Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 36 страниц)

А потом медленно, очень медленно, подалась вперёд. Коснулась моей руки своей, осторожно, как трогают что‑то незнакомое. И позволила вытащить себя из клетки.

Я закинул её руку себе на плечо и повёл к выходу. Она была лёгкой, слишком лёгкой, и шла неуверенно, спотыкаясь на каждом шагу. Но шла сама. Не сопротивлялась. Не кусала и не царапала. Просто шла рядом и держалась за меня так, будто я был единственным, что не давало ей упасть.

Не подведи её, Артём. Не смей упасть. Не сейчас.

Балка надо мной застонала.

Я рванул вперёд, таща её за собой.

Не знаю, откуда взялись силы. Ноги давно отказали, лёгкие горели, а сердце колотилось так, что казалось – ещё удар, и оно просто лопнет. Но я бежал, потому что балка уже падала, и если не успею, то мы оба останемся под ней. Тащил её за руку, не оглядываясь, слыша за спиной треск и грохот.

Выскочили наружу за секунду до того, как потолок рухнул.

Волна жара ударила в спину и швырнула нас вперёд. Я упал, разворачиваясь в воздухе, чтобы принять удар на себя, и она рухнула сверху, вцепившись в мою куртку обеими руками.

Лежал и слушал грохот за спиной. Треск ломающегося дерева. Рёв огня, пожирающего то, что осталось от здания. Глухие удары падающих балок.

Потом стало тихо. Только потрескивание пламени и чьё‑то тяжёлое дыхание совсем рядом. Её дыхание.

Живая. Она живая.

– Там ещё трое, – сказал я в землю.

И попытался встать.

Не получилось. Руки подломились, едва я попытался на них опереться.

Попробовал ещё раз. Локти разъехались. Ещё раз. Ещё.

Руки дрожали так сильно, что просто не держали. Ноги вообще не слушались, лежали как чужие, как два бревна, приделанные к телу по ошибке. Тело отказало. Просто взяло и отказало, окончательно и бесповоротно, и я лежал в грязи, чувствуя, как в глазах щиплет от чего‑то горячего и солёного.

Там ещё три химеры. Ещё три. И я не могу до них добраться.

– Дайте дорогу!

Я повернул голову и увидел, как тот самый гвардеец с веснушками, которого капитан останавливал взглядом, срывает с себя плащ и бежит к мельнице.

– Стоять! – рявкнул капитан. – Это приказ!

Парень не обернулся. Даже не сбавил шаг. Просто нырнул в дым и исчез, будто приказа не существовало.

Секунда. Другая.

– Помогите ему подняться, – сказал кто‑то рядом со мной.

Чьи‑то руки подхватили меня под локти. Осторожно, почти бережно, будто боялись сломать. Я поднял голову и увидел двух гвардейцев, немолодых уже мужиков. Они смотрели на меня странно, без того равнодушия, которое было раньше.

– Давай, поднимаем, – сказал один из них напарнику. – Аккуратнее.

Ещё один гвардеец сорвался с места и побежал к мельнице. Потом ещё двое. Потом ещё трое. Они бежали молча, на ходу срывая плащи и прикрывая ими лица, и никто из них не оглянулся на капитана.

– Стоять! – капитан уже не рявкал, а орал, срывая голос. – Я сказал стоять, мать вашу! Это приказ! Вернитесь немедленно!

Никто не вернулся. Никто даже не замедлился.

Капитан стоял посреди двора с открытым ртом и смотрел, как его люди один за другим исчезают в дыму. Пламя отбрасывало оранжевые блики на его лицо, и в этом свете он выглядел старше, растеряннее. Человек, который привык отдавать приказы и привык, что их выполняют. А тут – ничего. Пустота. Будто он кричал в стену.

Челюсть у него ходила ходуном, и я видел, как он пытается что‑то сказать, подобрать слова, которые вернут ему контроль над ситуацией.

И он всё‑таки подобрал.

Такого набора ругательств я не слышал даже от портовых грузчиков. Он крыл своих людей, их матерей, отцов и всех предков до седьмого колена. Потом переключился на меня, на химер, на эту проклятую мельницу и на того идиота, который её построил. Потом досталось городскому совету, гарнизонному командованию и лично Императору, который, видимо, был виноват во всём происходящем просто по должности.

