Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 36 страниц)

Забавно. В прошлой жизни я тридцать лет занимался единоборствами – бокс, борьба, немного муай-тай. Руки, ноги, локти, колени. А мечи… мечи были просто хобби, красивой игрушкой для выходных, когда хотелось почувствовать себя рыцарем из старых фильмов. Никогда не думал, что эти навыки понадобятся по-настоящему. Хорошо хоть прежний Артём фехтовал с детства – его мышечная память в этом теле стоила дороже всех моих спортивных достижений.

Пока тело работало на автомате, голова прокручивала тактику боя с крупным противником. Не блокировать удары напрямую – сила у него явно нечеловеческая, сломает руки вместе с мечом. Только уклонения, только контратаки, только работа на скорости и технике против грубой массы.

Раньше я вбивал в своих учеников простую истину: что обычно большие парни медленнее думают, поэтому их нужно изматывать, провоцировать на размашистые удары и терпеливо ждать ошибки.

Проблема в том, что Корсаков не выглядел медленным. Вообще ни разу. Тот, кто прошёл через какой-то запрещённый ритуал и превратился непонятно во что, вряд ли будет вести себя как обычный громила из подворотни.

Тем временем Марек сходил в дом и вернулся с моим мечом в руках – родовым клинком Морнов, который я взял с собой в путешествие. Хороший меч, сбалансированный, с идеальной заточкой и рукоятью, которая ложилась в ладонь как влитая. Капитан провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту, и одобрительно кивнул, прежде чем протянуть оружие мне.

– Если что-то пойдёт не так, наследник – бегите. Не оглядывайтесь, просто бегите. Я прикрою отход.

– Морны не бегут, капитан.

Марек посмотрел на меня долгим скептическим взглядом, в котором ясно читалось «мёртвые Морны тоже не бегут, но толку от них ещё меньше», однако вслух ничего не сказал. Мудрый человек. Знает, когда спорить бесполезно.

Я взял меч и сделал несколько пробных взмахов, проверяя баланс и привыкая к весу. Клинок рассекал воздух с тихим свистом, послушный каждому движению руки.

Этим мечом Артём тренировался последние несколько лет, и тело помнило его как продолжение собственной руки – каждый изгиб, каждую особенность, каждый нюанс распределения веса.

Правда, «тренировался» – это громко сказано. Судя по воспоминаниям, которые достались мне вместе с телом, прежний Артём относился к занятиям с прохладцей – пара ленивых часов в неделю, больше для галочки, чем для результата.

А последние года два так и вовсе забил на фехтование почти полностью, предпочитая проводить время за книгами и налегая на сладкое с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Наследнику великого дома полагалось уметь держать меч, но никто не говорил, что он должен делать это хорошо.

«Спасибо» тебе, прежний Артём. Ты мне очень помог.

Когда ты знаешь, что это может быть последний час твоей жизни, время ведёт себя как последняя сволочь – ускоряется именно тогда, когда ты хочешь его растянуть. Вот только что было одиннадцать утра, а вот уже солнце карабкается к зениту, и во дворе становится всё многолюднее.

Люди Корсакова начали стягиваться к воротам задолго до полудня. Приезжали группами по трое-четверо, спешивались, проверяли оружие, занимали позиции вдоль стен.

Разговоров почти не было – только короткие реплики, кивки и оценивающие взгляды в мою сторону. Такие взгляды, какими смотрят на покойника, который ещё не знает, что он покойник.

Слуги Елены высыпали из дома и жались к стенам, бледные и испуганные. Кто-то шептался, кто-то молился, кто-то просто стоял молча и смотрел на двор, где через несколько минут прольётся кровь.

Марек помог мне облачиться в боевой доспех – лёгкая кольчуга под камзолом, наплечники, поножи. Не полный рыцарский комплект, но достаточно, чтобы защитить от случайного удара.

– Наследник, – сказал он тихо, когда закончил. – Если увидите хоть малейшую возможность – не упускайте. У вас будет один шанс, может два. Не больше.

Я кивнул, и мы вышли во двор.

Полдень.

