Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

Глава 7
Пока могу идти

Я перехватил меч поудобнее и встал лицом к двери.

Снаружи нарастал топот копыт. Сначала далёкий, глухой, потом всё ближе и громче, пока земля под ногами не начала мелко вздрагивать от ударов. Много лошадей, не меньше десятка, и шли они не рысью, а галопом. Кто‑то очень торопился сюда добраться.

Топот оборвался у самых стен мельницы. Лошади всхрапывали и переступали, сбруя звенела, кто‑то выкрикнул короткую команду. Потом застучали сапоги по утоптанной земле, и я услышал, как люди расходятся в стороны, окружая здание. Лязгнул металл о металл, кто‑то что‑то негромко спросил, ему коротко ответили. Никакой суеты, никаких криков и беготни. Каждый знал своё место и молча его занимал.

Так работают профессионалы. Либо гвардия, либо наёмники из тех, что стоят как чугунный мост.

Зарево пожара наверняка было видно из города за милю, а уж всплески боевой магии точно засекли дежурные на стенах. Удивительно, что они добрались сюда только сейчас. Хотя какая разница, главный вопрос был в другом: это подкрепление для местного химеролога прибыло или же городской патруль решил поучаствовать в веселье?

Феликс встал рядом. Я видел краем глаза, как он пытался выдавить из себя хоть искру. Пальцы дрожали, пот катился по лбу, а печать на запястье еле тлела. Пустой. Мы оба были пустые. Марек где‑то в амбаре с дыркой в боку, Мира и Сизый валялись без сознания. Если снаружи враги, то придется драться – вариантов нет. Но расклад был паршивый, и мы оба это понимали.

В этот момент потолок над головой треснул.

Сначала тихо, еле слышно. Потом громче, протяжнее. Что‑то большое и тяжёлое двигалось там, наверху, и потолок трещал под этой тяжестью. Балка медленно отделялась от перекрытия, гвозди выходили из дерева со скрежетом, один за другим. Я успел подумать только одно: сейчас эта махина грохнется прямо на меня.

Тело среагировало раньше, чем голова. Рывок влево, и балка грохнулась туда, где я стоял мгновение назад. Пол вздрогнул от удара, меня качнуло, в воздух взлетели угли и щепки. Несколько попали на плечо, кожу сразу обожгло, и запахло палёным. Куртка начала тлеть.

Я машинально отряхнулся, сбивая искры ладонью, и посмотрел на стену у входа в коридор.

Тот самый коридор. С железной дверью в конце. С клетками от пола до потолка, в три ряда. С двумя десятками химер, которые заперты на замки и не могут даже встать в полный рост.

Ноги понесли меня вперёд раньше, чем голова успела возразить. К огню, к дыму, к той самой двери.

– Какого хрена? – голос Феликса ударил в спину. – Артём, ты куда?

Я не ответил, так как на это не было времени.

Коридор встретил стеной жара. Поворот, ещё несколько шагов, и воздух стал таким горячим, что обжигал горло при каждом вдохе. Кожу на лице стянуло, глаза заслезились, и я почти ослеп на несколько секунд, пока пытался проморгаться.

Дым тянулся под потолком серой полосой и с каждой секундой опускался ниже, сантиметр за сантиметром. Я пригнулся, и побежал дальше, стараясь держать голову как можно ниже.

Три минуты. Может, четыре. Потом дым опустится до пола, и здесь будет нечем дышать.

Железная дверь обожгла ладонь, когда я толкнул её плечом. Боль была резкой, и я почувствовал, как на коже вздуваются волдыри. Но дверь поддалась, и я ввалился внутрь.

Клетки тянулись рядами вдоль стен. Ржавые прутья, облупившаяся краска, засохшее дерьмо в углах. Вонь стояла такая, что перебивала даже дым. И в каждой клетке кто‑то сидел.

Кто‑то смотрел на меня. Кто‑то не смотрел, уставившись в стену. Кто‑то раскачивался взад‑вперёд. Кто‑то лежал, свернувшись в комок, и не шевелился. Разные существа, разных видов, разных возрастов. Но глаза у всех были одинаковые.

Пустые.

Я видел такое один раз. Давно, в прошлой жизни. Старик в хосписе, за неделю до смерти. Он уже не разговаривал, не реагировал, просто лежал и смотрел в потолок. Врачи говорили, что он ещё здесь, но я видел по глазам, что нет. Он ушёл куда‑то, откуда не возвращаются.