А потом он замолчал, сорвал с себя плащ и побежал следом за своими людьми.

Я смотрел, как его силуэт растворяется в дыму, и чувствовал странное. Не торжество, не злорадство. Просто усталость. Такую глубокую, что даже думать было тяжело.

Вокруг суетились люди. Те гвардейцы, что остались снаружи, те двое, что держали меня под руки, ещё кто‑то, кого я не разглядел. Голоса сливались в неразборчивый гул, и я ловил только обрывки: «…воды принеси…», «…держи её, держи…», «…куда, дурак, там же…».

Время тянулось странно. То замирало, то прыгало вперёд рывками. Вот я стою, опираясь на чужие руки. Вот уже сижу на земле, прислонившись спиной к какой‑то бочке, и не помню, как тут оказался. Вот кто‑то суёт мне в руки флягу с водой, но пальцы не слушаются, и фляга выскальзывает, расплёскивая воду по земле. Я смотрю на растекающуюся лужу и не могу заставить себя пошевелиться.

Из мельницы вынесли ещё троих.

Сначала старого пса. Седой, сгорбленный, он обмяк на руках у несущего его солдата и даже не открыл глаза. Просто висел, как тряпичная кукла, и только слабое движение груди показывало, что он ещё жив.

Потом парня‑лиса, молодого, с обожжённым боком. Он шёл сам, опираясь на плечо гвардейца, и смотрел прямо перед собой остекленевшим взглядом.

И последней – девочку. Совсем маленькую, лет семь‑восемь на вид, с круглыми ушами и длинным голым хвостом. Мышь, наверное. Или крыса, я плохо разбираюсь. Тот самый веснушчатый парень прижимал её к груди и закрывал от искр собственным телом. Она вцепилась в его куртку обеими руками и не отпускала, и он что‑то бормотал ей на ухо, тихо и успокаивающе, как бормочут маленьким детям, когда те просыпаются от кошмара.

Крыша мельницы рухнула через полминуты после того, как последний гвардеец выскочил наружу. Грохот был такой, что заложило уши, а столб искр взметнулся в небо и рассыпался там, как фейерверк. На несколько секунд стало светло, почти как днём, и я увидел лица вокруг. Усталые, закопчённые, мокрые от пота. Живые.

Все живые. И люди, и химеры. Мы успели.

Потом снова стало темно, только пламя гудело и трещало, пожирая то, что осталось от здания.

Руки лежали у меня на коленях. Я смотрел на них и не узнавал. Волдыри, кровь, содранная до мяса кожа. Обгоревшие манжеты куртки, из‑под которых виднелось что‑то красное и влажное. Это были мои руки, я это понимал, но боль была где‑то далеко, будто принадлежала кому‑то другому.

Зайчиха сидела рядом.

Она не ушла, не забилась в угол, как остальные. Не отползла подальше, не спряталась за чью‑нибудь спину. Просто сидела и смотрела на меня своими огромными тёмными глазами, в которых отражались отблески пожара.

– Всё, – сказал я ей.

Голос был чужой, будто кто‑то провёл наждаком по стеклу.

– Мы вытащили всех.

Она ничего не ответила. Придвинулась ближе и прижалась к моему плечу. Я почувствовал, как она дрожит, мелко и часто, и как её пальцы осторожно касаются моей руки, стараясь не задеть ожоги.

Капитан гвардии появился из темноты и остановился передо мной. Форма чёрная от сажи, плащ прогорел в нескольких местах, на щеке блестел свежий ожог. Он тяжело дышал, и грудь ходила ходуном, как у загнанной лошади.

Несколько секунд он просто стоял и смотрел. На меня. На зайчиху. На остальных химер, которых его люди укладывали на расстеленные плащи и поили водой. На веснушчатого парня, который всё ещё держал девочку‑мышь на руках и не собирался отпускать.

– Зачем? – спросил он наконец.

Я молчал. Не потому что не хотел отвечать, а потому что не знал, как объяснить. Там были клетки. В клетках сидели те, кто не мог выбраться сам. Я мог дойти. Вот и всё. Какое тут, к чёрту, «зачем»?

– Потому что мог, – сказал я.