Солнце замерло в зените, заливая двор ярким безжалостным светом. Все собрались – люди Корсакова вдоль стены, тридцать человек с руками на оружии. Слуги жались к дому. Чиновник стоял в стороне с папкой под мышкой. Игорь держался особняком, белый как мел.

Корсаков вышел в центр двора, одним движением стянул куртку через голову и остался в простой белой тренировочной рубашке. Доспехи, как я понимаю, он надевать не собирался.

Послание понятно. Он настолько уверен в победе, что даже не считает нужным защищаться. Для него это не бой насмерть – это показательное выступление.

Чиновник вышел на середину двора и начал зачитывать условия официальным скучающим голосом, будто регистрировал продажу коровы:

– Дуэль между бароном Дмитрием Корсаковым и наследником графского дома Морнов, Артёмом Морном. Условия: насмерть. Победитель получает право на земли и имущество проигравшего. Представители сторон подтверждены. Начать дуэль по сигналу.

Я почти не слушал.

Смотрел на Корсакова через двор, пытаясь найти хоть одну слабость, хоть одну зацепку – в позе, в движениях, в чём угодно.

Но ничего. Только спокойная, абсолютная уверенность.

Чиновник поднял руку, выждал секунду и резко опустил:

– Начинайте!

Корсаков атаковал первым.

Он был быстрым – нечеловечески быстрым для человека его размеров и веса. Туша под центнер, а двигается как голодный кот за мышью.

Первый удар я едва успел отбить, мечи столкнулись с оглушительным звоном, и руки онемели до самых плеч. Второй прошёл в сантиметре от горла – я почувствовал движение воздуха от лезвия и инстинктивно дёрнулся назад. Третий пришлось принять на клинок напрямую, и меня отбросило на два шага.

Чёрт. Да он играет со мной!

Я отступил ещё, разрывая дистанцию и пытаясь отдышаться. Нужно понять ритм его атак, найти хоть какую-то лазейку.

Корсаков не торопился. Шёл медленно, почти лениво, и на лице играла кривая ухмылка. Взгляд спокойный, дыхание ровное – он даже не вспотел.

А потом атаковал снова, и я понял, что раньше он сдерживался.

Удары посыпались градом – сверху, сбоку, снизу, по диагонали. Каждый следующий быстрее и сильнее предыдущего. Я блокировал, уклонялся, отступал, и с каждой секундой понимал, что проигрываю.

Он загонял меня к стене методично и неумолимо. После каждой серии из четырёх-пяти ударов наступала короткая пауза – доли секунды, когда он менял угол атаки. Этого хватало ровно на то, чтобы подготовиться к следующей серии.

Контратаковать было бесполезно. Я попробовал дважды – первый раз уклонился, пропустил лезвие мимо себя и ударил в открывшийся бок. Корсаков небрежно отбил мой меч, будто смахнул муху, и тут же продолжил атаку.

Второй раз попытался достать его в плечо, когда он замахивался. Корсаков просто развернул корпус, мой клинок прошёл мимо, а его лезвие едва не снесло мне голову. Увернулся в последний момент, но край меча полоснул по наплечнику, оставив глубокую борозду на металле.

Рефлексы у него были нечеловеческие. Он видел мои атаки ещё до того, как я сам понимал, что собираюсь атаковать.

Бой затягивался – минута, две, может больше. Для меня это была вечность. Я чувствовал, как устаю с каждой секундой, как рёбра горят тупой болью, а каждый вдох даётся с трудом. Руки тяжелели от постоянных блоков, пальцы немели, ноги становились ватными.

А Корсаков выглядел свежим, будто и не дрался вовсе. Больше того – он разогревался, с каждой секундой становясь быстрее и увереннее. Я видел это в его глазах – он наслаждался боем и моими жалкими попытками выжить.

Нужно что-то делать. Прямо сейчас.

В голове лихорадочно крутились варианты. Продолжать так – самоубийство, через пару минут упаду от усталости. Сбежать – позор и смерть от рук его людей. Сдаться – тоже смерть, только медленная.