У этих химер были такие же глаза. Их ломали. Долго и тщательно, день за днём. Ломали, пока внутри не осталось ничего.

Ладно, с этим разберёмся потом. Сначала надо вытащить их отсюда.

Та самая девочка‑лисица сидела в первой клетке справа от входа. Рыжая шерсть свалялась в колтуны, местами вылезла клоками и обнажила розовую кожу с расчёсами и болячками. Тонкая рубашка не скрывала торчащие рёбра. Она поджала колени к груди и смотрела в одну точку перед собой.

Дым полз к ней по полу, тянулся между прутьями и подбирался ближе, но она даже голову не повернула.

Тяжёлый ржавый замок висел на толстой дужке. Я врезал по нему рукоятью меча, и боль прострелила запястье до самого локтя, аж зубы заныли. Замок качнулся и звякнул, но не поддался. Врезал ещё раз, потом ещё. Рука уже онемела, но какая к чёрту разница. На четвёртом ударе дужка лопнула, замок упал на пол, и дверца со скрипом отошла в сторону.

Лисица не шевельнулась.

Я присел на корточки, стараясь оказаться на уровне её глаз. Вблизи она выглядела ещё хуже: ключицы выпирали так, что казались острыми, а её взгляд проходил сквозь меня, будто я был стеклянным.

– Эй, ты слышишь меня? Надо убираться отсюда.

Но ничего. Даже ухом не повела.

Я шагнул в клетку, наклонился и поднял её на руки. Она не сопротивлялась и не помогала, просто обмякла как тряпичная кукла. Голова откинулась назад, руки безвольно повисли. Весила она почти ничего, одни кости под свалявшейся шерстью. Сколько её здесь держали? Месяц? Год?

За спиной послышались шаги. Феликс возился с соседней клеткой и пытался сбить замок камнем. Я бы даже удивился, если бы было время удивляться.

В клетке сидел здоровый волк с мощными лапами, которые могли бы переломить человеку хребет одним ударом. Серая шерсть потускнела и свалялась, но мышцы под ней всё ещё угадывались, и в другое время это было бы опасное существо.

Но сейчас он забился в угол и скулил, прижав уши к голове и поджав хвост так, что тот почти прилип к животу. Когда дверца открылась, он не рванулся наружу, а вжался в стену ещё сильнее, будто хотел просочиться сквозь неё и исчезнуть.

– Вылезай, – Феликс смотрел на него и явно не понимал, что делать. – Ну? Горит же всё! Шевелись, тупая скотина!

Волк заскулил громче и жалобнее. Взрослый хищник скулил как побитый щенок и боялся выйти из открытой клетки, потому что его научили бояться. Научили, что любое движение означает боль, что лучше сидеть тихо, что свобода это ловушка, за которую потом накажут.

– Тащи его, – крикнул я. – Сам не пойдёт.

Феликс выругался, полез внутрь и вытащил волка за шкирку. Тот сразу обмяк и перестал скулить, только часто задышал. Братец взвалил его на плечо, покачнулся от веса, но устоял.

Мы двинулись к выходу.

Остальные клетки остались за спиной, и я старался не думать о тех, кого мы не успели вытащить. О существах, которые сейчас смотрели нам вслед пустыми глазами и не понимали, что скоро задохнутся. А может, и понимали, но им было уже всё равно.

Мы прошли амбар почти бегом, лавируя между телами и перевёрнутыми ящиками. Под ногами хлюпало, и я старался не смотреть вниз. Жар толкал в спину, дерево трещало за нами, и где‑то наверху стонали балки, готовые вот‑вот рухнуть.

Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый, и я только сейчас понял, как сильно горели лёгкие. Закашлялся, согнувшись пополам, и едва не выронил лисицу. Она даже не дёрнулась.

Вокруг горели факелы, и люди в форме имперской гвардии смотрели на нас так, будто мы выползли из преисподней. Что, в общем‑то, было недалеко от истины. Их было человек пятнадцать, все при оружии, и все стояли в одинаковых позах с руками на мечах и расставленными ногами. Ни суеты, ни лишних движений, каждый на своём месте.

