Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 36 страниц)

Она уставилась на меня так, будто я только что заявил, что небо зелёное, трава синяя, а император на самом деле переодетый гоблин.

– Ты… – голос дрогнул. – Ты издеваешься, что‑ли?

– Ни капли.

– Я могу тебя заморозить. Прямо сейчас. Одним движением.

– Можешь, – согласился я. – Но не станешь.

– Да? И почему это?

– Потому что тебе интересно.

Она открыла рот, чтобы возразить, и я продолжил, не давая ей вставить слово:

– Впервые за долгое время кто‑то не пятится от тебя в ужасе. Не бормочет извинения, глядя в пол. Не пытается сбежать, пока ты отвлеклась. Вместо этого какой‑то придурок прёт прямо на тебя, мёрзнет как собака и говорит комплименты. Признай, это как минимум необычно.

Холод вокруг нас дрогнул. Не отступил, нет, но перестал давить с прежней силой. Будто она забыла его подпитывать, отвлёкшись на мои слова.

Я проверил эмоции. Гнев просел до тридцати четырёх процентов и продолжал падать. Любопытство выросло до двадцати восьми. А ещё появилось кое‑что новое, чего не было раньше – замешательство, двенадцать процентов, и оно быстро набирало обороты.

Работает, чёрт возьми. Работает!

– Самоуверенный идиот, – процедила она, но в голосе уже не было прежней стали. Скорее растерянность, которую она пыталась прикрыть привычным презрением.

– Это да, – я позволил себе улыбнуться. – Но согласись, идиот нескучный.

– Нескучный, – повторила она, и слово прозвучало так, будто она пробовала его на вкус. – Это твоё оправдание?

– Не оправдание, а констатация факта.

Где‑то в толпе кто‑то хихикнул. Нервно, коротко, тут же оборвав себя, но звук разнёсся по площади, и я заметил, как дёрнулась бровь Серафимы. Она вдруг осознала, что весь этот разговор происходит при свидетелях. При десятках свидетелей, которые смотрят, слушают и наверняка уже сочиняют в головах историю, которую будут рассказывать в тавернах до конца недели.

«Слыхали? Ледяная Озёрова и какой‑то заезжий аристократ. Он ей про ушки, она ему про заморозить, а он стоит и лыбится как дурак. Нет, серьёзно, своими глазами видел».

Её щёки порозовели. Совсем чуть‑чуть, но на бледной коже это было заметно, как пятно краски на белом холсте. И это был не румянец от холода, потому что от холода так не краснеют.

Занятно. Ледяная криомантка умеет смущаться. Кто бы мог подумать.

– Как тебя зовут? – спросил я, меняя тему, пока она не успела снова разозлиться. – Раз уж мы так близко познакомились.

Пауза. Она смотрела на меня, и я видел, как за этими фиолетовыми глазами что‑то происходит. Какие‑то вычисления, взвешивания, попытки понять, что я за зверь и как со мной обращаться.

Потом она опустила руку. Окончательно, до конца, и воздух вокруг нас начал теплеть. Медленно, неохотно, будто зима отступала с боями, цепляясь за каждый градус. Иней на земле перестал расти и начал оседать, превращаясь в обычную воду.

– Серафима, – сказала она наконец. – Озёрова. Но ты это, вероятно, и так уже понял.

– А меня Артём Морн. Хотя ты, судя по всему, тоже в курсе.

– Сложно не быть в курсе, – она чуть склонила голову. – Ты умудрился устроить драку с городской стражей в первые пять минут после прибытия. Это своего рода талант, о котором за последнюю неделю кто только не говорит.

– Технически они первые начали.

– Технически, – она выделила это слово с лёгкой издёвкой, – ты приехал в город на карете, на крыше которой сидит говорящий голубь и оскорбляет всех подряд. Это провокация сама по себе.

– Это не голубь, а разумная химера с богатым внутренним миром.

С крыши кареты донёсся сдавленный звук, который мог быть смехом, возмущением или попыткой Сизого проглотить собственный язык от неожиданности. Я не стал оборачиваться, чтобы проверить.

И тут случилось странное.

Серафима фыркнула. Тихо, почти беззвучно, и уголок её губ дёрнулся вверх. На долю секунды, не больше, но я это заметил.

