Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

Глава 9
Слава Морнам!

Феликс появился через полчаса после ухода Миры.

Я услышал его шаги в коридоре задолго до того, как он постучал. Размеренные, уверенные, с той особой чеканностью, которую вбивают в детей аристократов вместе с владению холодным и танцами. Шаги человека, который точно знает, куда идёт и зачем. Который никогда в жизни не спотыкался о порог и не врезался в дверной косяк спросонья. Который, наверное, даже в посрать ходит с таким достоинством, будто совершает государственный визит.

Только вот он три раза прошёл мимо моей двери, прежде чем наконец остановился.

Я лежал и считал. Первый проход – быстрый, деловитый, типа «я тут просто мимо шёл, случайно оказался в этом крыле, вообще не собирался к тебе заходить». Второй – медленнее, с паузой у двери ровно на две секунды. Достаточно, чтобы занести руку для стука, и недостаточно, чтобы решиться. Третий – совсем медленный, почти крадущийся, и я отчётливо слышал, как он остановился, постоял, пошёл дальше, снова остановился.

Нервничает, парень. Это хорошо.

Нервный Феликс – это Феликс, который совершает ошибки. А мне сейчас очень нужно, чтобы братец совершил пару‑тройку ошибок, потому что в нормальном состоянии он соображает неплохо. Не гений, конечно, но и не дурак. Такой крепкий середнячок с амбициями, который компенсирует недостаток таланта усердием и папиными связями.

Тем временем пошёл четвёртый проход. Шаги замедлились почти до полной остановки.

Давай, братец. Ты уже здесь. Ты уже проиграл момент, когда мог уйти с гордо поднятой головой. Теперь либо стучи, либо стой под дверью до вечера. Хотя второй вариант тоже неплох – я бы послушал, как ты там сопишь и собираешься с духом.

Я успел допить воду, поправить подушку и принять позу выздоравливающего героя. Знаете такую? Благородная бледность, задумчивый взгляд вдаль, руки сложены на груди. Картина «Страдалец на пороге великих свершений». Жаль, зеркала под рукой не было – наверняка выглядел впечатляюще.

– Да входи ты уже, – не выдержал я. – У меня от твоего топтания голова разболелась.

После небольшой паузы дверь всё‑таки открылась, и на пороге возник мой младший брат

Твою мать.

Нет, серьёзно. Твою мать, и всех её предков до седьмого колена.

Он выглядел так, будто последние двое суток провёл на курорте, а не в горящей мельнице. Камзол свежий, тёмно‑синий с серебряной вышивкой, без единого пятнышка. Ни складочки, ни пылинки, ни намёка на то, что этот же человек два дня назад катался по полу в собственной крови. Волосы уложены идеально, каждая прядь на своём месте, будто над ними час трудился личный цирюльник с линейкой и отвесом.

И нос. Нос был особенно хорош. Прямой, аристократичный, с той самой лёгкой горбинкой, которая придаёт лицу породистость. Тот самый нос, в который я впечатал свой лоб со всей накопившейся братской любовью.

Хрустнул он тогда знатно. Прямо как сухая ветка под сапогом. Я этот звук ещё долго буду вспоминать в минуты грусти, чтобы поднять себе настроение.

А теперь стоит как новенький, будто и не было ничего.

Феликс вошёл в комнату, аккуратно прикрыл за собой дверь и несколько секунд стоял у порога, оглядываясь. Оценивал обстановку, отмечал расположение мебели, искал глазами документы.

На виду их не было. Лежали себе спокойно в ящике тумбочки, прямо у меня под рукой.

Но братец этого не знал, и по тому, как он скользнул взглядом по столу, по моей изодранной куртке на стуле, даже по подоконнику, я понял, что ему очень хочется знать, где они. Прямо руки чешутся. Прямо физически не может успокоиться, пока не выяснит.

Забавно наблюдать, как человек пытается делать вид, что его что‑то не интересует, и при этом весь изводится от любопытства.

– Присаживайся, – я кивнул на стул у стены. – Или можешь постоять, если тебе так привычнее. Хотя стоять над лежачим больным и сверлить его взглядом – это немного невежливо, не находишь? Создаёт впечатление, что ты пришёл не поговорить, а проверить, не сдох ли я случайно за ночь.