Оставался один вариант. Рискованный, граничащий с самоубийством, но другого шанса у меня не будет. Притвориться слабее, чем есть. Открыться намеренно. Спровоцировать на размашистый удар, от которого он не сможет быстро вернуться в защиту – и ударить в этот момент, вложив всё, что осталось.

Один шанс. Всего один.

Я начал отступать быстрее, имитируя полную усталость. Позволил мечу опуститься, будто руки больше не держат. Дыхание сбил ещё сильнее – открытый рот, хрипы, судорожные вдохи. Ноги подкашивались при каждом шаге.

Корсаков это заметил. Увидел, как я «слабею», и усмешка на его лице стала шире. Он ускорился, решив закончить бой прямо сейчас.

Ещё удар. Ещё. Я едва блокировал, меч вырывался из рук при каждом столкновении.

И вот он – момент. Я намеренно открылся, опустив меч слишком низко и подставив левый бок. Незащищённый, уязвимый – идеальная цель для финального удара.

Клюнул, тварь. Клюнул!

Его меч пошёл в размашистом ударе сбоку, вся сила массивного тела вложена в одно движение. Он целился мне в рёбра, намереваясь пробить кольчугу и разрубить пополам.

Я ждал до последнего момента – до той секунды, когда лезвие было в сантиметре от моих рёбер и изменить траекторию уже невозможно.

И ушёл в сторону.

Резко, используя все остатки сил. Клинок Корсакова прошёл мимо по инерции, просвистев там, где секунду назад был мой бок. Его развернуло всем корпусом, открывая незащищённую правую сторону.

Одна секунда, может меньше. И я ударил.

Вложил в удар всё – последние силы, всю технику, весь опыт. Меч пошёл снизу вверх, под рёбра, туда, где находились жизненно важные органы. Сталь встретила сопротивление плоти, прорезала её, прошла сквозь мышцы и упёрлась во что-то твёрдое внутри. Тёплая кровь хлынула на мои пальцы.

Корсаков замер. Весь двор замер вместе с ним.

Тишина упала на поместье – тяжёлая, давящая, абсолютная. Тридцать всадников смотрели на своего барона с раскрытыми ртами, слуги застыли у стен, чиновник выронил перо, Игорь схватился за ограду и побелел ещё сильнее.

Корсаков медленно опустил взгляд на меч, торчащий из его бока. Кровь текла по белой рубашке тёмными потёками, капала на камни двора с тихим мерным звуком, который в абсолютной тишине казался оглушительным.

Я ждал. Ждал крика боли, падения на колени, признания поражения – хоть чего-то нормального, что должно происходить с человеком, которому только что всадили меч под рёбра.

Секунда. Две. Три. Ничего.

А потом Корсаков медленно поднял голову, посмотрел на меня и… улыбнулся. Широко, радостно, с таким неподдельным удовольствием, что у меня мороз пробежал по спине.

– Наконец-то…

Голос изменился – стал ниже, хриплее, гортаннее. Больше похожим на рычание крупного зверя, чем на человеческую речь.

Я дёрнул меч на себя, пытаясь выдернуть и отступить, пока он не пришёл в себя. И замер от того, что увидел.

Рана дымилась.

Не кровоточила, как полагается нормальной ране от меча, а именно дымилась, испуская тонкие струйки серого пара, словно кто-то бросил раскалённое железо в ведро с ледяной водой.

В воздухе тут же поплыл тошнотворный запах жжёного мяса, от которого защипало в носу и к горлу подкатила желчь.

Края пореза чернели прямо на глазах, обугливаясь изнутри, а кожа вокруг вздувалась уродливыми пузырями, будто под ней что-то кипело и ворочалось. Что-то живое, голодное, рвущееся наружу из глубины его тела.

Так. Ладно. Это уже ни в какие ворота лезет. Какого хрена тут происходит вообще⁈

– Три года… – Корсаков заговорил медленно, смакуя каждое слово, и голос продолжал меняться, становясь всё более нечеловеческим. – Три года я это сдерживал. Три года держал внутри, не давая выйти наружу.

Он схватил лезвие моего меча голой рукой. Сталь скрежетнула в его пальцах, будто он сжимал не закалённый металл, а мягкую глину.