Она умела улыбаться. Или, по крайней мере, когда‑то умела, и это умение не до конца атрофировалось под слоем льда и презрения к окружающим.

– Ты странный, – сказала она.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– Я решил считать это комплиментом. Тебе всё равно, а мне приятно.

Она покачала головой. В этом жесте было что‑то почти человеческое, почти нормальное. Не ледяная криомантка, которой боится весь гарнизон, а просто девушка, которая не знает, как реагировать на происходящее. Которая привыкла к страху и презрению, а тут вдруг кто‑то ведёт себя так, будто она обычный человек. Ну, относительно обычный. С поправкой на уши и способность замораживать людей взглядом.

Повисла пауза. Не та напряжённая тишина, что была минуту назад, когда воздух звенел от холода и невысказанных угроз, а другая. Странная. Будто мы оба пытались понять, что только что произошло и куда это всё заведёт.

Я проверил её эмоции в последний раз. Гнев упал до двадцати процентов и держался там, как упрямый арьергард отступающей армии. Любопытство выросло до тридцати четырёх. Неуверенность – семнадцать. И кое‑что новенькое, чего раньше не было: смущение, одиннадцать процентов, медленно ползущее вверх.

Очень, очень интересно.

Серафима вдруг отвела взгляд. Резко, будто поймала себя на чём‑то неправильном. Сделала шаг назад, потом ещё один, и я увидел, как она собирает себя по кусочкам. Натягивает обратно маску, которая на минуту дала трещину. Расправляет плечи, поднимает подбородок, возвращает в глаза привычный холод.

И у неё почти получилось. Вот только румянец на щеках никуда не делся. И дыхание было чуть чаще, чем нужно для полного контроля.

– Значит так, Морн, – голос её снова стал холодным, но уже без прежней остроты. Как нож, который затупился о что‑то неожиданно твёрдое. – Ты устроил драку у ворот. Покалечил троих стражников. Оскорбил представительницу дворянского рода.

– Когда ты так перечисляешь, звучит очень внушительно, – я обольстительно улыбнулся. – Неплохой результат для первого дня в Сечи, согласись?

– Это не…

– Не комплимент, я знаю. Ты уже дважды это говорила. Начинаю замечать закономерность.

Она осеклась. Рот приоткрылся, закрылся, на скулах проступили красные пятна.

– Мы ещё не закончили, – сказала она, и в голосе было что‑то похожее на угрозу. Или на обещание. Или на попытку сохранить лицо, которое уже не очень‑то сохранялось.

– Я на это надеюсь, – ответил я. – Было бы обидно на этом остановиться.

Она бросила на меня последний взгляд, после чего развернулась и пошла к воротам.

Не побежала. Шла ровно, размеренно, чеканя шаг так, будто каждое движение было заранее отрепетировано. Спина прямая, голова высоко, ни намёка на смущение или поспешность. Идеальная аристократка, которая просто закончила скучный разговор и ушла по более важным делам.

Вот только я видел, как она сжимает кулаки, и как шаг, который начался размеренным, к воротам стал заметно быстрее.

Серая мантия мелькнула в проёме и исчезла за поворотом.

Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как холод окончательно отпускает. Тепло возвращалось волнами, болезненными и приятными одновременно, и пальцы на ногах начали покалывать так, будто в них воткнули сотню мелких иголок.

Кровообращение восстанавливалось, и это было больно, но в хорошем смысле. В смысле «ты ещё жив, придурок, и даже ничего не отморозил».

Хорошая новость – ампутация мне не понадобится.

Плохая новость – я, кажется, только что влип во что‑то, из чего будет сложно выбраться.

Хотя, если подумать, это тоже может быть хорошей новостью. Зависит от точки зрения.

Тем временем площадь ожила.

Не сразу, а с задержкой, как бывает после грозы, когда люди ещё несколько секунд стоят и смотрят на небо, не веря, что всё закончилось. Потом кто‑то выдохнул, кто‑то хмыкнул, и тишина лопнула, как мыльный пузырь.

– Это что сейчас было? – спросил кто‑то справа, и голос звучал так, будто человек не до конца верил собственным глазам.