Капитан потёр лицо ладонью, размазывая сажу по щекам.

– Я думал, вы, Морны, только языком молоть умеете, – сказал он. – Политика там, интриги, красивые слова на балах. А вы…

Он не договорил. Махнул рукой, развернулся и пошёл к своим людям.

Я хотел сказать что‑то в ответ. Что‑нибудь остроумное, или хотя бы просто «спасибо». Но глаза закрывались сами, и слова растворялись где‑то на полпути от мозга к языку.

Темнота подступала мягко, без боли, обволакивала со всех сторон, и сопротивляться ей не было сил. Да и не хотелось.

Последнее, что я почувствовал – тепло. Зайчиха прижималась к моему боку, и её дыхание щекотало шею, ровное и спокойное.

Живая. Они все живые.

С этой мыслью я провалился в темноту.

Глава 8
Друг Стаи

Сначала было тепло.

Не то тепло, от которого кожа лопается и воняет горелым мясом, а другое – мягкое, глубокое, которое забиралось под кожу и делало там что‑то странное. Щекотало изнутри, покалывало тысячей мелких иголок, и там, где покалывало, начинало чесаться так, что хотелось содрать с себя всё к чертям собачьим.

Я попытался пошевелить рукой, чтобы почесаться, и рука послушалась. Это было неожиданно. Последнее, что я помнил, как руки вообще отказывались работать, висели вдоль тела как два куска варёного мяса.

Открыл глаза.

Потолок.

Я начинаю подозревать, что в прошлой жизни чем‑то обидел бога потолков, и теперь он мстит. Каждый раз, когда прихожу в себя, то первым, что я вижу – это потолок. В поместье Морнов – потолок. В поместье Стрельцовой – потолок. В комнате трактира – потолок с подозрительными пятнами. Хоть бы раз очнуться, глядя на что‑нибудь другое. На море там, на горы, на красивую женщину в конце концов. Но нет. Потолок. Всегда долбанный потолок.

Этот, по крайней мере, был приличным. Белый, побелённый, с одинокой трещинкой в углу. Ни бурых пятен, ни плесени, ни балок, готовых рухнуть на голову. Солнечный луч падал наискось и высвечивал пылинки, которые лениво кружились в воздухе, и это было даже красиво. Почти идиллия.

Где‑то за окном орала ворона. Звук был таким обычным и нормальным, что я несколько секунд просто лежал и слушал.

Ворона. Солнце. Чистый потолок.

Либо я всё‑таки сдох и снова переродился в новом мире, либо меня дотащили до нормального жилья. Учитывая, в каком состоянии я отключился, первый вариант казался даже более вероятным.

В комнате пахло травами. Не теми травами, которые курят в портовых притонах, а лечебными – что‑то горьковатое, что‑то с мятой, что‑то ещё, чему я не знал названия. Запах въелся в простыни, в подушку, в сам воздух, и от него немного кружилась голова. Или это от того, что я провалялся хрен знает сколько времени.

– Лежите спокойно, – сказал кто‑то справа. – Я почти закончил.

Голос был незнакомый. Старческий, чуть скрипучий, но спокойный.

Я скосил глаза.

Старик. Лет шестьдесят с хвостиком, седая борода, лицо в морщинах. Сидел на табурете рядом с кроватью, положив руки мне на грудь. От них шло зеленоватое свечение, тусклое, как лампа с почти выгоревшим маслом, и именно оттуда расползалось это странное тепло с покалыванием.

Дежавю. После боя с Корсаковым я тоже вот так очнулся – на спине, с чьими‑то руками на груди и полным непониманием, какого чёрта происходит. Только тогда надо мной орудовал обычный лекарь, а сейчас…

Я моргнул, активируя дар.

«Герман Щукин. Маг‑целитель. Ранг В. Потолок – А (не достигнут). Эмоциональное состояние: сосредоточенность (67 %), профессиональный интерес (22 %), усталость (11 %).»

Откуда в этой дыре взялся целитель ранга В? Таких обычно расхватывают столичные госпитали или частные клиники для богатых. А тут Рубежный, край Империи, и вдруг маг, который мог бы лечить разного рода графов.

Тут одно из двух: либо Марек продал почку, либо старик чем‑то крепко провинился и его сослали на границу вместе со мной.