– Знаешь, как это больно? – Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде было что-то дикое, первобытное, не имеющее ничего общего с человеком. – Знаешь, каково чувствовать зверя под кожей каждый божий день и не давать ему вырваться наружу?

Корсаков дёрнул меч одним резким движением. Я попытался его удержать, но куда там. Он играючи вырвал клинок из моих рук, выдернул лезвие из собственного бока и отбросил его в сторону. Меч пролетел через весь двор и со звоном упал у стены.

Я смотрел на рану в его боку и не мог поверить в то, что видел. Она не кровоточила – она закрывалась. Прямо на моих глазах, на виду у всего двора. Плоть срасталась, края раны тянулись друг к другу, кожа натягивалась, наползая с боков. Через несколько секунд на месте глубокой раны остался только чёрный неровный шрам.

– Спасибо тебе, щенок. – улыбнулся Корсаков. – Ты дал мне повод. Наконец-то дал мне чёртов повод перестать сдерживаться.

Хруст.

Громкий, сухой, отчётливый, похожий на звук толстой ветки, которая ломается под ногой в зимнем лесу. Только это была не ветка. Это были кости.

Плечи Корсакова дёрнулись и вывернулись под углом, под которым человеческие суставы выворачиваться не должны. Белая рубашка лопнула по швам с протяжным треском, и я увидел, как мышцы под кожей вздуваются, наливаются кровью, увеличиваются в объёме прямо на глазах, натягивая кожу до предела.

Один из всадников Корсакова охнул и попятился, уронив собственное оружие. Другой выругался страшным шёпотом и начал креститься, забыв, что держит в руке обнажённый меч. Лошади заржали и забились в поводьях, чуя то, чего люди ещё не понимали.

Ещё один хруст, громче первого, и за ним целая серия мокрых щелчков, от которых к горлу подкатила тошнота.

Позвоночник Корсакова выгнулся под невозможным углом, выпирая сквозь кожу острыми буграми. Он согнулся пополам, упираясь руками в камни двора, и я слышал, как трещат и переламываются кости внутри его тела, срастаясь заново в какой-то другой, нечеловеческой форме.

Слуги Елены бросились врассыпную с воплями ужаса. Кто-то из женщин закричал так пронзительно, что у меня заложило уши. Чиновник уронил свою папку и побежал к воротам, не разбирая дороги, путаясь в полах мундира.

Пальцы Корсакова скребли по брусчатке, оставляя глубокие борозды в камне. Ногти чернели, удлинялись, загибались, превращаясь в когти длиной с мой указательный палец. Из его горла вырывался низкий утробный звук, который не имел ничего общего с человеческим голосом.

Несколько всадников вскочили в сёдла и рванули к воротам, не дожидаясь приказов.

А Корсаков продолжал меняться. Спина выгнулась горбом, рубашка разошлась окончательно и повисла окровавленными лоскутами, обнажая кожу, которая темнела и грубела на глазах, покрываясь чем-то похожим на короткую жёсткую шерсть.

И в этот момент крик Марека прорезал воздух:

– НАСЛЕДНИК! БЕГИТЕ!!!

Глава 8
Право на смерть

Крик Марека ещё висел в воздухе, когда я увидел, как капитан рванулся вперёд с мечом наголо.

– Стой!

Он замер на полушаге, и я видел, чего ему это стоило. Рука с мечом подрагивала от напряжения, челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей.

– Если вмешаешься – дуэль сорвётся. Его люди нас вырежут, а на род ляжет позор.

– К чёрту позор! – Марек почти прорычал. – Он вас на куски порвёт!

– Не вмешивайся. Это приказ.

Слова прозвучали твёрже, чем я себя чувствовал. Но Марек остановился, хотя по лицу было видно, что он готов послать и приказ, и дуэльный кодекс, и всю имперскую юриспруденцию к чёртовой матери.

Тем временем я повернулся к тому, что стояло в центре двора.