– Озёрова, – ответили слева. – Она… она ушла. Просто взяла и ушла.

– Да ладно. Та самая Озёрова? Которая в прошлом году Хромому Гришке три пальца отморозила за то, что он не так посмотрел?

– Она самая.

Голоса наползали друг на друга, путались, захлёбывались. Кто‑то присвистнул, кто‑то заржал, нервно и коротко. Толпа загудела, как потревоженный улей, и в этом гуле я различал обрывки фраз: «…видал, как она покраснела?», «…а он стоит и лыбится…», «…ушки, говорит, тебе идут…», «…либо он псих, либо у него стальные яйца…».

Последнее мне понравилось. Надо будет запомнить для мемуаров.

Ко мне подошёл Петро.

Выглядел он паршиво, и это ещё мягко сказано. Рожа опухла и начала наливаться лиловым, обещая к вечеру превратиться в нечто среднее между перезрелой сливой и задницей павиана. Один глаз заплывал, нос распух и торчал на лице как варёная картофелина, а из ноздрей всё ещё сочилась кровь, которую он размазывал грязной тряпкой.

– Слышь, – он говорил гнусаво, из‑за чего слова выходили смешными и невнятными. – Ты это… ну…

Замолчал. Пожевал разбитыми губами. Сплюнул под ноги сгусток крови.

– Чего хотел? – спросил я.

Он потоптался, переступая с ноги на ногу, и почесал затылок свободной рукой. Для человека, который пару минут назад пытался раскроить мне череп топором, он выглядел на удивление смущённым.

– Ну, это. Насчёт топора. Погорячился. Бывает.

Я молча смотрел на него и ждал продолжения.

– Тут так заведено, понимаешь? – он развёл руками. – Приезжает всякий народ. Кто с понтами, кто без. Кто думает, что раз из столицы, так ему все тут в ножки кланяться должны. Надо ж как‑то понять, кто чего стоит. Ну и… проверили тебя, короче.

– Проверили, – повторил я без выражения.

– Ага. На вшивость, типа. Мы ж не собирались по‑настоящему… ну, там, калечить или чего. Так, поколотили бы немного, объяснили бы, как тут дела делаются. И успокоились. Местный обычай, можно сказать.

Занятный обычай. Интересно, много ли «проверенных» потом откапывали в канавах за городской стеной.

– И как? – спросил я. – Проверили?

– Угу, – он скривился, и непонятно было, от боли или от попытки изобразить что‑то вроде улыбки. – Руки есть. Башка варит. Не ссышь. Тут таких уважают.

Он шмыгнул разбитым носом, поморщился от боли и отбросил тряпку в пыль.

– А эта, – он понизил голос и мотнул головой в сторону ворот, туда, где скрылась Серафима. – Озёрова. Она тут три года уже. И три года все от неё шарахаются как от чумной. Серьёзно. Психованная баба, ей слово скажешь не то – и всё, стоишь как дурак, пока не оттаешь. Если оттаешь вообще.

Он посмотрел на меня, и в маленьких заплывших глазках мелькнуло что‑то похожее на уважение. Или на опаску. Или на смесь того и другого, которая в этих местах, видимо, заменяла нормальные человеческие отношения.

– А ты ей вот так, – он покрутил пальцем у виска. – Прям в лоб. Ушки, говоришь, идут. И она… она чё, реально покраснела?

– Похоже на то.

– Ну ты даёшь, – он покачал головой и тут же скривился, схватившись за висок. – Ты либо везунчик, какого свет не видывал, либо совсем отбитый на всю голову. Третьего не дано.

– Почему не дано? Может, я и то, и другое сразу.

Петро хмыкнул, постоял ещё секунду, разглядывая меня как диковинную зверушку, и побрёл к своим, бормоча что‑то под нос. Походка у него была неуверенная, и пару раз он качнулся так, будто вот‑вот упадёт.

Я проводил его взглядом и повернулся к карете.

Марек стоял у дверцы, скрестив руки на груди, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Он молчал, но молчание это было красноречивее любых слов. Молчание, которое говорило: «Наследник, я слишком стар для этого дерьма».

– Что? – спросил я невинно.