Похоже они приехали на пожар и срабатывание боевой магии, а тут два молодых придурка вываливаются из огня с химерами на руках.

Марек сидел у стены и прижимал к боку тряпку, насквозь пропитанную кровью, но глаза у него были ясные, и когда он меня увидел, в них мелькнуло что‑то похожее на облегчение. Мира и Сизый лежали рядом, оба без сознания.

Я опустился на колено и осторожно положил лисицу на землю. Она не шевельнулась и просто лежала на спине, глядя в небо пустыми глазами.

Капитан гвардейцев подошёл ближе. Немолодой мужик лет под пятьдесят, с сединой на висках и обветренным лицом. Он посмотрел сначала на лисицу, потом на волка, которого Феликс опустил рядом, потом на меня.

– Кто такие?

– Артём Морн. Это мой брат Феликс.

Капитан чуть вздрогнул, когда услышал фамилию. Выпрямился, расправил плечи, и взгляд его стал внимательнее. Морны. Один из двенадцати великих домов. Это вам не купеческие сынки и не мелкие дворянчики, тут надо думать, прежде чем рот открывать.

– Господа, – он слегка склонил голову. – Чем могу помочь?

– Там внутри ещё химеры, – я кивнул на мельницу. – В клетках. Сами не выберутся.

Капитан повернул голову и посмотрел на здание. Огонь уже добрался до второго этажа, окна светились оранжевым, языки пламени лизали крышу, и чёрный дым поднимался в ночное небо. Крыша просела с одной стороны, и балки торчали наружу.

– Сколько их там?

– Полтора десятка. Может, больше.

Он помолчал несколько секунд и посмотрел на своих людей. Молодые, старые, разные лица. Все живые. Все смотрели на него и ждали приказа.

– Прошу прощения, но я… не могу.

Я думал, что ослышался.

– Что?

– Я не могу отправить своих ребят в это пекло, – он говорил ровно, но в голосе появилась жёсткость. – Не буду рисковать ими ради того, чтобы вытащить каких‑то… кхм… химер.

– Капитан, – я шагнул к нему ближе и посмотрел прямо в глаза. – Ты понимаешь, с кем разговариваешь? Там внутри горят живые существа. Прямо сейчас. И ты мне говоришь «нет»?

Он не отвёл взгляд и не попятился. Просто стоял и смотрел на меня, и в его глазах не было ни страха, ни злости.

– Я всё понимаю, господин Морн. И я готов ответить за своё решение перед кем угодно. Хоть перед вашим отцом, хоть перед самим Императором. Но своих людей в это здание я не пошлю. Оно рухнет с минуты на минуту, и я не собираюсь хоронить парней ради того, чтобы вытащить из огня пару десятков животных.

– Это не животные, а разумные существа!

– Для меня это не имеет значения.

Он сказал это спокойно и просто, без вызова и без извинений. Кто‑то из гвардейцев за его спиной негромко хмыкнул. Кто‑то отвёл глаза в сторону. Никто не возразил своему командиру, и никто даже рта не открыл.

Я оглядел их лица и понял, что они все думают так же. Пятнадцать здоровых мужиков стояли и смотрели, как горит здание с живыми существами внутри, и ни одному из них даже в голову не пришло, что можно поступить иначе. Химеры для них были не людьми, а чем‑то вроде мебели или скота. Жалко, конечно, когда горит, но не настолько, чтобы рисковать собственной шкурой.

Что‑то горячее поднялось у меня в груди. Не праведный гнев и не благородное возмущение, а просто злость. Тупая и тяжёлая. На этих людей, которые стояли и смотрели. На этот мир, где всё так устроено. На капитана, который был по‑своему прав и от этого бесило ещё сильнее.

Всю жизнь я вбивал в чужие головы одну простую истину: если ты рядом, ты отвечаешь. Не кто‑то другой. Не власти. Не судьба, а только ТЫ!

А сейчас я стоял и тратил время на слова, пока там, внутри, задыхались те, кого мы не успели вытащить.

Хватит.

Я развернулся и пошёл к мельнице.

– Эй! – голос Феликса ударил в спину. – Ты куда опять?

Я не ответил, потому что отвечать было нечего. Жар бил в лицо, и с каждым шагом становилось только хуже. Рана в боку пульсировала тупой болью, ноги гудели от усталости, а голова была как в вате – мысли ворочались медленно, будто кто‑то залил туда кисель.