А ещё «профессиональный интерес» в его эмоциях настораживает. Обычно врачи так смотрят на пациентов, которые по всем правилам должны лежать в гробу, а не на кровати.

Впрочем, по сравнению с врачом, который штопал меня после Корсакова, это совсем другой уровень. Тот был хорош, но работал по старинке: иголка, нитка, бинты и «потерпите, сейчас будет неприятно». А этот просто положил руки, и раны затягиваются сами.

М – магия.

На руке у старика была печать. Зелёная, с органическими узорами, которые напоминали переплетение корней или стеблей какого‑то растения. Узор тянулся от запястья до локтя и светился в такт с его ладонями – когда свечение на груди усиливалось, печать разгоралась ярче.

Тепло усилилось. Покалывание превратилось в жжение, потом в зуд, потом снова в покалывание, и я стиснул зубы, чтобы не начать чесаться прямо посреди процедуры.

Помнится, где‑то читал, что целительская магия ускоряет естественные процессы организма. Заживление, регенерацию и всё такое. Звучит, вроде как, приятно, пока не понимаешь, что «ускоренное заживление» означает «весь зуд, который ты чувствовал бы неделю, сжатый в несколько минут».

Когда в следующий раз буду подыхать, попрошу, чтобы лечили по старинке: бинтами, мазями и тремя месяцами постельного режима. И чтобы служанки приходили каждый день обрабатывать мне раны мягкими ладошками.

И чтобы говорили нежно так, с придыханием: «Ах, молодой господин, вам же так больно, потерпите ещё немножко…». И наклонялись при этом пониже, чтобы я мог оценить всю глубину их сочувствия.

А потом одна скажет: «Господин, вам нужно расслабиться, давайте я помогу…», и полезет под одеяло проверять, всё ли там зажило как надо. А там как бы ничего и не болело.

Три месяца такого лечения – и я готов буду на новый подвиг. А может даже на два.

Но вместо этого у меня рой муравьёв под кожей и бородатый дед. И не дай бог он полезет под одеяло – голову оторву.

– Руки поднимите, – сказал старик. – Медленно. Хочу посмотреть, как там дела.

Я выполнил просьбу и несколько секунд просто смотрел на них, потому что это были не мои руки. То есть формально мои – те же пальцы, та же форма, тот же размер. Но кожа…

Розовая. Гладкая. Нежная, как у младенца. Ни волдырей, ни ожогов, ни той корки из запёкшейся крови и обугленной плоти, которую я видел в последний раз. Просто новая кожа, которая выросла взамен старой.

Я согнул пальцы. Разогнул. Сжал в кулак. Кожа натянулась и чуть заныла, но послушалась.

– Неплохо, – сказал старик, разглядывая результат своей работы. – Очень неплохо. Ткани приняли магию лучше, чем я ожидал.

– Ну хоть что‑то, – выдохнул я. – С даром не повезло, так хотя бы регенерируй как ящерица.

Старик хмыкнул, но ничего не сказал. Убрал руки с моей груди, и свечение погасло. Сразу стало холоднее, и я только сейчас понял, насколько привык к этому теплу за те несколько минут, что был в сознании.

– Господин Ковальски, – сказал целитель, не оборачиваясь. – Воды ему дай. И не ту дрянь, которую вы пьёте, а нормальную, из кувшина на столе.

Я повернул голову и увидел капитана.

Выглядел он паршиво. Лицо серое, осунувшееся, под глазами такие мешки, что в них можно было бы овёс возить. Левая рука на перевязи, и двигался он осторожно, будто боялся, что от резкого движения из него что‑нибудь вывалится. Но на ногах. Живой. И в глазах всё та же упрямая злость, которую я видел ещё там, у мельницы.

– Держи, – он протянул мне кружку здоровой рукой.

Я сел, опираясь на локоть, взял кружку и выпил залпом. Вода была прохладной и чистой, и когда она потекла по горлу, я понял, что это лучшее, что я пробовал за обе свои жизни. Серьёзно. Никакое вино, никакой эль, никакие изысканные напитки с президентских приёмов не могли сравниться с этой простой водой из глиняного кувшина. Наверное, так чувствуют себя люди, которых вытащили из пустыни после недели блужданий.