– Ничего, – он покачал головой. – Абсолютно ничего. Мы в городе меньше получаса, а вы уже успели избить троих стражников, оскорбить местную знаменитость и едва не превратиться в ледяную скульптуру. Всё идёт по плану.

– У нас был план?

– Был. Въехать тихо, устроиться, осмотреться. Не привлекать внимания.

– А, этот план, – я кивнул. – Да, с ним как‑то не сложилось.

Марек открыл рот, явно собираясь сказать что‑то ещё, но тут сверху раздался голос Сизого:

– Братан! Ты как вообще⁈ Живой⁈ Я уж думал, она тебя в сосульку превратит, реально! Стою, смотрю, а ты прёшь на неё как баран на новые ворота, и она такая вся светится, и холодно становится, и я думаю – ну всё, капец Артёму, сейчас его разморозят и по кусочкам соберут…

– Сизый, – перебил я. – Я в порядке.

– Да я вижу, что в порядке! Но это ж вообще! Это ж… – он замолчал, подбирая слова, и перья на его голове встопорщились от возбуждения. – Это ж надо было додуматься! Идти на неё! Когда она вся такая! И потом про ушки! Я чуть с крыши не свалился, честное слово!

– Почему не свалился? Было бы забавно.

– Ха‑ха, очень смешно, – он обиженно нахохлился. – Я, между прочим, переживал. По‑настоящему переживал. Думал, придётся нового хозяина искать, а где таких найдёшь, которые в горящие мельницы лезут и с криомантками флиртуют?

– Я не флиртовал.

– Ага, конечно. А что это было? «Ушки тебе идут»? Это, по‑твоему, светская беседа?

Соловей спрыгнул с козел и подошёл ближе, на ходу заворачивая свой палаш обратно в промасленную тряпку.

– А ведь неплохо, молодой господин, – он ухмыльнулся в бороду. – Неплохо. Я в своё время тоже любил с огнём поиграть. Ну, не с таким буквальным, а с женским, так сказать. Была у меня одна история под Черниговом, там служила одна вдова полкового интенданта, характер – чистый порох, глаза – как угли, а…

– Соловей, – Марек поднял руку. – Не сейчас.

– Я просто хотел сказать, что понимаю. Молодость, горячая кровь, красивая девушка. Пусть даже с ушами и способностью заморозить тебе причиндалы одним взглядом. Сердцу не прикажешь.

– Это был тактический манёвр, – сказал я. – А не романтический интерес.

– Ага, – Соловей кивнул с видом человека, который слышал это объяснение тысячу раз и ни разу не поверил. – Тактический. Конечно. Именно так я и объяснял своей подруге, когда она застала меня с той вдовой в…

– Соловей!

– Молчу, молчу.

Он поднял руки в примирительном жесте и отошёл обратно к козлам, бормоча что‑то про молодёжь, которая не умеет ценить жизненный опыт старших товарищей.

Я огляделся.

Толпа понемногу рассасывалась. Люди расходились по своим делам, но я замечал, как они оглядываются, как перешёптываются, как тычут пальцами в нашу сторону. К вечеру о сегодняшнем представлении будет знать весь город. К завтрашнему утру история обрастёт такими подробностями, что я сам себя не узнаю.

Охранники у ворот старательно делали вид, что ничего не произошло. Тот, что с гнилыми зубами, вернулся в свою будку и уткнулся в какие‑то бумаги. Арбалетчик с расцарапанным лицом куда‑то исчез, наверное пошёл зализывать раны. Петро доковылял до стены и привалился к ней, держась за голову обеими руками.

– Ладно, – сказал я, поворачиваясь к карете. – Хватит развлечений. Поехали уже, пока кто‑нибудь ещё не решил проверить нас на вшивость.

Марек кивнул и открыл дверцу. Я забрался внутрь, и только сейчас почувствовал, как устал. Адреналин отпускал, оставляя после себя тяжесть в мышцах и лёгкую дрожь в руках. Пальцы всё ещё покалывало, кровообращение возвращалось к норме, и это было неприятно, как отходняк после долгой заморозки.

Карета тронулась, и я откинулся на спинку сиденья, глядя в окно.

