Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)

Я обернулся.

Бурый готовил что‑то серьёзное. Руки у него были по локоть в земле, которая пульсировала и светилась фиолетовым, а вокруг пол вспучился буграми. Я видел, как под досками движется что‑то большое, что‑то тяжёлое, и мне очень не хотелось узнавать, что именно он там выращивает.

Марек дрался с четвёртым магом у дальней стены. Лязг стали, вспышки магии, чьи‑то крики. Справится, наверное, но точно не сейчас и не вовремя.

– Феликс, – сказал я, – можешь его остановить?

– Пытаюсь.

Братец вытянул обе руки, и с ладоней сорвался огненный поток. Не шар и не волна, а именно поток, непрерывный и яростный, который ударил в Бурого с такой силой, что воздух вокруг задрожал от жара. Но земляной маг просто поднял каменную стену прямо из пола, и огонь расплескался по камню, лизнул края, однако пробить не смог.

Бурый заревел что‑то нечленораздельное, и земля под моими ногами дрогнула.

Я прыгнул в сторону за секунду до того, как пол взорвался. Каменные щупальца, толстые и узловатые, вырвались из‑под досок и хлестнули по тому месту, где я только что стоял. Одно задело меня по ноге, и я покатился по полу, чудом не напоровшись на собственный меч.

Бок взорвался болью. Ледяной шип сместился от удара, и холод начал расползаться быстрее, забираясь всё ближе к сердцу.

Плохо. Очень плохо.

Феликс выдохся. Он всё ещё стоял и всё ещё держал руки вытянутыми, но огонь с его ладоней теперь сочился жалкими язычками вместо потока. Резерв кончился, и даже зелье оказалось не бесконечным.

Бурый это заметил.

Земляной маг ухмыльнулся, и каменная стена перед ним рассыпалась в пыль. Он шагнул вперёд, глядя прямо на Феликса, и земля под его ногами вспучилась волной, которая покатилась к моему брату, ломая доски и выворачивая их острыми краями наружу.

Феликс попытался отступить, но споткнулся о какой‑то обломок и упал на спину. Волна была уже в трёх шагах от него, и из неё лезли каменные шипы, десятки шипов, которые тянулись к нему как голодные пальцы.

Братец поднял руки, пытаясь выжать из себя хоть что‑то, но с ладоней сорвались только жалкие искры, которые погасли, не долетев до цели. Глаза у него были круглые, и впервые за всё время, что я его знал, в них читался настоящий страх. Не показной, не наигранный, а тот первобытный ужас, который приходит, когда понимаешь, что сейчас умрёшь и ничего не можешь с этим сделать.

Я резко рванул вперед. Два шага, три, и я врезался в Феликса плечом, сбивая его с линии атаки. Мы покатились по полу, а каменные шипы прошли там, где он только что лежал, с такой силой пробив доски, что щепки разлетелись во все стороны.

Один шип распорол мне спину, от лопатки до поясницы. Неглубоко, но больно, и я почувствовал, как по коже потекло горячее.

Бурый заревел от ярости. Он уже готовил следующий удар, и земля вокруг него ходила ходуном, а под досками собиралось что‑то огромное, что‑то, после чего от нас обоих останется только мокрое пятно.

И в этот момент Марек появился у него за спиной.

Капитан двигался как тень, бесшумно и неотвратимо. Его противник валялся у дальней стены, и поза тела не оставляла сомнений в исходе того поединка. А теперь Марек был здесь, прямо за спиной Бурого, и его меч уже шёл вперёд.

Земляной маг почувствовал опасность. Дёрнулся, начал оборачиваться, поднял руку для защиты.

Не успел.

Меч Марека вошёл ему в шею сбоку и вышел с другой стороны. Чисто, быстро, как на учениях. Голова Бурого запрокинулась под неестественным углом, тело постояло ещё секунду, словно не понимая, что уже мертво, а потом рухнуло на пол. Недоделанное заклинание рассеялось, оставив после себя только вспаханные доски и кучу каменных обломков.