Умное решение, Артём, ничего не скажешь. Полезть в пожар второй раз за ночь, после того как тебя всю ночь резали, жгли и били. Без защиты, без малейшего намёка на план. Тело и так еле держалось, а я решил добавить ему ещё немного весёлых впечатлений. Полный, законченный дурак.

Но ноги продолжали нести меня вперёд, потому что где‑то там, за стеной огня и дыма, в клетках сидели те, кого мы не успели вытащить. И если я сейчас остановлюсь, развернусь и уйду – то просто не смогу с этим жить.

Дверь амбара была открыта, и изнутри клубился дым, чёрный и густой. Он вываливался наружу и тянулся ко мне, будто живой, будто хотел затащить обратно в ту мясорубку, из которой я только что выбрался.

– Господин, стойте! – голос капитана гвардейцев догнал меня у самого входа. – Там же…

Дым проглотил меня, и голоса остались снаружи.

Внутри стало ещё хуже.

Дым ударил в лицо как мокрая тряпка, забивая глаза и ноздри, и я сделал вдох чисто на рефлексе, потому что лёгкие требовали воздуха. Горло обожгло так, будто я глотнул кипятка прямо из чайника. Закашлялся, согнулся пополам и несколько секунд просто стоял, упершись ладонью в стену и пытаясь продышаться.

Стена была горячей. Не тёплой, не «чуть нагретой солнцем», а горячей, как сковородка на огне, и я почувствовал, как кожа на ладони начинает припекаться. Надо бы отдёрнуть руку, подумал я отстранённо. Но ноги подкосились, и пришлось опереться сильнее, чтобы не рухнуть мордой в угли.

Огонь уже добрался до дальней стены и теперь пожирал сухое дерево с жадным треском, будто изголодавшийся зверь, которому наконец бросили мясо. Балки над головой стонали, и этот звук пробирал до костей, низкий и протяжный, как стон умирающего. Я знал, что они скоро не выдержат. Пять минут, может десять, и всё это добро рухнет мне на голову, и на этом героическая история Артёма Морна закончится очень… негероически.

Клетки. Где чёртовы клетки?

Я двинулся вперёд, вытянув руку и ощупывая воздух перед собой, как слепой в незнакомой комнате. Глаза слезились так, что я почти ничего не видел, только размытые пятна оранжевого и серого, которые плясали и смешивались в какую‑то адскую кашу. Жар бил слева, значит, туда точно не надо. Справа было чуть прохладнее, градусов на пятьдесят, наверное, и я повернул туда, спотыкаясь о какие‑то обломки.

Нога провалилась сквозь прогоревшую доску, и я рухнул на колено. Боль прострелила от лодыжки до бедра, острая и злая, будто кто‑то воткнул мне в ногу раскалённый прут. Выругался сквозь зубы, выдирая ногу из дыры и чувствуя, как края доски обдирают кожу. Штанина затлела, и пришлось сбивать огонь голой ладонью, той самой, которая и так уже была в волдырях.

Встал. Стиснул зубы. Пошёл дальше.

Первую клетку я нашёл на ощупь. Пальцы обожгло о металлические прутья, которые нагрелись докрасна, но я не отдёрнул руку, а нащупал засов и дёрнул. Ржавое железо не поддалось, будто приварилось намертво. Дёрнул сильнее, вкладывая в рывок всё, что осталось от моих и без того скромных сил. Засов сдвинулся со скрежетом, от которого заныли зубы, и дверца клетки со скрипом отошла в сторону.

Внутри сидела птица.

Та самая, которую я видел раньше, с обрубками вместо крыльев. Она скорчилась в углу клетки, поджав под себя тощие ноги, и смотрела на меня круглыми глазами, в которых плясали оранжевые отражения пламени. Взрослая химера, ростом мне по плечо, но сейчас она казалась меньше, потому что съёжилась так, будто хотела исчезнуть, вжаться в стену и перестать существовать.

Перья торчали в разные стороны, грязные и свалявшиеся, а там, где когда‑то были крылья, остались только культи, криво зажившие и покрытые розовыми рубцами. Кто‑то отрезал ей крылья. Не сломал, не покалечил случайно, а именно отрезал, аккуратно и намеренно, чтобы она больше никогда не смогла улететь.