Феликс не сел.

Вместо этого он прошёл к окну и остановился там, глядя на улицу. Руки сложены за спиной, спина прямая, подбородок чуть приподнят. Классическая поза «задумчивого аристократа у окна».

– Красивый вид, да? – спросил я. – Черепица, флюгеры, благопристойность. Даже голуби тут какие‑то слишком воспитанные. Сидят чинно, не гадят. Тоска. Надо будет попросить Сизого провести с сородичами воспитательную работу.

Феликс повернулся ко мне.

– Что ты собираешься делать с документами?

Оп‑па. Прямо в лоб, без прелюдий и реверансов. Никаких «как себя чувствуешь» или «рад, что выжил». Никаких «извини, что пытался тебя зарезать, погорячился немного».

Сразу к делу. Ценю.

Нет, правда ценю. Терпеть не могу, когда люди ходят вокруг да около, изображая светскую беседу, когда на самом деле хотят спросить что‑то конкретное. «Ах, какая чудесная погода! Кстати, ты не собираешься уничтожить мою жизнь этими документами? Чай будешь?»

– О, мы сразу к главному? – я изобразил приятное удивление. – Без «привет, братец, как твои ожоги?» Без «извини, что наставил на тебя меч»? Я немного разочарован, если честно. Думал, ты хотя бы притворишься, что тебя волнует моё здоровье. Секунд на пять. Для приличия.

– Артём…

– Нет‑нет, всё нормально. Я понимаю. У тебя плотный график. Столько дел, столько забот. Заговоры, интриги, попытки братоубийства – это всё требует времени. Где уж тут на вежливость отвлекаться.

Феликс поморщился. Совсем чуть‑чуть, на долю секунды. Но я заметил, и он понял, что я заметил, и от этого поморщился ещё сильнее.

– Это было необходимо, – сказал он.

– Ну конечно, необходимо. Когда обнаруживаешь компромат на будущую родню, первое, что приходит в голову – зарезать родного брата и сжечь улики.

– Я не собирался тебя убивать.

– Да? А меч у горла – это новый способ выражения братской привязанности?

Феликс открыл рот, закрыл, снова открыл. Я мысленно поставил себе галочку. Один‑ноль.

– Ладно, – сказал я, меняя тон на почти дружелюбный. – Давай начнём сначала. Ты пришёл не извиняться, это очевидно. Извиняться – это ниже твоего достоинства, да и вообще, за что извиняться? Ты же действовал из лучших побуждений. Ради семьи, ради союза, ради светлого будущего дома Морнов. Всё правильно сделал, просто немного не рассчитал, что я окажусь живучей, чем выглядел.

Феликс молчал.

– Так вот. Ты пришёл узнать, что я собираюсь делать с бумагами. Верно?

– Да.

– Отлично, вот это я называю продуктивный разговор. Никакой воды, сразу к сути, прямо как на деловых переговорах.

Я сделал паузу и потянулся к тумбочке за кружкой. Она была пустая, но какая разница, пауза – это тоже инструмент. Пусть постоит и понервничает, погадает, что я скажу дальше.

К тому же, мне нравилось смотреть, как он пытается сохранять невозмутимость. Стоит такой у окна, весь из себя ледяной аристократ, а внутри – как кипящий котёл. Варится в собственных соках и делает вид, что ему прохладно.

– Знаешь, – начал я, – я много думал об этом. Полтора дня без сознания – это прорва времени для размышлений. Ну, технически я не думал, потому что был в отключке. Но потом, когда очнулся, думал очень интенсивно. Прямо мозг перегревался.

Феликс ждал. Надо отдать ему должное – ждать он умел. Стоял неподвижно, как статуя, и только глаза выдавали напряжение. Бегали туда‑сюда, пытались поймать мой взгляд и понять, куда я клоню.

– Если эти бумаги всплывут сейчас, – продолжил я, – будет скандал. Это даже ребёнку понятно. Волковы окажутся под ударом, их репутация полетит в выгребную яму, и куча очень важных людей будет очень недовольна. Потому что когда падает Великий Дом, он падает не один. Он тянет за собой всех, кто стоял рядом, кто торговал с ним, кто заключал союзы, кто ездил к ним на охоту и хвалил их вино…

Феликс чуть дёрнул челюстью.