– Ещё.

Марек молча забрал кружку, налил снова и вернул. Я выпил и эту, уже медленнее. Горло наконец отпустило, и голос перестал звучать как предсмертное карканье.

– Сколько я провалялся?

– Полтора дня, – Марек сел на стул у кровати, двигаясь так, будто каждое движение стоило ему отдельного усилия. – Ты отключился там, у мельницы. Мы думали… – он запнулся и махнул здоровой рукой. – Неважно. Гвардейцы одолжили телегу и довезли тебя сюда.

Полтора дня. Неплохо так. В прошлой жизни я как‑то проспал двое суток после особенно удачной вечеринки, но там был алкоголь, музыка и минимум две девушки, имена которых я так и не вспомнил. А тут горящая мельница, два десятка трупов и ледяной шип в боку. Разные виды веселья, но организм реагирует похоже.

– Как там наши?

– Соловей второй день рассказывает всем, кто готов слушать, что если бы его взяли, то вы бы управились за полчаса и без единой царапины. А так – позорище, два десятка каких‑то оборванцев завалили с трудом, чуть сами не сдохли, и вообще куда катится это поколение воинов.

– А Сизый?

– О, Сизый теперь местная звезда. Ходит за Соловьём и на каждую его историю выдаёт свою: как он в одиночку вырубил первого охранника на мельнице. Ты бы это слышал. Сначала там был один удар, потом появился уклон от ножа, теперь уже какой‑то хитрый финт с отвлечением. К ужину он, наверное, дойдёт до того, как голыми руками задушил троих магов.

Я фыркнул.

– Мира?

– Пришла в себя через пару часов после боя. Она где‑то здесь, кстати, я её видел утром.

Значит, все живы. Все, кто пошёл со мной на эту безумную вылазку, вернулись обратно. Кто‑то помятый, кто‑то продырявленный, но ни одного трупа с нашей стороны.

Я откинулся на подушку. Снова этот чёртов потолок с трещинкой. Мы с ним уже как старые знакомые. Может, имя ему дать? Потолочий Потолкович. Или просто Петя.

За окном снова заорала ворона, и солнечный луч сместился, теперь падая прямо мне на лицо. Пришлось отвернуться.

Тем временем старик собирал свои причиндалы в потёртую кожаную сумку. Склянки, мешочки с травами, какие‑то металлические штуки, назначение которых я предпочитал не знать. Одна выглядела как помесь щипцов с ножницами, и я искренне надеялся, что она не побывала внутри меня, пока я валялся в отключке.

Целитель возился с застёжкой, но я заметил, как он то и дело поглядывает в мою сторону. Быстро так, искоса, будто изучает что‑то, чего не может понять.

– Ладно, я сдаюсь, – сказал я. – Что не так? У меня рога выросли, пока я спал? Или третий глаз на лбу? Скажите сразу, морально я уже готов к чему угодно.

Старик хмыкнул и отложил сумку в сторону.

– Знаете, молодой господин, я ведь начинал полевым лекарем в Восточной кампании, когда вы ещё под стол пешком ходили. Потом был госпиталь в столице, потом частная практика. Повидал всякого – и боевых магов, которых разрывало собственными заклинаниями, и тех, кто попадал под огонь вражеских пиромантов, и что остаётся от человека после встречи с взбесившейся химерой ранга Страж.

– А у вас была очень насыщенная жизнь…

– Это я к тому, что удивить меня сложно. Но когда вас приволокли сюда посреди ночи, я на секунду подумал, что кто‑то перепутал адрес. Что им нужен гробовщик, а не целитель. Потому что‑то, что лежало на этой кровати, по всем законам медицины и здравого смысла должно было быть трупом.

– А оно взяло и задышало. Какая неловкость.

Старик проигнорировал мой комментарий и начал загибать пальцы.

– Ожоги третьей степени на обеих руках и груди – это раз. Мышцы порваны в трёх местах – это два. Бок пробит насквозь, причём как при этом уцелела печень, я до сих пор не понимаю – это три. Сухожилия на левой руке держались на честном слове – четыре. Лёгкие забиты дымом и копотью так, будто вы решили их законопатить на зиму – пять. И общее истощение организма, будто вас неделю морили голодом и заставляли бегать без отдыха – шесть. Шесть причин, по которым вы должны были умереть. И это только те, что я нашёл за первые десять минут осмотра.