Существо выпрямилось во весь рост – под три метра, может больше. То, что минуту назад было бароном Корсаковым, теперь напоминало помесь человека и медведя, пропущенную через кошмар безумного скульптора. Морда вытянутая, неправильная, с клыками как у саблезубого. Передние лапы толщиной с моё бедро, когти длиной с палец. Шерсть клочьями топорщилась на груди и плечах, а кожа между ней блестела, будто покрытая слизью.

Зверолюд.

Слово всплыло из памяти прежнего Артёма вместе с обрывками слухов и страшилок, которыми пугали детей в аристократических домах. Одна из самых мерзких разновидностей запрещенной магии – когда ядро химеры вживляют прямо в человеческое тело. Те, кто выживал после ритуала, получали звериную силу и живучесть, но взамен теряли что-то важное, что-то человеческое, и рано или поздно зверь брал верх над разумом.

Имперские маги не церемонились с такими случаями. Находили, сжигали, пепел развеивали над проточной водой, а всех причастных казнили без суда и следствия. Последний раз подобное случилось лет семь назад где-то на границе с Вольными землями, и, по слухам, императорские маги выжгли три деревни просто на всякий случай.

Так вот что Игорь имел в виду, когда рассказывал про мастера из-за Урала и ночные эксперименты в подвале.

Мог бы и яснее выражаться, засранец.

Зверь смотрел на меня и тяжело дышал. Каждый выдох вырывался облаком пара, и от него несло чем-то кислым, звериным, таким густым, что першило в горле. Морда дёргалась странно, будто он пытался что-то сказать, но голосовые связки уже не могли формировать слова.

Мой меч валялся у дальней стены. Метрах в двадцати. С тем же успехом он мог лежать на Луне.

– Марек! Копьё!

Капитан выдернул древко из крепления на карете и швырнул через двор. Копьё описало дугу в воздухе, и я поймал его на лету, пальцы привычно легли на отполированное дерево.

Передача оружия – это не помощь в бою. Технически дуэль остаётся честной.

Хотя какая, к дьяволу, честность, когда один из участников весит четверть тонны и может откусить другому голову?

Я активировал дар.

Информация хлынула потоком, и впервые за всё время знакомства с Корсаковым я получил чистые данные без помех и искажений.

«Дмитрий Корсаков. Зверолюд (незавершённый). Возраст: 41 год. Дар: Усиление удара, ранг C (подавлен химерой). Текущее состояние: первая полная трансформация за три года. Стабильность связи: критически низкая. Время до отката: 8–12 минут при высокой активности. Точка привязки ядра: шейные шрамы, место вживления. Критическое повреждение вызовет немедленный откат.»

Вот почему дар раньше выдавал мусор. Три года Корсаков держал зверя внутри, и эта война двух природ в одном теле сводила сканирование с ума. Теперь зверь победил, вырвался наружу, и читать его стало проще простого.

Так, а вот такой информации мой дар еще не показывал:

«Боевой паттерн: инстинктивный, звериный. Атаки прямолинейные. Финты отсутствуют. Тактическое мышление подавлено агрессией.»

О, значит он теперь тупой. Наконец-то хоть что-то хорошее за этот день.

Пять минут назад Корсаков-человек гонял меня по двору как хотел, и я понятия не имел, как его победить. Теперь передо мной стояла гора мышц и ярости размером с небольшой сарай, но зато эта гора разучилась думать. Я ещё не понял, как относиться к такому преображению, но выбора у меня всё равно не было.

Восемь-двенадцать минут. Столько его тело продержится в этой форме, а потом само сдастся и откатит трансформацию.

В прошлой жизни я ставил учеников спарринговать по три минуты, и они потом лежали на матах, хватая воздух ртом как рыбы. А тут восемь. С медведем-переростком. Без права на перерыв.

Ладно, Артём. Ты сам этого хотел.

Зверь рванул вперёд.

Я знал, что он быстрый, видел, как двигался Корсаков-человек, но это было совсем другое. Три метра роста и четверть тонны живого веса пересекли расстояние между нами за долю секунды. Брусчатка крошилась под когтями, и я физически ощутил, как земля вздрогнула от каждого его шага.

Передняя лапа пошла сбоку.

Дар высветил намерение за мгновение до удара – вспышка агрессии, направление, траектория. Я отшатнулся влево, и когти прошли так близко от лица, что я почувствовал движение воздуха и услышал свист рассекаемого пространства.