В амбаре наступила тишина.

Я лежал на полу рядом с Феликсом, и всё тело болело так, будто меня пропустили через мясорубку. Бок горел от ледяного шипа, спина горела от каменного, а рёбра ныли после удара того первого мага. Полный набор, только головы не хватает для комплекта.

– Квиты, – выдохнул я, глядя в потолок.

Феликс повернул голову и посмотрел на меня. Несколько секунд он молчал, и я видел, как на его лице сменяются выражения: удивление, потом что‑то похожее на благодарность, а потом привычная холодная маска вернулась на место.

– Не думай, что это что‑то меняет, – сказал он.

– И не думаю.

Я поднялся на ноги, игнорируя боль, и протянул ему руку. Он посмотрел на неё, потом на меня, и на секунду мне показалось, что он откажется. Но потом он взялся за мою ладонь и позволил себя поднять.

Я стоял, привалившись к столбу, и пытался отдышаться, а ледяной шип в боку напоминал о себе с каждым вдохом. Пять магов со свежими резервами лежали на полу, и все пятеро были мертвы.

Марек подошёл, окинул взглядом два тела рядом со мной, потом посмотрел на меня. Ничего не сказал, просто кивнул, коротко и серьёзно, как равному.

Феликс переводил взгляд с трупов на меня и обратно, будто пытался сложить два и два и получал пять. В его картине мира старший брат был неудачником, который едва держит меч, а тут два тела и техника, которую за месяц не освоишь.

– Где ты так научился? – спросил он, и в голосе было больше подозрения, чем восхищения.

– В прошлой жизни, – ответил я честно.

Он решил, что я шучу, и больше не спрашивал.

Марек вытер меч о куртку ближайшего трупа и огляделся.

– Где Крюков?

Хороший вопрос. Я посмотрел туда, где последний раз видел химеролога, и обнаружил пустое место. Только примятая солома и какие‑то бумаги, которые он, видимо, выронил, когда драпал.

Умный ублюдок. Пока мы тут геройски умирали, он тихонько отполз в сторонку и свалил по‑английски. То есть по‑испански, так как в этом мире никакой Англии нет. Зато прибалты есть. Эти, походу, в любой реальности выживут.

Крюков обнаружился у двери в глубь здания. Он уже почти добрался до неё, уже тянулся к ручке, и на лице у него было выражение крысы, которая видит дыру в стене и понимает, что корабль тонет. Ещё секунда, и он исчезнет в темноте коридора, а потом ищи его по всей мельнице.

Я рванулся к нему, и тело немедленно напомнило, что оно со мной категорически не согласно. Бок полыхнул болью от ледяного шипа, спина заныла от каменной царапины, рёбра отозвались тупой пульсацией. Полный набор ощущений для человека, которому давно пора лежать и стонать, а не бегать за всякими уродами в белых халатах.

Но Крюков был нужен живым. Без него вся эта ночь теряла смысл.

Три шага. Химеролог услышал мои шаги и обернулся, глаза у него стали круглыми, рот открылся то ли для крика, то ли для какого‑то заклинания, если он вообще умел колдовать.

Я не стал выяснять. Просто врезал ему рукоятью меча по виску, вложив в удар всю накопившуюся за эту ночь злость.

Химеролог даже не вскрикнул, просто закатил глаза и обмяк, а из кармана его халата выкатился тот самый свисток и покатился по доскам, поблёскивая в свете ламп.

Я наклонился и поднял его, морщась от боли в боку. Приручатель. Редчайшая дрянь, за которую даже в этом захолустье могут устроить показательную казнь. Такие штуки лучше держать подальше от чужих глаз, так что я сунул его за пояс и прикрыл курткой.

А потом посмотрел на ледяной шип, который всё ещё торчал у меня из бока, и понял, что откладывать больше нельзя. Холод расползался по рёбрам с каждым ударом сердца, и левая рука уже начала неметь.

– Марек, – позвал я, и голос прозвучал хрипло, будто я не говорил, а каркал. – Нужна помощь. Эту хрень надо вытащить.