Он растопырил ладонь, демонстрируя все загнутые пальцы, и посмотрел на меня с выражением человека, который ждёт объяснений.

– Да уж… – согласился я. – Денёк вышел так себе.

– Вам бы всё шутить. А я за тридцать два года видел здоровых, крепких мужиков, которые ложились от половины этого списка. Просто закрывали глаза и больше не открывали, потому что тело решало, что с него хватит. Вы же сидите тут, разговариваете и, судя по всему, собираетесь встать и куда‑то пойти.

– Ну, просто лежать и помирать от ран кажется мне скучным вариантом.

Старик покачал головой и почесал бороду.

– Знаете, что я думаю, молодой человек? Я думаю, что у вас есть ангел‑хранитель. И что этот ангел‑хранитель либо очень вас любит, либо очень над вами издевается. Потому что засунуть человека в горящее здание, потом вытащить, потом засунуть обратно, потом снова вытащить – и так шесть раз подряд – это, знаете ли, не забота. Это какой‑то извращённый эксперимент.

– Может, ему было интересно, сколько заходов я выдержу, прежде чем рассыплюсь.

– Тогда передайте ему от меня при случае, что он редкостный мудак.

Я чуть не подавился. От деда с профессорской бородой такого не ожидаешь.

– Обязательно передам, – пообещал я, откашлявшись. – При первой же встрече.

– Вот и славно, – он подхватил сумку и направился к двери, но у порога остановился. – Пару дней не нагружайте руки, кожа новая, нежная. Пейте больше воды. И постарайтесь больше не лезть в горящие здания, я хороший целитель, но не чудотворец.

– Постараюсь.

– Ага, – он хмыкнул. – Все так говорят. А потом я их снова штопаю.

– Сколько я должен?

– Уже оплачено. Та пятнистая девица позаботилась, – он кивнул куда‑то в сторону. – Щедро заплатила, надо сказать. Хотя, учитывая, сколько работы вы мне задали, можно было бы запросить и побольше.

Дверь закрылась, и в комнате стало тихо. Только ворона за окном всё никак не могла угомониться.

Я посмотрел на Марека.

– Что с химерами?

– Все восемнадцать живы. Капитан гвардейцев лично проследил, чтобы им оказались полную помощь.

– Крюков?

– В городской тюрьме. Гвардейцы забрали его на допрос сразу после того, как всё закончилось. Засыпкина тоже взяли.

– Документы?

Марек помолчал, и по его лицу я понял, что сейчас будет что‑то интересное.

– В целости. Твой братец пытался до них добраться, пока ты валялся без сознания.

– И как, преуспел?

– Он очень старался, – Марек чуть заметно улыбнулся. – Но я старался сильнее.

Я представил себе эту картину: Феликс, злой как чёрт после нашей драки, пытается прорваться к бумагам. А на его пути Марек с рукой на перевязи и взглядом, от которого нормальные люди предпочитают отойти в сторону.

– До мечей дошло?

– Почти. Но потом он вспомнил, кто учил его половине тех приёмов, которыми он собирался меня достать, и как‑то сразу передумал.

– Разумно с его стороны.

– Я тоже так подумал.

Документы на месте, химеры живы, Крюков в тюрьме. Для ночи, которая началась в вонючем подвале и закончилась горящей мельницей, результат вышел очень даже неплохой.

– Где Мира? – спросил я.

Марек открыл рот, чтобы ответить, но тут за окном что‑то мелькнуло, раздался тихий шорох когтей по камню, и на подоконник мягко приземлились две ноги в запылённых сапогах. Следом появилось всё остальное: гибкое тело, пятнистый мех, жёлтые глаза, которые сразу нашли меня и остановились.

– Здесь, – сказала Мира, перешагивая через раму так непринуждённо, будто это был дверной порог, а не окно на втором этаже.

Я несколько секунд просто смотрел на неё, потом на окно, потом снова на неё. В голове крутилось сразу несколько мыслей, и ни одна из них не была «о, как мило, гостья пришла».

