хотел.

Сизый стоял на своём столе и смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни. Клюв приоткрылся, глаза распахнулись, а перья на загривке медленно опадали. Он явно не знал, как реагировать. Наверное, впервые кто-то был готов драться за него. Не с ним, не против него – а за него.