Сволочи. Какие же, мать его, сволочи.

– Давай, – прохрипел я, протягивая к ней руку. – Вылезай. Надо идти.

Она не двинулась. Просто сидела и смотрела сквозь меня, будто я был стеклянным. Будто меня вообще не существовало, а за открытой дверцей была не свобода, а очередная ловушка.

– Слышишь меня? Здание горит. Ещё пара минут, и мы оба тут зажаримся.

Ничего. Никакой реакции.

Ладно. Будем делать по‑плохому.

Я протиснулся в клетку, обдирая плечи о прутья и шипя сквозь зубы, схватил её за руку и потянул к выходу. Она вдруг забилась, заколотила культями по воздуху, разинула клюв в беззвучном крике и вцепилась когтями в моё предплечье. Боль была резкой, как от ножа, и я почувствовал, как когти входят в мясо и как по руке течёт горячее.

Но не отпустил. Просто стиснул зубы и потащил её наружу.

– Тише, – сказал я, перехватывая её поудобнее. – Тише. Я не они.

Она продолжала вырываться, но уже слабее, и я поволок её к выходу, закинув её руку себе на плечо. Идти с такой ношей было почти невозможно, ноги подкашивались, и в какой‑то момент я просто упал на колени. Выбор был простой: ползти или лежать и ждать, пока потолок рухнет.

Ползти было больно. Дым опустился ниже, и единственный воздух, которым ещё можно было дышать, остался у самого пола, в узкой полоске между досками и серой пеленой. Я полз на четвереньках, прижимая птицу одной рукой и упираясь другой в горячие доски. Колени горели. Ладонь горела. Лёгкие горели. В какой‑то момент мне показалось, что я горю весь, изнутри и снаружи, и что граница между мной и огнём куда‑то исчезла.

Впереди показался серый свет. Выход. Ещё немного.

Я выполз наружу и несколько секунд просто лежал лицом в грязи, хватая ртом воздух и чувствуя, как тело сотрясается от кашля. Грязь была холодной и мокрой, и это было самое прекрасное ощущение в моей жизни. В обеих жизнях.

Потом поднялся на колени и помог птице опуститься рядом с лисицей. Та сразу отползла в сторону и замерла, уставившись в землю стеклянным взглядом.

Гвардейцы стояли полукругом и смотрели на меня. Пятнадцать человек, все здоровые, все при оружии, все в чистой форме без единого пятнышка сажи. Факелы в руках, мечи на поясах, кони за спиной переступают с ноги на ногу. И ни один не двинулся с места.

Я поднялся на ноги. Колени дрожали, и пришлось расставить ноги пошире, чтобы не упасть. Руки тряслись. В горле першило так, будто я наглотался битого стекла. Но это было неважно.

– Там ещё семеро, – сказал я.

Никто не ответил. Капитан смотрел на меня с каменным лицом, его люди переглядывались между собой, и в этих взглядах читалось одно: псих, что с него взять.

Ладно. Не хотите – не надо. Я справлюсь сам.

Развернулся и пошёл обратно.

На этот раз было ещё тяжелее.

Дым стал гуще, плотнее, и я продвигался почти вслепую, ощупывая стену обожжённой ладонью и считая шаги. Семь до угла. Поворот. Ещё двенадцать до ряда клеток. Я повторял эти числа про себя как мантру, цеплялся за них, потому что если остановиться и подумать о том, что делаю, то ноги откажутся идти.

Семь. Поворот. Двенадцать.

Не думать. Просто идти. Шаг за шагом.

Лёгкие отказывались работать. Каждый вдох давался с хрипом и свистом, будто внутри что‑то порвалось и теперь болталось, мешая воздуху проходить. Кашель накатывал волнами, сгибал пополам, и несколько раз я просто останавливался, упершись рукой в стену и пережидая, пока отпустит. Перед глазами плыли чёрные пятна, и я не сразу понимал, это дым или уже сознание начинает отключаться.

Неважно. Семеро. Там ещё семеро.

Клетка. Внутри кто‑то, свернувшийся в тугой клубок. Комок серой шерсти, прижавшийся к дальней стенке. Не шевелился, и на секунду я подумал, что опоздал.

Рванул засов, обжигая пальцы о раскалённый металл, и осторожно протянул руку внутрь. Коснулся тёплого меха, и клубок дрогнул. Под тонкой шкуркой билось сердце, часто‑часто, загнанно, как у зверя в капкане.