Зверь пролетел мимо по инерции, тяжело развернулся и атаковал снова. Другая лапа, прямо в голову. Я пригнулся, и она прошла над макушкой, едва не содрав скальп. Потом ещё удар, и ещё, и каждый раз дар показывал атаку за секунду до того, как она начиналась.

И я успевал. Едва-едва, на грани, но успевал.

Это было странно. Совсем не похоже на бой с человеком-Корсаковым, который финтил, менял ритм, ловил на ошибках и заставлял думать на три шага вперёд. Тот бой я проигрывал, причём проигрывал с треском.

Зверь же просто пытался меня достать. Прямая линия от точки А к точке Б, никаких хитростей. Сила и скорость чудовищные, один пропущенный удар – и меня размажет по брусчатке, но каждую атаку я видел заранее. Инстинкты вместо техники, ярость вместо расчёта.

Я двигался по кругу, не давая загнать себя к стене или в угол. Копьё держал двумя руками перед собой, остриём в морду зверя. Не атаковал по-настоящему, просто тыкал, когда он подходил слишком близко, заставляя держать дистанцию.

Остриё царапнуло ему морду, и зверь отпрыгнул с рычанием, от которого заложило уши. По тёмной шерсти потекла кровь из неглубокого пореза. Эта была всего лишь царапина, но она его конкретно так разозлила.

Атаки стали яростнее. Зверь бил передними лапами одна за другой, почти без пауз между ударами. Я отступал, уклонялся, тыкал копьём в морду и грудь, и каждый раз остриё оставляло на нём новую царапину. Не раны – так, булавочные уколы для туши таких размеров. Но они его бесили, а бешеный противник – это противник, который совершает ошибки.

По крайней мере, я на это надеялся.

Зверь не понимал, почему добыча всё ещё жива. Рычание становилось громче, в нём появились какие-то скулящие нотки, почти жалобные. Движения делались всё более размашистыми, он тратил энергию как сумасшедший – не экономя, не думая, просто пытаясь достать меня любой ценой.

Хорошо. Пусть тратит. Мне только этого и надо.

Прошла минута боя. Две. Может, три – я потерял счёт времени.

Для меня каждая секунда растягивалась в вечность.

Рёбра горели. Те самые рёбра, которые я повредил ещё в поместье отца и которые толком не успели зажить. Каждый вдох отдавался тупой болью в спине и груди, воздух словно застревал где-то на полпути к лёгким. Руки наливались свинцом, пальцы на древке копья онемели так, что я почти не чувствовал дерева под ладонями. Ноги стали ватными, и каждый шаг требовал сознательного усилия.

Я держался на чистом упрямстве и остатках адреналина, и только одно не давало мне сдохнуть прямо здесь – дар показывал, что стабильность трансформации Корсакова падает с каждой секундой. Числа ползли вниз, медленно, но верно. Ритуал был незавершённым, связь хрупкой, а три года сдерживания сделали её ещё слабее. Тело барона просто не справлялось с тем, во что превратилось.

И зверь замедлялся.

Едва заметно, но я это видел. Движения становились чуть менее резкими, развороты – чуть более тяжёлыми. Один удар прошёл на полсекунды позже, чем должен был. Потом зверь споткнулся на выпаде, всего на мгновение потеряв равновесие.

Ещё минута. Может, полторы. И его тело само откатится в человеческую форму.

Только вот проблема была в том, что у меня этой минуты не было.

Копьё казалось чугунным, руки тряслись так, что остриё ходило ходуном. Рёбра горели уже не тупой болью, а чем-то острым и злым, от чего темнело в глазах при каждом вдохе. Ноги подгибались, и я понимал – ещё немного, и просто упаду.

Зверь выглядел ненамного лучше. Дыхание превратилось в хриплые всхлипы, шерсть на груди слиплась от пота и крови из дюжины мелких порезов, задние лапы подгибались при каждом шаге. Но он всё ещё был быстрее меня. Всё ещё сильнее. И всё ещё мог убить меня одним удачным ударом.