– Да‑да, ты всё правильно понял. Это касается и тех, кто собрался жениться на их дочке.

Молчание.

– Помолвка‑то уже объявлена, – продолжил я тем же размеренным тоном. – Публично, громко, с фанфарами. Приглашения наверняка печатают, платье шьют, повара обсуждают меню, флористы спорят, какие цветы лучше подойдут к глазам невесты. А глаза у неё, надо сказать, красивые. Холодные, как у змеи, но красивые.

Феликс сжал кулаки.

Так, стоп. Это что сейчас было? Он что, правда в неё влюбился? Не просто согласился на выгодный брак, а реально влюбился? В Алису?

Во бедолага. Влюбиться в Алису Волкову – это примерно как влюбиться в красивую ледяную статую: смотреть приятно, а обнимать холодно, бессмысленно и грозит обморожением определенных частей тела.

– К чему ты ведёшь?

– К простой мысли, братец. Когда следователи начнут копать грязное бельё Волковых – а они начнут, поверь, такие скандалы не замять – они обязательно спросят: а что знали Морны? Когда узнали? И почему, собственно, молчали?

Я поставил пустую кружку обратно и развёл руками.

– И вот тут начинается самое интересное. Потому что никто не поверит, что мы не знали. Два дома готовились к слиянию годами. Обменивались визитами, обсуждали приданое, планировали совместное будущее. И при этом понятия не имели, чем занимается будущая родня? Серьёзно? Это надо быть либо слепым, либо идиотом. А Морны, насколько я помню, не считаются ни первыми, ни вторыми.

Феликс отошёл от окна и сел на стул. Движение было резким, почти дёрганым. Хорошо. Значит, достал его. По‑настоящему достал, а не просто поцарапал поверхность.

– Отец потратил годы на этот союз, – продолжил я. – Годы переговоров, годы взаимных услуг, годы улыбок на балах и рукопожатий на охоте. А ты – его венец. Живое воплощение договора. Печать, которая скрепляет сделку. Жертвенный агнец на алтаре политической целесообразности… хотя нет, это слишком драматично. Скажем так – ключевой элемент конструкции.

– Я понял твою мысль.

– Правда? Отлично. Тогда ты понимаешь, что если я сейчас вывалю эти бумаги на стол – пострадает не только твоя очаровательная невеста. Не только её папочка с его портами и торговыми путями. Пострадает весь дом Морнов. Наша репутация, наши связи, всё, что строилось поколениями.

Я помолчал, давая словам осесть.

– Поэтому я придержу их. Пока.

Тишина.

Феликс смотрел на меня так, будто я только что заговорил на древнеэльфийском. Или отрастил вторую голову. Или сообщил, что на самом деле я – переодетый дракон, который притворялся человеком последние семнадцать лет.

– И что ты хочешь взамен? – медленно спросил он.

А вот на этот вопрос у меня был очень, очень хороший ответ.

– Ничего.

Феликс моргнул. Потом ещё раз.

– Не верю.

– Твоё право. Можешь не верить. Можешь думать, что я плету какую‑то хитрую интригу. Можешь подозревать подвох в каждом моём слове. Это ничего не изменит.

– Ты хочешь сказать, что просто так, из чистого альтруизма, решил защитить семью, которая фактически от тебя отказалась?

– Звучит глупо, когда ты так формулируешь.

– Потому что это и есть глупость!

О, эмоции. Наконец‑то. А то я уже начал думать, что братец – робот, которого папочка собрал в подвале из запасных частей.

– Может, и глупость, – согласился я. – А может, я просто понимаю кое‑что, чего ты не понимаешь. Дом – это не только те, кто сидит наверху и принимает решения. Это ещё и слуги, которые зависят от нашей репутации. Вассалы, которые клялись в верности. Крестьяне в наших землях, которым будет очень несладко, если Морны потеряют влияние. Ты о них подумал, когда размахивал мечом у меня под носом?

Феликс промолчал.

– Вот и я о том же. Ты думал о союзе с Волковыми. О своей помолвке. О том, как бы не расстроить папочку. Я же думал о людях, которые пострадают, если всё это рухнет.

Я откинулся на подушку и сложил руки на груди.