Сечь открывалась передо мной во всей своей неприглядной красе. Узкие улочки, вымощенные кривым булыжником, по которому колёса грохотали так, что зубы стучали. Дома, низкие и приземистые, будто вросшие в землю, с маленькими окнами и толстыми дверями, обитыми железом. На каждом втором крыльце сидел кто‑то, и все провожали нашу карету взглядами.

Мы проехали мимо таверны, из которой доносился пьяный хохот. Мимо кузницы, где что‑то звенело и грохотало. Мимо скупки, у дверей которой топтались двое мрачных типов с мешками за спиной. Мимо борделя с выцветшей вывеской и красными фонарями, которые даже днём горели тусклым светом.

Люди здесь были другие. Не такие, как в столице, и не такие, как в Рубежном. Жёстче, резче, с глазами, которые смотрели оценивающе, будто прикидывали, что с тебя можно взять и чего ты стоишь. Много шрамов, много увечий, много такого, на что в приличном обществе постарались бы не смотреть.

А здесь никто не прятал. Здесь это было нормально.

– Весёлое местечко, – сказал я вслух.

– Это ещё Нижний город, – отозвался Марек. – Академия в Верхнем, за второй стеной. Там поприличнее.

– А тут, значит, неприлично?

– Тут выживают, – он пожал плечами. – Это другая категория.

Карета свернула на более широкую улицу, и впереди показалась стена. Не та, через которую мы въехали, а другая, повыше, посерьёзнее. За ней виднелись башни и крыши зданий, построенных из камня, а не из дерева. Верхний город. Академия.

Моя новая жизнь на ближайшие несколько лет.

Я посмотрел на проплывающие мимо дома, на людей, на этот странный город на краю мира, и подумал о Серафиме Озёровой. О её фиолетовых глазах. О том, как дрогнул уголок её губ, когда я сказал про ушки. О румянце на бледных щеках.

Интересная девушка. Очень интересная. С характером, с гордостью, с ледяной магией, способной заморозить человека до костей.

И что‑то мне подсказывало, что наше знакомство только начинается.

– Сизый, – позвал я, высовываясь из окна и задирая голову. – Ты там как? Держишься?

– Нормально, братан! – донеслось сверху. – Отсюда вообще красота! Видно всё! Вон там мужик блюёт в канаву, а вон там тётка бьёт мужика сковородкой, а вон там…

– Спасибо, достаточно.

– Да я просто делюсь впечатлениями! Воздушная разведка докладывает обстановку!

Марек вздохнул и закрыл глаза, откидываясь на спинку сиденья.

– Три года, – пробормотал он себе под нос. – Три года в этом месте. С этим голубем на крыше. И с вами, наследник.

– Ты справишься, капитан.

– Спасибо за веру в мои способности.

Карета подъехала к воротам Верхнего города, и я увидел охрану. Эти были другие, не чета привратным лодырям. Форма чистая, оружие начищено, взгляды внимательные и цепкие. Настоящие солдаты.

Один из них подошёл к карете, и я заметил, как его глаза скользнули по гербу на дверце. Потом по мне. Потом по крыше, где сидел Сизый и махал крылом в знак приветствия.

– Артём Морн? – спросил охранник без предисловий.

– Он самый.

– Вас ждут в Академии. Проезжайте.

Он махнул рукой, ворота начали открываться, и карета покатилась вперёд.

Добро пожаловать в новую жизнь, Артём. Посмотрим, что ты из неё сделаешь.

Глава 12
Первый взгляд на Академию

Верхний город начался сразу за воротами, и разница была заметна. Не разительна, нет. Просто заметна.

Булыжник под колёсами лежал ровнее, и карета перестала подпрыгивать на каждой второй выбоине. Теперь только на каждой пятой. Прогресс, можно сказать.

Дома здесь были каменными, а не деревянными, и это внушало какое‑то подобие уверенности. По крайней мере, если что‑то загорится, сгорит не весь квартал сразу. Два‑три этажа, узкие окна, стены потемневшие от времени и непогоды. Не роскошь, но крепко. Построено на века, причём теми, кто не был уверен, что доживёт до следующего.

Пахло здесь тоже лучше. Внизу воздух был настолько густым от навоза, перегара и гниющих отбросов, что его можно было резать ножом и продавать на развес как удобрение. Здесь хотя бы получалось дышать, не морщась.