Живой. Ещё живой.

Это был мальчишка. Молодой, может, лет десять‑двенадцать в человеческом пересчёте. Какой‑то кошачий вид, серая шерсть, треугольные уши. Он был лёгким, слишком лёгким для своего роста, и когда я вытащил его из клетки, то почувствовал под ладонями каждый позвонок, каждое ребро. Его морили голодом. Долго и методично, пока от него не остались одни кости, обтянутые кожей и мехом.

– Держись, – сказал я, взваливая его на плечо. – Почти выбрались.

Он не ответил. Может, не слышал. Может, не мог. Может, уже был не здесь.

Путь наружу показался длиннее. Ноги заплетались, подворачивались на каждом шагу, и дым стал таким густым, что я не видел собственных рук. Дважды врезался в стену, плечом, потом лбом, и во второй раз чуть не выронил мальчишку. Упал на колени, и несколько секунд просто стоял так, пытаясь заставить себя подняться.

Давай, Артём. Давай, тварь ты упрямая. Ты сможешь. Ты должен.

Поднялся. Пошёл дальше. Одна нога перед другой. Не думать. Просто идти.

Снаружи мир качнулся и поплыл, будто я смотрел на него сквозь воду. Опустил мальчишку рядом с остальными, и пришлось схватиться за косяк двери, чтобы не рухнуть следом. Голова кружилась так, что земля и небо менялись местами.

Марек смотрел на меня. Он успел подняться, опираясь на стену, и лицо у него было серым от копоти и боли, но глаза оставались ясными. И в этих глазах было что‑то, чего я раньше там не видел. Не жалость. Не страх. Что‑то другое, чему я не знал названия.

– Артём, – сказал он тихо, и голос у него был странный, севший. – Хватит. Ты себя убьёшь.

Я посмотрел на него. Потом на мельницу, из окон которой валил густой чёрный дым. Потом снова на него.

– Ещё шестеро, – сказал я.

И пошёл обратно.

За спиной кто‑то из гвардейцев негромко выругался. Кто‑то другой сказал что‑то, слов я не разобрал, но тон был странный. Не насмешливый. Не презрительный. Какой‑то другой.

Мне было плевать. Шестеро. Там ещё шестеро, и я вытащу их всех, даже если сдохну в процессе.

Следующий заход я уже плохо помню.

Помню жар, который бил в лицо так, что кожа стягивалась и трескалась. Помню дым, который забивался в горло и не давал дышать, густой и едкий, будто я пытался вдохнуть горячую смолу. Помню, как полз вдоль стены, потому что идти уже не мог, и как обдирал колени о горящие доски, и как почти не чувствовал боли, потому что тело уже устало болеть.

Не останавливаться. Не думать. Просто ползти.

Клетка. Внутри кошка, молодая, моего возраста или чуть старше. Рыжая шерсть, острые уши, жёлтые глаза, полные такого ужаса, что смотреть в них было физически больно. Она вцепилась в прутья и не отпускала, шипела и плевалась, скалила клыки, и когда я попытался её вытащить, полоснула когтями по плечу так, что я почувствовал, как они входят в мясо и скребут по кости.

Боль была яркой и чистой, белой вспышкой перед глазами, и на секунду я просто замер, вцепившись в прутья и пережидая, пока схлынет. Потом разжал её пальцы один за другим, методично и терпеливо, как разжимают хватку утопающего. Она сопротивлялась, рвала мне куртку и грудь под ней, и шипела что‑то, может, ругательства, а может, мольбы, но я не слушал. Просто тащил её к выходу, и плевать на когти, плевать на кровь.

Ты выберешься. Мы оба выберемся. Я тебя не брошу.

Обратно я полз медленнее. Руки подламывались при каждом движении, и несколько раз я просто падал лицом в доски и лежал, уткнувшись лбом в горячее дерево и пытаясь собрать силы для следующего рывка. Кошка хрипела рядом, уже не сопротивляясь, и это было плохо, это значило, что она наглоталась дыма и скоро отключится.

Давай, Артём. Ещё немного. Ещё чуть‑чуть. Ты уже почти у выхода. Не смей подыхать, слышишь? Не смей.

Серый свет. Воздух. Холод.