– Так что да, братец. Я придержу документы. Не ради тебя, не ради Алисы, и уж точно не ради нашего с тобой папаши. Ради всех остальных, кто не виноват в том, что верхушка нашего дома состоит из… – я помахал рукой, подбирая слово, – … из людей со сложными моральными ориентирами.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Я видел, как Феликс пытается переварить услышанное. Он пришёл готовый торговаться. Готовый угрожать, давить, предлагать сделки. А вместо этого получил… что? Подарок? Одолжение? Акт необъяснимого благородства от человека, которого он пытался убить?

Это не укладывалось в его картину мира. Вообще никак.

– Но ты ведь понимаешь, – добавил я, – что теперь ты мне должен.

Вот тут он дёрнулся.

– Ты только что сказал…

– Я сказал, что ничего не хочу взамен. И это правда. Никаких требований, никаких условий, никаких «принеси мне голову врага на серебряном блюде». Но долг – это не требование. Это просто факт. Как гравитация. Ты можешь не верить в гравитацию, но если прыгнешь с крыши, то всё равно упадёшь.

Я чуть подался вперёд.

– Я мог похоронить твою помолвку одним письмом. Мог отомстить за то, что ты пытался меня зарезать. Мог устроить отцу такой подарочек, от которого он бы неделю не спал. Но не стал. И это, братец, создаёт определённую… асимметрию в наших с тобой отношениях.

Феликс сидел неподвижно, но я видел, как подрагивает мускул у него под глазом.

– Ты изменился, – наконец сказал он.

– Может быть. А может, ты просто никогда не знал меня по‑настоящему. Мы ведь особо не общались. Ты был занят тем, что учился быть идеальным наследником. А я… – я пожал плечами, – а я просто жил.

Феликс встал. Резко, рывком, будто его подбросило пружиной. Я видел, как он борется с желанием сказать что‑то ещё, как слова подкатывают к горлу и застревают там, потому что нечем крыть. Рот приоткрылся, закрылся, снова приоткрылся. Хочется возразить, а нечего. Хочется ударить, а нельзя. Хочется хотя бы хлопнуть дверью, но это будет признанием поражения.

Паршивое чувство, братец. Я знаю, так как сам через это когда‑то проходил.

– Можешь идти, – сказал я, откидываясь на подушку. – Передай отцу, что я в порядке. Хотя нет, не передавай, ему наверняка всё равно.

Феликс дошёл до двери и остановился, держась за ручку. Несколько секунд просто стоял спиной ко мне, и я почти видел, как он подбирает слова. Ему хотелось сказать что‑нибудь хлёсткое, чтобы уйти не совсем уж побитым.

Но так ничего и не сказал. Просто открыл дверь и вышел.

Я же лежал и смотрел в потолок, слушая, как затихает звук его шагов.

Забавная штука получилась. Я ведь и так собирался придержать документы, объяснял Мире полчаса назад, что косвенных улик недостаточно, что нужно время, что атаковать сейчас – самоубийство. Это была моя стратегия с самого начала, ещё до того, как Феликс переступил порог.

Но он этого не знал.

Он думал, что получил уступку. Жертву. Великодушное одолжение от брата, которого он так презирает. И теперь он мне должен за решение, которое я принял бы в любом случае. За жертву, которой на самом деле не было.

Чистая работа, Артём. Без угроз, без шантажа, без грязи. Просто правильные слова в правильном порядке.

Прошлый владелец этого тела так не умел. Был честным, открытым, предсказуемым. И все этим пользовались.

А новый Артём учится быстро. Может быть, слишком быстро.

– Петя, – сказал я трещине в потолке, – я становлюсь плохим человеком?

Петя промолчал.

Впрочем, я и не ждал ответа.

* * *

Утро встретило меня так, будто я задолжал ему денег.

Ветер с гор врезал в лицо, едва я переступил порог дома, и холод тут же полез под куртку, забрался в рукава и пробрался за шиворот. Новая куртка, купленная взамен той, что сгорела на мельнице, оказалась красивой, но абсолютно бесполезной против этого ледяного безобразия.

Я застегнул куртку до самого горла, втянул голову в плечи, шагнул на крыльцо и… замер. Ведь на площади перед зданием творилось что‑то странное.