– Тут почище, – констатировал Сизый сверху. – Почти прилично, типа.

– Почти, – согласился я.

И это «почти» было ключевым словом. Потому что при всей относительной чистоте и порядке, Верхний город всё равно выглядел как место, куда приезжают не по своей воле. Краска на ставнях облупилась и никто не торопился её обновлять. Фонарные столбы покосились. На углу дома кто‑то криво намалевал руну, то ли защитную, то ли матерную, и никто не потрудился её стереть.

Место ссылки. Можно навести порядок, можно вымостить улицы и поставить стражу на перекрёстках, но ощущение всё равно остаётся. Она въедается в стены, в воздух, в лица людей.

А люди здесь были интересные.

Не богачи и не аристократы, несмотря на каменные дома и относительный порядок. Скорее те, кто когда‑то был кем‑то, а потом что‑то пошло не так. Отставные офицеры с потухшими глазами. Торговцы, которые не смогли удержаться на плаву в нормальных городах. Маги, чьи печати едва светились на запястьях, слишком слабые для столичных гильдий.

И студенты. Много студентов в серых мантиях, которые выглядели не как будущая элита Империи, а как… ну, как я. Как те, от кого отказались семьи. Как те, кому больше некуда идти.

На нашу карету почти не смотрели. Не потому что тут привыкли к роскоши, а потому что тут все были такими же. Ещё один неудачник с гербом на дверце. Ещё один, кого сослали на край мира. Добро пожаловать в клуб, располагайся, выпивки, если что, на всех хватит.

– Весёленькое местечко, – пробормотал я.

– Бывает хуже, – Марек смотрел в окно. – Я видел гарнизоны на южной границе. Вот там было по‑настоящему паршиво. А тут хотя бы крыши не текут. Наверное.

– Это тебе просто из кареты не видно, – донеслось от Соловья с козел. – Спорим, текут?

– Не спорю. Ты выиграешь.

Мимо прошла группа студентов, четверо в одинаковых серых мантиях. Молодые, худые, настороженные. Шли тесно, поглядывая по сторонам, и какой‑то мужик с тележкой молча свернул в переулок, чтобы не пересекаться. У одного из них, высокого парня с коротко стриженными волосами, на рукаве мелькнула эмблема – чёрное пламя на сером фоне.

– Знаешь, что это за знак? – спросил я Марека.

Капитан покачал головой.

– Какой‑нибудь внутренний орден. В любой академии такого хватает.

Тот, что с нашивкой, покосился на нашу карету. Задержался на гербе, скользнул по мне, отвернулся. Всё это за пару секунд, но я успел заметить: он не просто смотрел, он запоминал.

Я тоже запомнил.

Карета свернула на подъём, и впереди показалась Академия.

Первое, что пришло в голову: кто‑то очень сильно не хотел, чтобы отсюда сбегали. Или очень сильно боялся того, что снаружи. Учитывая местоположение – скорее всего, и то, и другое.

Толстые стены из серого камня поднимались метров на пятнадцать. Камень потемнел от времени, покрылся лишайником и какими‑то бурыми подтёками. Узкие окна годились только для того, чтобы стрелять из них по приближающимся.

Я машинально насчитал четыре удобные точки для арбалетчиков, прежде чем напомнил себе, что смотрю на Академию. Место учёбы. Храм, мать его, знаний.

– Уютно, – сказал я. – Прямо чувствуется забота о студентах.

– Слышь, народ, а это тюрьма? – Сизый на крыше явно пришёл к тем же выводам.

– Академия.

– А какая разница?

– В тюрьме не берут плату за пребывание.

– А, ну тогда понятно.

По углам торчали сторожевые башни. Тяжёлые ворота, окованные железом. Решётка, которую можно опустить в случае чего. Ров… нет, рва не было. Видимо, строители решили, что это уже перебор. Или просто не успели докопать.

– Сиживал я в подобных местах, – протянул Соловей. – Правда, с другой стороны решётки и не так долго, как хотелось бы начальству.

– И как?

– Кормили паршиво. Клопы кусались. Но народ подобрался душевный, скучать не давали.