Ждать нельзя. Надо заканчивать. Прямо сейчас, пока я ещё могу держать копьё.

Зверь будто почувствовал то же самое. Поднялся на задние лапы и заревел – громко, надрывно, с такой яростью и отчаянием, что у меня зазвенело в ушах. Передние лапы взметнулись над головой, когти растопырены, вся эта туша нависла надо мной, заслоняя солнце.

Замах сверху вниз. Всё или ничего. Раздавить одним ударом и закончить этот бой.

И шея открылась.

Старые шрамы на горле, те самые следы от когтей, которые я заметил ещё утром. Теперь я видел их по-другому. Дар показывал яркое пятно прямо под кожей, пульсирующее в такт сердцебиению зверя. Точка привязки. Место, где чужеродное ядро химеры срослось с человеческим телом.

Критическое повреждение вызовет немедленный откат – так говорил дар, и я решил ему поверить, потому что других вариантов у меня всё равно не осталось.

Поэтому я не отступил. Вместо этого шагнул вперёд, прямо под удар, внутрь его дистанции, туда, где когти точно меня достанут и где уклониться будет почти невозможно. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что это чистое самоубийство, но я её проигнорировал. Поздно пить боржоми, когда тебя вот-вот загрызёт человек-медведь.

Лапы рухнули вниз, и в последний момент я дёрнулся вбок, вкладывая в это движение всё, что осталось в измученном теле.

И я почти успел…

Правый коготь полоснул по боку, вспорол кольчугу как бумагу и вошёл глубоко в плоть между рёбрами. Я почувствовал, как он скребёт по кости, как что-то рвётся внутри, как горячее и мокрое потекло по животу, пропитывая рубашку под доспехом.

А потом пришла боль – не сразу, с запозданием в удар сердца, но когда пришла, мир вокруг просто исчез. Осталась только ослепительная белая вспышка перед глазами и чей-то крик, и я не сразу понял, что это кричу я сам.

Ноги подкосились, колени ударились о брусчатку, и единственное, что удержало меня от падения – это понимание, что если упаду, то уже точно не встану.

Я зажал копьё под мышкой и толкнул вперёд, вкладывая в удар всё, что оставалось в теле. Древко проехало между пальцами, набирая скорость, и остриё вошло в шею зверя точно в старые шрамы. Туда, где три года назад вживили ядро химеры.

Сначала почувствовалось сопротивление плоти. Потом хруст хряща. А дальше остриё провалилось во что-то мягкое и горячее, и я почувствовал, как оно упёрлось в сам источник трансформации.

Зверь взвыл – протяжно, оглушительно, так что у меня заложило уши и по спине пробежал холодок. В этом вое была не только боль, но и что-то почти человеческое. Ужас. Понимание того, что всё кончено.

Секунду ничего не происходило. Огромная туша покачивалась с копьём в шее, а я смотрел на неё снизу вверх, стоя на коленях в луже собственной крови, и думал только об одном: если дар соврал, если этого недостаточно, то я сейчас умру.

Передние лапы медленно опустились. Мутный взгляд нашёл меня, и в нём ярость мешалась с болью и чем-то похожим на удивление, будто тварь не могла понять, как эта мелкая добыча посмела её ранить. Потом глаза сфокусировались, и удивление исчезло, уступив место чему-то голодному и звериному.

Мышцы на задних ногах напряглись, центра тяжести сместился, а когти на передних лапах раздвинулись веером, готовясь вцепиться в плоть.

Я же ничего не мог сделать. Левый бок горел огнём, в руках не осталось сил даже поднять копьё. Оставалось только смотреть, как зверь набирает воздух для последнего рывка, и думать о том, какая глупая выйдет смерть. Выжить в покушении, пережить дуэль с мастером меча, воткнуть копьё точно в нужное место – и сдохнуть в последний момент, потому что дар соврал насчёт немедленного отката.

Как-то обидно даже.

Задние лапы оттолкнулись от земли.

И в этот момент его тело дёрнулось.

Судорога прошла от головы до хвоста, такая сильная, что зверь пошатнулся и едва не упал. За ней вторая, третья, и я услышал звук ломающихся костей. Но ломались они не так, как должны ломаться от удара. Они ломались изнутри.