На площади стояли гвардейцы, причём много, человек двадцать, а то и больше. Я не считал, потому что был занят попыткой понять, какого чёрта они тут делают. Все в парадной форме, с начищенными пуговицами и факелами в руках.

Факелами… При свете дня… Вы серьёзно?

Я огляделся в поисках подвоха. Может, кто‑то умер, и это похоронная процессия? Может, в город приехал кто‑то важный, и гвардейцы просто перепутали дом? Может, это какой‑то местный праздник, о котором я не знал, типа «День Стояния С Факелами Без Видимой Причины»?

Но нет, они смотрели на меня. Все двадцать с лишним человек стояли и смотрели именно на меня, и в их взглядах не было ни капли насмешки.

За спинами гвардейцев толпились горожане. Много, наверное несколько сотен, и все глазели на меня с откровенным любопытством. Кто‑то перешёптывался, кто‑то показывал пальцем, а кто‑то крикнул что‑то одобрительное, но я не разобрал слов за гулом толпы.

Но затем этот «кто‑то» крикнул ещё громче:

– Это он! Тот самый Морн!

И толпа загудела, как потревоженный улей.

Я стоял на крыльце и чувствовал себя полным идиотом. Все эти люди явно знали что‑то, чего не знал я. Смотрели, ждали чего‑то, а я понятия не имел, что должен делать. Может, помахать рукой? Сказать речь? Станцевать?

Надеюсь, не последнее. С танцами у меня всегда не особо складывалось.

– Какого хрена тут происходит? – спросил я, не особо заботясь о том, услышит меня кто‑нибудь или нет.

Марек появился за моим плечом. Я не слышал, как он подошёл, но это было нормально – капитан двигался тихо даже с дыркой в боку и рукой на перевязи.

– Иди, – сказал он. – Они ждут.

– Кто ждёт? Чего ждёт? Марек, я не понимаю…

– Просто иди.

Я посмотрел на него, потом на гвардейцев, потом снова на него. Марек молчал и не торопил. Просто стоял и ждал, пока я перестану тупить.

Ладно. Если это какой‑то розыгрыш, я потом найду виноватых и выскажу им всё, что думаю. А если нет… ну, тогда просто пройду по этому дурацкому коридору и сяду в карету, как нормальный человек.

Я спустился с крыльца и пошёл.

Сапоги стучали по булыжникам, и этот звук казался неприлично громким в наступившей тишине. Толпа перестала гудеть, служанки перестали хихикать, даже мальчишки на бочках замерли и перестали толкаться. Все смотрели на меня, и от этих взглядов хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы ускорить шаг, но что‑то подсказывало, что бежать через почётный коридор – это не совсем то, чего от меня ожидают.

Первый гвардеец, мимо которого я прошёл, чуть склонил голову. Это был не поклон, не реверанс, а просто короткий кивок. Я моргнул и пошёл дальше. Второй гвардеец сделал то же самое. И третий. И четвёртый.

Они кивали мне. Каждый гвардеец, мимо которого я проходил, чуть склонял голову. Молча, коротко, глядя прямо в глаза. И шёл дальше, стараясь не сбиться с шага и не выглядеть при этом полным идиотом.

Где‑то на середине коридора кто‑то в толпе не выдержал.

– Слава молодому Морну!

Голос был хриплый, мужской. Я не успел разглядеть, кто кричал, потому что толпа мгновенно подхватила.

– Слава! Слава Морну!

Крики покатились по площади, отражаясь от стен, и вдруг их стало много, очень много. Люди орали, свистели, кто‑то хлопал в ладоши, кто‑то стучал по бочкам, и весь этот шум бил по ушам и не давал мне думать.

Я дошёл до кареты.

Капитан гвардейцев стоял у дверцы. Посмотрел на меня, коротко кивнул и вскинул руку к виску в чётком салюте.

За его спиной, как по команде, то же самое сделали остальные. Двадцать с лишним рук взлетели одновременно, и на секунду стало тихо. Даже толпа замолчала.

Я кивнул в ответ. Коротко, по‑военному, как учил капитан.

В этот момент откуда ни возьмись рядом материализовался Марек. Он шагнул вперёд, повернулся к командиру гвардейцев и склонил голову.