Марек молча изучал стены, и по его лицу я видел – он думает о том же, о чём и я. Только с профессиональной точки зрения.

– Этой кладке лет двести, – сказал он наконец. – Может, больше. Строили те, кто точно знал, от чего защищается.

– И от чего?

– Не хотелось бы этого знать.

Да уж. Академия на краю Мёртвых земель, куда ссылают неудобных магов и ненужных наследников. Построена как крепость, рассчитанная на осаду. Интересно, скольких студентов эти стены уберегли? И скольких не выпустили?

Впрочем, ответы я узнаю довольно скоро. Хочу я того или нет.

Карета остановилась у ворот.

Первое, что бросилось в глаза – это размер. Двор был огромным, раза в три больше, чем я ожидал. Булыжник, просевший от времени и тысяч ног, тянулся во все стороны, и между камнями пробивалась трава, которую никто не выдёргивал. То ли не успевали, то ли давно махнули рукой. Судя по высоте некоторых пучков – скорее второе.

Справа тянулась длинная конюшня, и оттуда несло навозом. Лошади фыркали за деревянными перегородками, а конюх в грязном фартуке таскал вёдра с водой, и вид у него был такой, будто он занимается этим уже лет сорок и ненавидит каждую секунду проведенную в этом месте.

Слева – колодец с журавлём, вокруг которого собралась небольшая очередь. Студенты набирали воду в глиняные кувшины, переговаривались вполголоса, косились на нашу карету. Один, тощий парень с вытянутым лицом, что‑то сказал соседу, и тот хмыкнул, не скрывая усмешки.

Ну да. Карета с графским гербом. Посреди двора Академии, куда ссылают неудачников и изгоев. Наверняка выглядит комично. Типа «смотрите, на ком мы будем упражняться в остроумие ближайшие лет… дохрена».

Пусть смотрят. Пусть смеются. Посмотрим, кто будет смеяться через месяц.

Народу во дворе было много, и все они делились на чёткие группки. Вот эти, у стены слева, в мантиях с закатанными рукавами и загорелыми лицами – явно практики, те, кто регулярно выходит за стены. Вот эти, под навесом у входа, бледные и сутулые, с книгами под мышками – теоретики, которые предпочитают изучать Мёртвые земли по учебникам. А вот эти, что кучкуются у дальней стены и поглядывают на всех с плохо скрытым презрением – местная элита, кем бы она тут ни была.

Каждая группка держалась особняком и на чужих смотрела так, как смотрят на потенциальную угрозу. Не враждебно, нет. Просто оценивающе. Кто ты, откуда, что умеешь, можно ли тебя использовать и опасно ли с тобой связываться.

Тюремные повадки. Или армейские, что в данном контексте примерно одно и то же.

У фонтана в центре двора расположилась компания девиц. И вот тут я невольно замедлил шаг.

Четыре красотки. Все в одинаковых серых мантиях, но каждая умудрилась переделать форму так, чтобы выглядеть хоть чуточку, но иначе. Одна ушила талию так, что ткань обтягивала фигуру как вторая кожа, и при каждом движении становилось понятно, что под мантией только легкие шорты и рубашка. Другая закатала рукава до локтей и расстегнула ворот на три пуговицы, демонстрируя ключицы и намёк на то, что ниже. Третья, невысокая брюнетка с короткой стрижкой, сидела на бортике фонтана в позе, которая в приличном обществе называлась бы «вызывающей», а здесь, видимо, считалась нормой.

Но больше всего внимания притягивала четвёртая. Рыжая, с копной огненных волос, рассыпавшихся по плечам. Веснушки на носу и щеках, зелёные глаза, губы изогнуты в той особой полуулыбке, которая говорит: «Я знаю, что ты смотришь, и мне это нравится». Она сидела на краю фонтана, закинув ногу на ногу, и курила что‑то самокрутное, выпуская дым ленивыми колечками.

Определённо не тихие девочки из пансиона благородных девиц. Это было видно сразу, и это было… правильно, пожалуй. Такие мне всегда нравились больше.