Трансформация пошла вспять.

Это было не плавное превращение, а агония. Позвоночник с хрустом сжимался, рёбра втягивались внутрь, ломаясь и срастаясь заново, таз выворачивался под невозможными углами. Шерсть осыпалась целыми клочьями, обнажая бледную кожу, покрытую потом и кровью, а когти чернели, трескались и отваливались один за другим, стуча по брусчатке как горсть брошенных камней.

Вой перешёл в человеческий крик – такой, от которого хотелось заткнуть уши и отвернуться. Несколько слуг так и сделали. Я их не винил.

Корсаков рухнул на колени. Голый, окровавленный, с копьём, торчащим из шеи. Просто человек, и ничего больше. Человеческие глаза смотрели на меня, и в них не было ни ярости, ни ненависти. Только боль и какое-то странное понимание. Руки обхватили древко, пытаясь вытащить, но пальцы соскальзывали с мокрого от крови дерева.

Я же стоял и держался за рваную рану в боку, чувствуя, как кровь течёт сквозь пальцы тёплыми струйками. Дышать было больно, каждый вдох отдавался в рёбрах острыми иглами, перед глазами плыли тёмные пятна. Но я держался на ногах, и это было главное.

– Чиновник, – позвал я, не отрывая взгляда от Корсакова.

Тот подошёл на негнущихся ногах, бледный настолько, что я всерьёз забеспокоился, как бы он не грохнулся в обморок раньше меня. Папка выпала из его рук, листы рассыпались по земле, но он даже не заметил.

– Что по закону делают с зверолюдами? – спросил я.

Чиновник сглотнул, открыл рот, закрыл, потом всё-таки выдавил из себя дрожащим голосом:

– Изъятие для изучения. Допросы о методах и источниках ритуала. Выяснение сообщников. Процедура занимает недели или месяцы, в зависимости от сложности случая.

Он замолчал, явно подбирая следующие слова, будто боялся произнести их вслух.

– Юридически зверолюды не считаются полноценными людьми. Ограничения на методы воздействия не применяются. Это классифицируется как исследование образца, а не допрос гражданина.

Он замялся, бросив быстрый взгляд на Игоря.

– Кроме того, род зверолюда автоматически лишается дворянского статуса. Земли и имущество конфискуются в пользу Империи. Наследники… наследники получают статус простолюдинов и теряют все привилегии.

Корсаков слышал каждое слово, и я видел понимание в его глазах. Недели на столе у имперских магов. Они будут резать, жечь, ломать и смотреть, как работает ритуал. Разбирать по кусочкам, пока не останется ничего живого. И всё это время он будет в сознании, потому что мёртвый образец бесполезен для исследований.

И даже с учётом этого, в его взгляде не было мольбы. Только ожидание и какое-то странное облегчение от того, что всё наконец закончится.

Рядом с ним на колени рухнул Игорь. Четырнадцатилетний мальчишка с лицом, мокрым от слёз, смотрел то на отца, то на меня, и беззвучно шевелил губами.

Я попытался увидеть в Корсакове зверя, который минуту назад пытался меня убить. Чудовище, вырезавшее людей Елены. Не получилось. Передо мной был просто человек на коленях – окровавленный, голый, с копьём в шее. Человек, который три года держал внутри себя монстра и в конце концов проиграл.

Судя по тому, что рассказывал Игорь, барон не был чудовищем до ритуала. Просто хотел стать сильнее, защитить что-то или кого-то, может, даже отомстить за друга, если верить его словам про Елену. Три года он держал зверя внутри, боролся с ним каждый день. А потом моя рана сорвала все замки, и звериные инстинкты затопили разум, не оставив от человека ничего, кроме ярости и голода.

Я посмотрел на чиновника, который уже пришёл в себя и лихорадочно собирал разлетевшиеся бумаги. Наверняка уже прикидывал, как будет писать отчёт и какую премию получит за обнаружение зверолюда. Потом посмотрел на Корсакова, который смотрел на чиновника и понимал то же самое.