Снаружи я упал на колени и долго не мог подняться. Тело просто отказало, как механизм, у которого кончился завод. Кошка выскользнула из моих рук и отползла в сторону, забившись под какой‑то обломок. Шипела оттуда, тихо и хрипло, но мне было плевать. Главное, что она снаружи. Главное, что дышит.

Феликс стоял в нескольких шагах и смотрел на меня. Лицо у него было странное, будто он видел что‑то, чего не понимал. Что‑то, что не укладывалось в его картину мира, где всё измерялось выгодой и политическими раскладами. Что‑то, для чего у него не было готового ответа.

– Зачем? – спросил он тихо.

Я не ответил. У меня не было сил на ответы. Да и что бы я сказал? Что там, внутри, умирают те, кого я могу спасти? Он бы не понял. Для него это были просто химеры. Животные с претензией на интеллект.

Поднялся на ноги, покачнулся и едва не упал снова. Один из гвардейцев, молодой парень с веснушками на носу, дёрнулся вперёд, будто хотел подхватить меня под локоть. Капитан остановил его одним взглядом, коротким и жёстким, и парень замер на полушаге, опустив глаза.

Я посмотрел на капитана. На его обветренное лицо с сединой на висках. На глаза, в которых не было ни злости, ни презрения. Только непонимание. Тупое, искреннее непонимание человека, который смотрит на сумасшедшего и не может взять в толк, зачем тот делает то, что делает.

– Там ещё… – прохрипел я. – Остались ещё…

И пошёл обратно.

Этот заход был худшим.

Я полз вдоль стены, уже не считая шаги, потому что считать не осталось сил. Руки были в волдырях, кожа на ладонях лопнула и сочилась чем‑то липким, оставляя тёмные следы на досках. Каждое движение отдавалось болью во всём теле, тупой, ноющей, бесконечной. Где‑то справа что‑то грохнуло и посыпалось, часть перекрытия обрушилась, и меня обдало волной жара, такой сильной, что на секунду я решил – всё, это конец.

Но это был не конец. Ещё нет.

Немного. Ещё немного, Артём. Двигайся.

Клетка. Внутри волк, молодой, может, лет четырнадцать‑пятнадцать. Серая шерсть, вытянутая морда, уши прижаты к голове. Он забился в угол и скулил, тихо и жалобно, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Этот звук пробивался даже сквозь треск огня и грохот падающих балок, и от него что‑то сжималось в груди.

Я рванул засов. Руки тряслись так сильно, что пришлось промахнуться несколько раз, прежде чем пальцы наконец сомкнулись на горячем металле. Дверца со скрипом отошла в сторону. Волк попятился, вжался в дальнюю стенку и оскалил зубы, глядя на меня глазами затравленного зверя.

– Давай, – прохрипел я, протягивая к нему руку. – Надо выбираться. Пошли.

Он не двинулся. Только сильнее вжался в угол и зарычал, низко и хрипло. Боялся. Боялся меня больше, чем огня вокруг. Его так долго били и ломали, что любая протянутая рука означала только боль.

Времени на уговоры не было. Балки над головой трещали всё громче.

Я схватил его за руку и потащил из клетки. Он рванулся, вцепился зубами мне в предплечье и сжал челюсти так, что я почувствовал, как клыки входят в мясо. Но я не отпустил.

– Кусай сколько хочешь, – процедил я сквозь зубы, продолжая тащить его к выходу. – Хоть руку отгрызи. Но мы выбираемся отсюда. Оба.

Боли не было. Вообще никакой, только тупое давление и отстранённое понимание, что это должно болеть, но почему‑то не болит.

Плохой знак. Тело отключает боль, когда её становится слишком много. Когда ресурс на исходе и организм начинает экономить на всём.

Неважно. Потом разберёмся. Сейчас – наружу.

Вытащил его из клетки, перехватил поудобнее и потащил к выходу. Он всё ещё не отпускал мою руку, но хотя бы перестал сопротивляться, обмяк и позволил себя тащить.

Балка надо мной застонала. Протяжно, низко, как умирающее животное. Я поднял голову и увидел, как она отделяется от перекрытия, медленно, почти торжественно, будто у меня было время полюбоваться.

Рванулся в сторону. Балка грохнулась в полуметре от меня, подняв фонтан искр и обломков. Что‑то горячее ударило в лицо, и я почувствовал запах палёного, не понимая, волосы это или кожа.