– От имени дома Морнов благодарю за гостеприимство, – сказал он официальным тоном. – Рубежный оказался… незабываемым местом.

Это было дипломатично. Очень дипломатично. Учитывая, что за последние несколько дней нас тут пытались продырявить болтами, зарезать и сжечь, «незабываемый» было самым мягким словом из возможных. Продать по частям, правда, не пытались, но я уверен, что это был только вопрос времени, задержись мы тут ещё на пару дней.

Капитан усмехнулся, будто понял, что именно скрывалось за этой формулировкой.

– Дом Морнов всегда желанный гость в наших краях, – ответил он так же официально. – Доброй дороги.

На этом торжественная часть закончилась. Гвардейцы опустили руки, строй распался, и площадь снова наполнилась обычными звуками. Люди заговорили, засмеялись, потянулись по своим делам. Праздник кончился, пора возвращаться к нормальной жизни.

Я отошёл от кареты и огляделся.

Мира стояла чуть в стороне, прислонившись плечом к стене какого‑то склада. Руки скрещены на груди, хвост обёрнут вокруг ноги, уши чуть повёрнуты в мою сторону. В общем параде она не участвовала, в строю не стояла и кричать «Слава Морну» явно не собиралась.

Гепарда просто ждала.

Рядом с ней топтался Соловей. Старый пройдоха выглядел непривычно причёсанным, борода расчёсана, и я с удивлением заметил, что он даже почистил сапоги. Для Соловья это было примерно как для обычного человека надеть парадный мундир с орденами.

– … а я ему говорю: слушай, дружище, я тебе сейчас расскажу, как на самом деле было, – донёсся до меня обрывок его монолога. – Стою я, значит, в карауле – ночь, темень, хоть глаз выколи. И тут из кустов вылезает генерал Потёмкин. Причём, полностью голый, в одном сапоге и с курицей под мышкой. Живой курицей, заметь. Посмотрел на меня, сказал «тебе всё равно никто не поверит», и ушёл в сторону штаба. До сих пор не знаю, что это было. И спрашивать боюсь.

Мира смотрела на него с вежливым терпением, а Соловей, похоже, принял это за интерес.

– У меня таких историй сотни, – он приосанился и расправил плечи. – Может, когда всё закончится, мы могли бы… ну, знаешь. Выпить где‑нибудь, поговорить. Например, могу тебе рассказать отличную историю про графиню из Западных земель, которая держала в подвале двенадцать мужей. Кормила их и выгуливала по расписанию. Или про осаду Красного Яра, когда мы…

Гепарда прищурилась. Уши чуть отклонились назад, а хвост перестал лениво покачиваться и замер.

– Погоди, – она склонила голову набок. – Так ты что… из этих?

Соловей запнулся.

– Из каких «этих»?

– Ну… из химерофилов.

Несколько секунд Соловей просто стоял с открытым ртом. Потом его лицо начало медленно наливаться краской, от шеи к щекам, пока не стало цвета варёной свёклы.

– Я? Что? Нет! – он замахал руками так, будто отбивался от роя пчёл. – Это недоразумение! Я просто… это по привычке! Я со всеми так разговариваю! Вот хоть у Марека спроси, я ему тоже предлагал выпить!

– Чёт не припоминаю, – донёсся голос Марека откуда‑то от кареты.

Я покосился на капитана. Морда абсолютно невозмутимая, но в глазах плясали черти. Они с Соловьём за последнюю неделю выпили вместе минимум раз пять, это я знал точно.

– Как не припоминаешь⁈ – Соловей аж задохнулся от возмущения. – А позавчера в таверне? А когда мы с тобой до утра сидели и ты мне рассказывал про…

– Не было такого, – отрезал Марек с каменным лицом.

Кто‑то из расходящихся гвардейцев хихикнул. Соловей побагровел ещё сильнее.

– Ну и ладно! Главное, что я общительный человек! Я со всеми общительный! Это не значит, что я… что я хочу… – он осёкся, поняв, куда заводит эта мысль, и торопливо сменил направление. – И вообще, я был женат! На человеческой женщине! Полностью человеческой, без хвоста и прочих прелестей!

– Прелестей? – переспросила Мира с интересом.