Капитан подошёл и присел рядом.

– Глубоко вошёл, – констатировал он. – Держись.

– За что?

– За что хочешь. Будет больно.

Он не соврал. Когда Марек взялся за шип и потянул, мир на секунду побелел, а потом взорвался такой болью, что я чуть не откусил себе язык. Что‑то хрустнуло, что‑то хлюпнуло, и ледяная дрянь наконец вышла из моего тела, забрав с собой, кажется, половину рёбер.

– Чисто, – сказал Марек, разглядывая окровавленный шип. – Ничего важного не задел. Повезло.

– Ага, – выдавил я, прижимая руку к ране. – Просто охренеть как повезло. Лучший день в моей жизни.

Кровь сочилась сквозь пальцы, но уже не так сильно, как я боялся. И холод отступал, медленно, неохотно, но отступал. Жить буду, хотя прямо сейчас в это верилось с трудом.

Феликс стоял в стороне и смотрел на нас, явно не понимая, как оказался в этом месте и что делать дальше. Камзол изодран, на щеке засохла чья‑то кровь, а весь его холёный столичный лоск куда‑то испарился, оставив просто уставшего парня после первой в жизни настоящей мясорубки.

Добро пожаловать в реальный мир, братец. Здесь не раздают призы за красивые позы и правильные родословные.

– А эти двое? – Феликс кивнул в сторону Миры и Сизого, которые так и лежали на полу без движения. – Они живы вообще?

Я посмотрел на них. Мира дышала ровно, но глаза были закрыты, а тело обмякло, будто из неё выдернули все кости. Сизый лежал рядом, свернувшись в комок, и перья на его загривке мелко подрагивали.

– Живы. Это от приручателя, – я похлопал себя по поясу, где лежал свисток. – Если мне не изменяет память, они придут в себя в течение часа. Может, чуть раньше, но не стоит на это рассчитывать.

Феликс нахмурился.

– Откуда ты вообще знаешь, что это за штука и как она работает?

Хороший вопрос. Жаль, что честный ответ звучал бы как бред сумасшедшего: «Понимаешь, братец, я вообще‑то душа пятидесятичетырёхлетнего мужика из другого мира, и иногда в моей голове всплывают воспоминания прошлого владельца этого тела, которые я сам не помню, откуда взялись».

– Читал где‑то, – сказал я вместо этого. – Давно. Не важно.

По лицу Феликса было видно, что он мне не поверил, но расспрашивать дальше не стал. То ли слишком устал, то ли решил отложить на потом.

– Марек, – я повернулся к капитану, который уже успел обыскать пару трупов и теперь вытирал руки о чью‑то куртку. – Присмотри за ними. Когда очнутся, объясни, что произошло, и держи их здесь, пока мы не вернёмся.

Капитан кивнул.

– А вы куда?

– Осмотрим, что этот урод тут прятал, – я кивнул на бессознательного Крюкова, а потом на дверь в глубине амбара. – Где‑то здесь должны быть документы, записи, может, ещё что‑то полезное. И я хочу знать, сколько химер он тут держит.

Марек посмотрел на Феликса, потом на меня, и в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на сомнение. Оставлять двух наследников великого дома бродить по логову работорговцев без присмотра явно не входило в его представления о правильной охране. Но он промолчал, потому что понимал: кто‑то должен остаться с Мирой и Сизым, а кто‑то должен найти то, ради чего мы сюда пришли.

– Будьте осторожны, – сказал он наконец. – Если там ещё кто‑то остался…

– Разберёмся.

Я подобрал свой меч, который успел выронить, пока Марек ковырялся у меня в боку, и кивнул Феликсу.

– Идёшь со мной?

Братец окинул взглядом трупы вокруг, потом посмотрел на дверь в глубине амбара. На секунду в его глазах мелькнуло что‑то похожее на сомнение, но он быстро взял себя в руки и кивнул.

– Веди.