Дальше. Ещё немного. Не останавливаться.

Снаружи я вывалился из дыма и рухнул на землю, выпустив волка. Тот сразу отполз в сторону, всё ещё скуля, и забился куда‑то в темноту. Я слышал его хриплое дыхание, но не видел, и сил повернуть голову не было.

Лежал лицом в грязи и не мог пошевелиться. Мышцы не слушались, глаза закрывались сами, и темнота подступала со всех сторон, мягкая и тёплая, обещая покой.

Нет. Не сейчас. Там ещё четверо.

– Он сдохнет, – голос Феликса донёсся откуда‑то сверху, глухой и странно далёкий. – Посмотри на него. Он просто сдохнет там, и всё.

Пауза. Потом голос Марека, тихий и севший:

– Я знаю.

– Вы! – я слышал, как Феликс развернулся к гвардейцам. – Вы, пятнадцать здоровых мужиков! Остановите его! Или пойдите с ним, помогите ему, сделайте хоть что‑нибудь!

Тишина. Никто не двинулся с места.

– Это приказ! Я наследник дома Морнов, и я приказываю вам…

– Мы не подчиняемся дому Морнов, – голос капитана гвардейцев был ровным и холодным. – Мы подчиняемся гарнизонному командованию. И я уже сказал: своих людей в это пекло я не отправлю.

– Да вы… вы просто…

Феликс захлебнулся словами. Я слышал его тяжёлое дыхание, слышал, как он пытается подобрать ругательство, достаточно сильное для момента, и не может.

Знаешь, братец, а ты, оказывается, не совсем конченый. Кто бы мог подумать.

Я упёрся руками в землю и попытался подняться. Руки подломились, и я снова ткнулся лицом в холодную грязь. Попробовал ещё раз. Локти разъехались в стороны. Ещё раз. И ещё.

На пятой попытке получилось встать на колени.

Поднял голову и встретился взглядом с Мареком.

Он стоял, привалившись к стене, и было видно, чего ему стоило подняться на ноги. Лицо серое, почти белое под слоем копоти. Повязка на боку насквозь пропиталась кровью, тёмной и густой, и новые пятна расползались по рубахе. Его качало, и он держался за стену так, будто без неё немедленно рухнет.

Но глаза были ясными. И в этих глазах я увидел что‑то, чего никогда раньше там не видел. Не страх. Не жалость. Не попытку остановить.

Уважение. Безмолвное, глубокое уважение человека, который понимает. Который сам когда‑то шёл до конца, когда тело уже отказало, а воля ещё нет. Который знает, что это значит, и не станет мешать.

Он чуть заметно кивнул. Один раз, коротко.

Иди. Делай что должен.

– Ещё… – сказал я. – ещё четверо…

Встал на ноги. Покачнулся. Чуть не упал и… пошёл обратно.

Следующий заход я шёл как во сне.

Ноги двигались сами, будто принадлежали кому‑то другому. Тело было чужим, далёким, отделённым от меня какой‑то невидимой стеной. И боль тоже была далёкой, будто я смотрел на неё со стороны, как зритель в театре. Где‑то там болело. Где‑то там горело. Но это было неважно, потому что там, впереди, была клетка.

Ещё одна клетка. Ещё одна жизнь.

Девушка. Молодая, может, чуть младше меня. Длинные уши, прижатые к голове, серый мех, большие тёмные глаза. Зайчиха. Она сидела в углу клетки, обхватив колени руками, и смотрела на меня, не мигая. И в этих глазах было что‑то, чего не было у других. Не пустота. Не животный ужас. Что‑то живое. Что‑то, что ещё не сломалось до конца, несмотря на всё, что с ней делали.

Она видела меня. По‑настоящему видела, а не смотрела сквозь, как остальные.

Я открыл клетку. Протянул руку.

Она вздрогнула и отшатнулась, вжавшись в дальнюю стенку.

– Пожалуйста, – сказал я.

Слово вышло хриплым и корявым, больше похожим на карканье, чем на человеческую речь. Но она услышала. Посмотрела на мою протянутую ладонь, на моё лицо, чёрное от копоти и крови. Несколько секунд просто смотрела, будто пыталась понять, что я такое и зачем я здесь.