– Интересный способ входить в помещение, – сказал я. – Оригинальный. Свежий. Я бы даже сказал – с ветерком.

Мира отряхнула с плеча какую‑то паутину и посмотрела на меня с выражением вежливого недоумения. Дескать, а что не так?

– Ты же в курсе, что в этом здании есть дверь? – продолжил я. – Думаю, даже не одна, и уверен, что они исправно работают. Открываются, закрываются, всё как положено. Некоторые люди ими пользуются, представляешь? Заходят, выходят. Никакого лазанья по стенам, никаких прыжков с крыши. Скучно, конечно, зато соседи не пугаются.

– Пока по лестнице поднимешься, вся прислуга вопросами засыпает, – Мира пожала плечами. – А через окно – пять секунд.

– О, так это вопрос эффективности. Понял, принял. А то я уж было подумал, что у тебя аллергия на двери. Или религиозные убеждения какие‑нибудь. «Истинный путь воина лежит через форточку», что‑то в таком духе.

Марек фыркнул и тут же закашлялся, схватившись за раненый бок. Мира одарила его коротким взглядом, потом снова посмотрела на меня. В уголке её рта что‑то дрогнуло, но она удержала лицо.

– Мы на втором этаже, – не унимался я. – Это метров пять от земли, если не больше. Ты по стене забиралась или с соседней крыши прыгала? Просто интересно, для общего развития. Вдруг мне тоже когда‑нибудь понадобится экстренно проникнуть к кому‑нибудь в спальню.

– Водосточная труба, – сказала Мира. – Она крепкая, а я, в свою очередь, очень легкая.

– Водосточная труба. Конечно. Как я сам не догадался.

Она прошла к единственному стулу у стены и села, закинув ногу на ногу.

Солнечный свет из окна падал на неё сбоку, высвечивая темные пятна на золотистом меху и превращая жёлтые глаза в два кусочка тёплого янтаря. Пылинки кружились вокруг неё, и в этом освещении она выглядела почти… мягкой. Не той смертоносной химерой, которая положила три десятка людей в переулке, а просто симпатичной женщиной, которая пришла навестить знакомого.

Эту странную мысль я отложил на потом.

Марек кашлянул и начал подниматься со стула, морщась от боли в боку.

– Пойду проверю, как там Соловей, – сказал он с интонацией человека, который ищет повод уйти и не особо старается это скрыть. – Вчера он познакомился с местными ветеранами гарнизона, они засели в таверне «сравнивать шрамы», и с тех пор оттуда доносятся только песни и звон посуды.

– Со вчерашнего дня? Они что, вообще не расходились?

– Когда я заглядывал туда ночью, они как раз заказывали четвёртый бочонок и спорили, чья рана от копья была глубже. Трактирщик выглядел одновременно счастливым и напуганным.

– А сейчас?

– А сейчас утро, и судя по звукам с той улицы, они так и не расходились. И это, скажу по своему опыту, очень плохой знак. Значит, они перешли к той стадии, когда Соловей начинает рассказывать про осаду Вышгорода. После этой истории его либо качают на руках как героя, либо бьют табуретками. Зависит от того, служил ли кто‑нибудь из слушателей под генералом Красновым.

– А что не так с генералом Красновым?

– Ничего, если не считать того, что Соловей полчаса объясняет, каким он был бездарным идиотом. С подробностями, так сказать.

– Сочувствую генералу.

– Генерал умер двадцать лет назад. А вот тем, кто под ним служил и сейчас сидит за одним столом с Соловьём, я сочувствую гораздо больше.

Капитан доковылял до двери, бросил на Миру короткий взгляд, который я не смог прочитать, и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и в комнате стало очень тихо.

Мира сидела неподвижно и смотрела на меня. Я лежал на кровати и смотрел на неё. Между нами было метра три пустого пространства, но почему‑то казалось, что гораздо меньше.

– Ну, – сказал я, когда молчание начало становиться неловким. – Ты так и будешь сидеть и сверлить меня взглядом, или всё‑таки скажешь что‑нибудь? Просто если это какой‑то кошачий ритуал, то я не в курсе правил. Может, мне тоже надо молчать и смотреть? Или моргнуть три раза? Подать особый знак хвостом?