Мы подошли к двери, и я толкнул её, заглядывая внутрь. Тёмный коридор с низким потолком, тусклые лампы через каждые десять шагов, и запах, от которого сразу захотелось дышать ртом. Что‑то кислое, затхлое, с примесью чего‑то ещё, о чём я предпочёл бы не думать.

– Что там? – спросил Феликс, заглядывая мне через плечо.

– Сейчас узнаем, что этот урод прятал в глубине своей мельницы.

Коридор тянулся вглубь здания, и с каждым шагом запах становился всё хуже. К затхлости и кислятине добавилось что‑то ещё, тяжёлое и сладковатое, от чего желудок начал подкатывать к горлу. Я знал этот запах. Так пахнет в местах, где живые существа долго сидят в тесноте, в собственных испражнениях, без нормальной еды и воды.

Так пахнет страдание, если у него вообще есть запах.

Феликс шёл рядом и морщился, но молчал. То ли не хотел показывать слабость, то ли просто берёг дыхание.

Первая дверь слева оказалась железной, тяжёлой, с маленьким окошком на уровне глаз. Я заглянул внутрь и на несколько секунд просто замер, потому что мозг отказывался обрабатывать то, что видели глаза.

Клетки. От пола до потолка, в три ряда, как в каком‑нибудь курятнике на ферме. Только вместо кур там сидели химеры.

Или то, что от них осталось.

Прямо напротив окошка, в клетке размером с собачью будку, скорчилась девочка‑лисица. Рыжая шерсть свалялась в колтуны и местами вылезла клоками, обнажая розовую кожу с расчёсами и какими‑то язвами. Уши висели как тряпки, а хвост, который у здоровых лис бывает пушистым и красивым, превратился в облезлый обрубок с проплешинами. Она смотрела в стену перед собой и не моргала, и глаза у неё были такие пустые, будто внутри уже никого не осталось.

На шее у неё был ошейник. Тот самый, с ментальной дрянью, которая выжигает волю.

Ей было лет двенадцать, может тринадцать. В человеческом пересчёте, конечно, с химерами хрен разберёшь. Но она была ребёнком, это точно. Ребёнком, которого держали в клетке, пока не сломали.

Рядом с ней, в соседних клетках, сидели другие. Птица с обрубками вместо крыльев, которая тихо раскачивалась взад‑вперёд, монотонно и бессмысленно. Волк с проплешинами на боках и гноящейся раной на морде, из которой сочилось что‑то жёлтое. Что‑то мелкое и пушистое, свернувшееся в углу клетки и не подающее признаков жизни, и я не мог понять, спит оно или уже умерло.

Миски с чем‑то бурым, что, наверное, когда‑то считалось едой. Лужи в углах клеток. И запах, тот самый запах, который теперь бил в нос с такой силой, что глаза слезились.

Феликс подошёл и заглянул в окошко рядом со мной. Несколько секунд он молчал, и я видел, как меняется его лицо. Сначала недоумение, потом понимание, а потом что‑то, чего я у него раньше не видел. Не отвращение даже, а какой‑то глубинный шок, который пробивается сквозь все слои воспитания и аристократического самоконтроля.

– Это… – он сглотнул и не закончил фразу.

– Это то, чем занимается твой «полезный инструмент» Засыпкин, – сказал я. – И его друг Крюков. И все остальные, кто в этом замешан.

Феликс отвернулся от окошка. Лицо у него было бледным, а на скулах играли желваки.

– Какая мерзость, – процедил он сквозь зубы.

И это было не показное отвращение для галочки. Я видел, как у него дрогнула рука, как сжались пальцы в кулак. Что бы там ни творилось в голове у моего братца, но вот это его зацепило по‑настоящему. Может, потому что дети. Может, потому что химеры всё‑таки считались разумными существами, а не скотом. А может, он просто не ожидал увидеть такое в двух шагах от города, где всё выглядело таким цивилизованным и правильным.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь.

Запах, который через окошко казался просто неприятным, здесь ударил с такой силой, что меня чуть не вывернуло. Феликс за моей спиной сдавленно кашлянул, но тоже вошёл, хотя по его лицу было видно, чего ему это стоило.