– Я не это имел в виду! – выпалил Соловей. – Я к тому, что мы разошлись! По обоюдному согласию! Она сказала, что я слишком много внимания уделяю… – он запнулся, подбирая слова, – … уходу за животными.

Повисла пауза. Гвардейцы переглянулись.

– За лошадьми! – Соловей взмахнул руками. – У меня была конюшня! Я их чистил! Кормил! Это нормальное занятие для нормального мужика!

Гвардейцы уже не хихикали, а откровенно ржали. Кто‑то хлопал себя по колену, кто‑то утирал слёзы.

– Да что вы ржёте⁈ – Соловей повысил голос, пытаясь перекричать хохот. – Там вообще была другая история! Там был её двоюродный брат, и то недоразумение с козой, а я, между прочим, вообще не при делах!

– С козой? – Мира подняла бровь.

– Да не в том смысле!

Я решил, что пора спасать мужика.

– Соловей, – окликнул я. – Хватит себя закапывать. Ты уже так глубоко зарылся, что скоро вылезешь с другой стороны континента. Лучше сходи, проверь лошадей.

Он посмотрел на меня с благодарностью утопающего, которому бросили верёвку.

– Да! Лошади! Отличная идея! Пойду проверю лошадей!

И он сбежал, провожаемый хохотом гвардейцев.

Мира проводила его взглядом.

– Какой интересный персонаж…

– Это ещё мягко сказано, – я встал рядом с ней, глядя, как Соловей суетится у кареты, старательно делая вид, что проверяет упряжь. – Подожди, пока он начнёт рассказывать про осаду Вышгорода. Там генерал Краснов, героическая оборона и полчаса объяснений, почему всё командование состояло из клинических идиотов.

– Звучит познавательно.

– Это если слушатели не служили под тем самым Красновым. Тогда это уже не рассказ, а вежливое приглашение на драку.

Толпа на площади начала расходиться. Гвардейцы гасили факелы и строились в колонну, торговцы возвращались к своим лоткам, где‑то заорал мальчишка, рекламируя свежие пирожки, и город постепенно возвращался к своей обычной жизни.

Мира отлепилась от стены и подошла ближе.

– Слушай, насчёт Сизого, – начала она. – Нужно кое‑что обсудить.

– Я могу его отпустить, – сказал я. – Формально он мой долговой раб, это правда, но если ты хочешь взять его с собой искать Ласку, то я не против. Он свободен.

Мира покачала головой.

– Нет, я уже с ним говорила. Попросила дать мне закончить это дело самой. Без него.

– И что, он вот так просто согласился?

– Нет, конечно, – усмехнулась она. – Сначала орал, размахивал крыльями, грозился полететь один и найти её раньше меня. Обещал, что справится, что ему плевать на опасность, что он не может просто сидеть и ждать. Ну, ты его знаешь.

– Знаю.

– А потом остыл. Походил кругами, поматерился, посидел на крыше и в конце концов признал, что я права.

– В чём именно?

– В том, что он импульсивный идиот, который всё испортит, если сунется туда сейчас. У него долги в Союзе, причём серьёзные. Очень серьёзные. Если он появится на нашей территории, определённые люди захотят с ним поговорить. И поверь мне, этот разговор ему точно не понравится.

Я вспомнил, как Сизый утром сообщил мне, что остаётся. Бодро так сообщил, с дурацкими шуточками про «воздушную разведку» и «стратегическое планирование с высоты птичьего полёта». А в глазах было что‑то другое. Что‑то тяжёлое, что он пытался спрятать за болтовнёй.

Теперь я понял, что именно.

– Он переживает за неё, – сказал я. – Сильно переживает.

– Конечно переживает. Они были… – Мира замялась, подбирая слово. – Очень близки. До того, как всё это случилось.

– И ты попросила его остаться в стороне, пока женщина, которую он любит, где‑то там одна? Ждать и ничего не делать?

– Я попросила его стать сильнее, – Мира посмотрела мне прямо в глаза. – Чтобы когда придёт время, он смог помочь по‑настоящему. А не просто героически сдохнуть в первой же стычке, ничего не добившись.

Она помолчала, и я видел, как что‑то меняется в её лице. Что‑то мягкое, почти материнское, хотя слово «материнское» к Мире подходило примерно как «пушистый» к боевому топору.