Мира не ответила сразу. Вместо этого она поднялась со стула, и я машинально отметил, как она двигается: ни одного лишнего движения, ни одного случайного звука.

Она подошла к кровати и села на край. Не в ногах, не на безопасном расстоянии, а прямо рядом, в полуметре от моего бедра. Матрас просел под её весом, и меня чуть качнуло в её сторону.

Близко. Определённо ближе, чем требовалось для светской беседы.

– Ты идиот, – тихо произнесла она.

– Оу. Мы сразу перешли к комплиментам? Даже без «привет, как себя чувствуешь, рада что не помер»?

– Ты должен был умереть.

– Это я уже слышал сегодня, – я поудобнее устроился на подушке. – От целителя. Он тоже считает, что я нарушил какой‑то фундаментальный закон мироздания, продолжая дышать. Вы случайно не коллеги? Может, учились где вместе? Просто подозрительное совпадение формулировок.

Мира проигнорировала мой сарказм. Она смотрела на меня своими жёлтыми глазами, и там, в глубине, что‑то происходило. Что‑то, от чего мне расхотелось шутить.

– Я повидала много «благородных» людей за свою жизнь, – сказала она медленно, будто каждое слово приходилось выуживать откуда‑то издалека. – Лордов в бархатных камзолах. Рыцарей в сверкающих доспехах. Магов с печатями до самых плеч. Все они любили произносить красивые речи. Про честь. Про долг. Про защиту слабых и невинных.

Она замолчала, и я видел, как дёрнулся её хвост. Коротко, резко, будто от укола.

– Но они все находили причину остановиться. Всегда. Каждый раз. «Слишком опасно». «Слишком много риска». «Мы сделали всё, что могли». Благородство – отличная штука, пока за него не приходится платить. А когда приходится счёт, когда нужно отдать что‑то своё, кровь там или здоровье, все эти прекрасные люди вдруг вспоминают о важных делах в другом месте.

– Ну, в их защиту скажу, что важные дела действительно иногда случаются…

– Но не у тебя… – перебила меня Мира.

Это прозвучало так, будто она сама не могла в это поверить. Будто я был головоломкой, которая никак не складывалась в понятную картину.

Она подалась ближе, и её рука легла мне на грудь. Пальцы коснулись новой кожи там, где ещё позавчера было месиво из ожогов и волдырей, и я почувствовал, как они подрагивают. Еле заметно, но я был достаточно близко, чтобы различить.

– Я видела тебя там, – продолжила она тихо. – Видела, как ты падал и вставал. Падал и вставал. Снова и снова. Когда ноги уже не держали. Когда руки висели как плети. Когда любой нормальный человек давно лежал бы в грязи и благодарил богов, что ещё жив. А ты поднимался и шёл обратно. В огонь. За ними.

Её пальцы очертили линию одного из шрамов. Того, что тянулся от ключицы к рёбрам.

– Я не понимаю тебя, – сказала она, и в голосе было что‑то похожее на растерянность. – Пытаюсь и не могу. Ты не укладываешься ни в одну схему, которую я знаю.

Я мог бы сказать что‑нибудь умное. Объяснить свои мотивы, разложить по полочкам, завернуть в красивые слова про долг и справедливость. Наверняка получилось бы убедительно. Может, я даже сам бы поверил.

Но не хотелось. По крайней мере, не сейчас.

– Может, и не надо понимать, – сказал я. – Может, некоторые вещи нужно принять и всё?

Она смотрела на меня долго, не мигая. Зрачки расширились, почти съев радужку, и я заметил, что её дыхание изменилось. Стало чаще, глубже.

Так, Артём. Ты нормальный человек. И тебя совершенно точно не должна привлекать женщина, которая технически является большой кошкой. Это как минимум странно, как максимум – повод для неловкого разговора с будущим психологом. Если в этом мире есть психологи. А если нет, то придётся разбираться с этим самому, что ещё хуже.

И тут я услышал звук.

Сначала я решил, что показалось – может, муха где‑то жужжит, или водопроводные трубы гудят, или у соседей кот застрял в форточке и теперь жалуется на судьбу. Но звук шёл не снаружи и не из труб. Он шёл от неё, откуда‑то из груди, низкий и вибрирующий, на самой грани слышимости.