Вблизи всё выглядело ещё хуже, чем через мутное стекло. Ржавые прутья, облупившаяся краска, засохшее дерьмо в углах клеток. И глаза. Десятки пустых глаз, которые смотрели сквозь нас, будто мы были призраками.

Я подошёл к клетке девочки‑лисицы и присел, чтобы оказаться на уровне её взгляда. Она не отреагировала. Даже зрачки не шевельнулись.

– Эй, – сказал я негромко. – Ты меня слышишь?

Ничего. Только её дыхание, ровное и механическое, как у куклы, которую завели ключиком и забыли остановить.

– Мы вернёмся за вами, – сказал я, хотя не был уверен, что она понимает хоть слово. – Слышишь? Мы вернёмся.

Феликс стоял у двери и смотрел на меня с непонятным выражением.

– Ты серьёзно?

– Что?

– Собираешься их вытаскивать?

Я выпрямился и посмотрел на него.

– А ты предлагаешь оставить их здесь?

Он открыл рот, потом закрыл. Поморщился, будто проглотил что‑то кислое.

– Это не наша проблема. Мы пришли за документами и за информацией, а не…

– Не за чем?

Феликс замолчал и окинул взглядом клетки, ряд за рядом.

– Их тут десятка два, не меньше, – сказал он. – Как мы их вытащим? На себе потащим?

Хороший вопрос. Практичный. И, что удивительно, не «зачем нам это надо», а «как это сделать».

– Здесь должны быть телеги, – сказал я. – Мельница работала как перевалочный пункт, значит, транспорт есть. Найдём документы, потом загрузим этих и отвезём в город. У Марека есть знакомые в гарнизоне, они примут.

Феликс кивнул, и я поймал себя на мысли, что братец меня сегодня удивляет уже не в первый раз.

– Идём, – я направился к выходу.

Кабинет химеролога нашёлся в конце коридора, за неприметной дверью без таблички.

Маленькая комната, заваленная бумагами, склянками и какими‑то инструментами, о назначении которых я предпочёл бы не думать. Вон та штука с крючками, например, явно предназначалась не для вязания. А та, что с зажимами и шипами… нет, лучше вообще не смотреть в ту сторону.

Стол у стены, шкаф с папками, доска с записями и схемами. Обычный рабочий кабинет обычного конторского служащего, если бы этот служащий не занимался перемалыванием живых существ в товар.

– Ты смотри здесь, – я кивнул Феликсу на шкаф. – Ищи всё, где есть печати, подписи, имена. Особенно имена.

Братец кивнул и принялся за работу, а я подошёл к столу и начал разбирать бумаги.

Маршруты. Списки имён. Даты отправки. Описания «товара» с пометками о состоянии, возрасте и цене. «Кошка, самка, 14 лет, послушная, 800 золотых». «Волк, самец, 22 года, агрессивный, требует доработки, 400 золотых». «Птица, самка, молодая, повреждено крыло, уценка».

Уценка. Они писали «уценка», будто речь шла о помятых яблоках на рынке, а не о живом существе с переломанным крылом. Вот же ублюдки…

Всё аккуратно, всё по порядку, всё разложено по полочкам. Бухгалтерия ужаса с печатями и подписями. Крюков, при всей своей мерзости, оказался педантом.

Я искал упоминание Ласки, листая страницу за страницей, но записи были только за последние полгода, а её продали три года назад. Либо старые документы хранились в другом месте, либо их уничтожили, либо я искал не там, где надо. Впрочем, эти бумаги тоже пригодятся, в них хватало имён и адресов, чтобы устроить кому‑то очень неприятную жизнь.

И тут я перевернул очередную страницу и замер.

В углу листа стоял знак. Маленький, почти незаметный, вроде водяного знака на дорогой бумаге. Стилизованная волчья голова с тремя звёздами над ней.

Я знал этот знак.