– Ты ведь возьмёшь его с собой? В Академию?

– Возьму, конечно.

– Он талантливый, – она чуть отвела взгляд. – Правда талантливый, но горячий. Даже… кхм… слишком горячий. Ему нужен кто‑то рядом, кто не даст наделать глупостей. Кто‑то, кого он будет слушать.

Надо же. Мира просит об одолжении. Не требует, не ставит условия, а именно просит. За все эти дни я видел её в бою, видел холодной и расчётливой, видел даже уязвимой, но просящей не видел ни разу.

– С чего ты взяла, что он будет меня слушать?

– А ты правда не видишь? – Мира чуть склонила голову. – Люди идут туда, куда идёшь ты. Не потому что ты Морн и не потому что приказываешь, а просто… идут.

– Наверное, потому что я постоянно иду куда‑то, где горит, взрывается или пахнет неприятностями, – я пожал плечами. – А люди, знаешь ли, любят зрелища.

Мира фыркнула, но не стала спорить

– Обещаю, что пригляжу, – добавил я уже серьёзнее. – Хотя он уже объявил себя моим «советником по воздушной разведке», так что подозреваю, что приглядывать мы будем друг за другом.

На этот раз она почти улыбнулась.

– Когда придёт время, я заберу его, – сказала она. – Но к тому моменту он должен быть готов. По‑настоящему готов.

– Сделаю всё, что смогу.

Она кивнула и протянула руку. Я пожал её, крепко и коротко, как жмут руки люди, которым не нужны лишние слова. Ладонь у неё была сухой и тёплой, а хватка – такой, что я в очередной раз порадовался, что мы на одной стороне.

– Удачи в Академии, Артём.

– Удачи в охоте, Мира.

Она развернулась и пошла прочь. Толпа расступалась перед ней, люди отходили в стороны, даже не задумываясь почему, и через несколько секунд она скрылась за углом.

Я направился к карете, уже предвкушая несколько часов относительного покоя. Сесть, вытянуть ноги, может быть, даже подремать под мерное покачивание. После полутора дней без сознания это звучало почти как отпуск.

Марек уже устроился внутри, я видел его силуэт через окно. Соловей возился с упряжью, бормоча что‑то про «криворуких конюхов, которые не умеют нормально затянуть подпругу». Всё шло по плану.

А потом я поднял глаза и увидел проблему.

Проблема сидела на крыше кареты, болтала ногами и жевала что‑то подозрительно похожее на краденое яблоко. Судя по тому, как торговка фруктами через площадь сверлила взглядом в этом направлении, подозрения были обоснованными.

– Сизый, – сказал я. – Ты в курсе, что пассажиры обычно едут внутри?

– Чё? – он откусил ещё кусок и прожевал с видом существа, которому совершенно некуда торопиться. – А, это… Не, братан, я в курсе. Просто мне эта тема как‑то не особо заходит.

– А что тебе заходит?

– Ну, тут типа воздух свежий. Вид на район нормальный. Если чё – сразу замечу, кто подкрадывается. – Он похлопал ладонью по крыше. – И вообще, тут как‑то… ну, просторнее, что‑ли.

Дверца кареты приоткрылась, и в щели показалось лицо Марека. Капитан оценил ситуацию одним взглядом, и я буквально увидел, как в его глазах что‑то тихо умирает. Вероятно, надежда на спокойную поездку.

– Слезай, – холодно произнёс он.

– Не‑а.

– Это не просьба.

– А я и не отказываюсь, седой. – Сизый перекинул огрызок яблока через плечо, и тот приземлился точно в бочку с дождевой водой у стены. – Я говорю «не‑а», что типа технически не отказ, а скорее выражение моего, это… несогласия с предложенным вариантом размещения. Внутри душняк, тесняк и воняет лошадьми.

– Внутри не воняет лошадьми.

– Воняет, – уверенно заявил Сизый.

– Там никто ещё не сидел, – Марек начинал терять терпение. – Карета чистая.

– Ну значит будет вонять. Это ж, типа, закрытое пространство. Там душно, темно, ни хрена не видно чё снаружи происходит. А если засада? А если погоня? Я чё, буду как лох сидеть и ждать, пока меня на куски резать не начнут?