В прошлой жизни я провёл достаточно времени в спортивных барах, на соревнованиях и в компаниях, где женщины не изображали из себя фарфоровых кукол. Они пили пиво, ругались матом, могли дать в морду, если ситуация требовала, и говорили то, что думали, без десяти слоёв политесов и намёков. С ними было просто. С ними было честно.

А столичные аристократки, которых я повидал за месяц в этом теле, вызывали только одно желание – сбежать подальше и не возвращаться. А по дороге ещё и раз сто перекреститься. Чисто на всякий случай.

Рыжая поймала мой взгляд. Не отвела глаза, не смутилась – наоборот, ухмыльнулась шире и что‑то сказала подругам, не поворачивая головы. Те посмотрели в мою сторону и заржали. Громко, не скрываясь, с тем особым весельем, которое бывает, когда женщины обсуждают мужчину и знают, что он это понимает.

Интересно, что именно она сказала. Хотя нет, не так уж интересно. Наверняка что‑то про «свежее мясо» или «смотрите, какой хорошенький». Женский юмор в таких ситуациях обычно предсказуем.

– О, местный цветник, – Сизый приземлился на борт кареты, и его когти скрежетнули по дереву. – Симпатичные. Особенно та, рыжая, с сигаретой. Прям огонь‑девка.

– Сизый… – вздохнул я, – ты вообще помнишь, что ты – голубь?

– И чё? – он повернул ко мне голову, и в жёлтых глазах плескалось искреннее недоумение. – Любоваться‑то можно. Это бесплатно. Или тут за это тоже берут?

– Не знаю. Может, и берут. Спроси у них.

– Не, я пас. У меня с рыжими сложные отношения. Была одна история с долговой рабыней в Рубежном, я тебе потом расскажу. Там такое началось…

– Сизый.

– Чего?

– Помолчи минуту. Дай осмотреться.

Он обиженно нахохлился, но замолчал. Маленькая победа. Обычно заткнуть Сизого было сложнее, чем остановить горную лавину.

Соловей уже возился с лошадьми, отцепляя постромки и бурча себе под нос что‑то про «криворуких местных конюхов» и «где тут вообще нормальный овёс, сено это на корм только козам». Марек стоял у дверцы кареты, рука привычно лежала на рукояти меча, и глаза его обшаривали двор с поисках потенциальной опасности.

Я же двинулся через двор.

Булыжник был неровным, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Сапоги тут же покрылись серой пылью, которой было засыпано всё вокруг. Пыль лежала на камнях, на подоконниках, на листьях чахлых деревьев у стены. Наверное, её приносило ветром из Мёртвых земель. Или она была здесь всегда, часть местного колорита, как навозный запах от конюшни и ощущение, что за тобой постоянно кто‑то наблюдает.

Последнее, кстати, было не паранойей. За мной действительно наблюдали. Я чувствовал взгляды со всех сторон: любопытные, оценивающие, насмешливые. Новенький. Аристократ. С каретой и гербом. Наверняка думает, что он тут особенный.

Пусть думают. Мне не впервой.

У дальней стены обнаружилась доска объявлений. Большая, потемневшая от времени и непогоды, облепленная бумажками в несколько слоёв. Некоторые листки были свежими, белыми, с чёткими буквами. Другие пожелтели и выцвели так, что слова едва читались. Третьи висели, наверное, годами – бумага истончилась, края обтрепались, и только кнопки, проржавевшие насквозь, ещё держали их на месте.

Я подошёл ближе.

Доска делилась на две части вертикальной линией, которую кто‑то когда‑то провёл чёрной краской. Слева – административная рутина: расписание занятий, объявления о собраниях, чьи‑то распоряжения мелким убористым почерком, правила поведения в библиотеке (пункт седьмой: «Не приносить еду и напитки, включая алхимические эликсиры»), список должников за проживание.

А вот справа была колонка… «Пропал без вести».

Эти два слова повторялись снова и снова, на каждом втором листке. Пропал без вести. Не вернулся. Последний раз видели. Ушёл и не пришёл обратно.

«Иван Селезнёв, третий курс, факультет прикладной магии. Район Чёрной расщелины. Дата последнего контакта – 14 день весеннего месяца прошлого года».

Почти год назад. Листок пожелтел, но кто‑то недавно обновил кнопку – блестела новая, медная, среди ржавых соседок.