Память услужливо подкинула картинку: бал в столице, год назад или чуть больше. Алиса в платье цвета морской волны, с волосами, уложенными в какую‑то сложную конструкцию, над которой наверняка полдня трудились три служанки. Она смеялась чему‑то, что сказал её отец, а я стоял рядом и изображал заинтересованного жениха, хотя на самом деле думал о том, когда уже можно будет свалить к столу с выпивкой.

И я заметил запонку на манжете старого Волкова. Серебряную, с тем самым знаком.

Прошлый Артём спросил тогда у Алисы, что это такое, потому что надо же было о чём‑то разговаривать между танцами и притворными улыбками.

«Старый герб нашего рода», – ответила она. – «Ещё до того, как мы возвысились и получили нынешний. Отец иногда носит его на особых мероприятиях. Традиция, понимаешь?»

Я тогда кивнул и забыл об этом через минуту. Мало ли какие традиции у старых родов, у каждого свои тараканы в фамильном шкафу.

А теперь смотрел на тот же самый знак на документах работорговцев.

И ещё кое‑что. Свисток за моим поясом. Приручатель. Теперь я вспомнил, откуда про него слышал.

Алиса как‑то рассказывала про эти штуки, потому что её семья помешана на истории химерологии. Древние артефакты, запрещённые практики, всё такое. Она говорила, что приручателей осталось всего четыре на весь мир, и каждый стоит как небольшое баронство, потому что их официально уничтожили двести лет назад, а спрос никуда не делся.

Теперь один из четырёх лежал у меня за поясом, а его предыдущий владелец валялся связанный в коридоре. И на документах этого владельца красовался старый герб Волковых.

Совпадение? Может быть. А может, и нет.

Волковы. За всей этой сетью стоят Волковы. Великий дом, один из двенадцати столпов Империи, хранители западных границ и образец благородства.

Моя бывшая невеста и её чёртова семейка торгуют химерами как скотом.

Забавно. Я думал, что меня сложно удивить после всего, что случилось за последний месяц, но жизнь в очередной раз доказала, что я недооцениваю её чувство юмора. Девушка, которая год назад клялась мне в вечной любви и строила планы на нашу совместную жизнь, оказалась наследницей работорговой империи.

Хотя, если подумать, «вечная любовь» закончилась примерно через три секунды после того, как выяснилось, что мой дар – полное дерьмо. Так что, наверное, не стоит удивляться.

– Нашёл что‑нибудь? – спросил Феликс, не оборачиваясь от шкафа.

– Можно и так сказать.

Что‑то в моём голосе заставило его обернуться. Он подошёл ближе, заглядывая мне через плечо, и я показал ему лист со знаком.

– Волковы, – сказал я. – Это их старый герб.

– Ты уверен?

– Алиса сама рассказывала.

Феликс взял бумагу из моих рук и несколько секунд разглядывал знак. Лицо у него было непроницаемым, но я видел, как за этими ледяными глазами щёлкают шестерёнки, как он прикидывает расклады и просчитывает возможности. Компромат на великий дом. Доказательства причастности к работорговле. Это было золото. Политическое золото, за которое можно купить очень, очень много.

– Волковы, – повторил он задумчиво.

Я начал собирать документы со знаком, складывая их в отдельную стопку. Всё, что могло послужить доказательством, всё, что связывало этот подвал с великим домом. Счета, накладные, письма с печатями. Волковы – не Засыпкин, их голыми руками не возьмёшь. Чтобы обвинить великий дом в работорговле, нужны железные улики, свидетели, поддержка других домов. Иначе обвинитель сам окажется в могиле раньше, чем успеет открыть рот.

Но если доказательства будут достаточно весомыми…

– Это меняет всё, – сказал я, выпрямляясь со стопкой бумаг в руках. – С таким компроматом можно…

Я услышал шаги за спиной, начал поворачиваться, и тут холодная сталь упёрлась мне в горло, прямо под кадык.

– А вот на этом, братец, – сказал Феликс ровным голосом, – наши договорённости заканчиваются.