Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)

– Какая засада? Мы едем по имперскому тракту.

– Ну и чё? На имперском тракте типа не грабят? – Сизый хмыкнул. – Седой, ты вообще давно из столицы выезжал?

Я видел, как у Марека дёрнулся глаз. Второй «Седой» за минуту – это было уже слишком для человека, который двадцать лет командовал гвардией одного из Великих Домов.

– Меня зовут Марек, – процедил он. – Капитан Марек. Или господин Ковальски. На выбор.

Сизый вытянулся по стойке смирно – насколько это возможно сидя на крыше – и отдал кривой салют.

– Так точно, господин Ковальски! Жду указаний! Какой у нас план?

– План – чтобы ты слез с крыши.

– Отставить план. План – отстой.

Марек посмотрел на меня с выражением человека, который молча спрашивает разрешения кого‑нибудь придушить. Я пожал плечами. Сочувствую, капитан, но это теперь наша общая проблема.

– Ты свалишься, – сказал он, меняя тактику. – Дорога ухабистая, карету будет трясти. Ты уже через полчаса окажешься в канаве.

– Я голубь, Ковальски. – Сизый расправил плечи с таким достоинством, будто объявлял о своём королевском происхождении. – Мы не сваливаемся, а грациозно пикируем. Это принципиально разные вещи.

– Когда ты будешь «грациозно пикировать» в канаву на полном ходу, разница покажется тебе несущественной.

– Слышь, Ковальски… – Сизый перестал болтать ногами и наклонился вперёд. Что‑то изменилось в его голосе, ушла наигранная лёгкость. – Я последний месяц провёл в клетке размером с ночной горшок. Месяц, понимаешь? Это тридцать, мать его, дней! Каждое утро я просыпался и упирался башкой в потолок, а ногами в стену. Не мог нормально расправить крылья. Не мог встать в полный рост. Не мог сделать больше двух шагов в любом направлении.

Он замолчал.

– И теперь ты хочешь, чтобы я добровольно залез в ещё одну коробку? Пусть даже с мягкими сиденьями и без решётки?

Марек не ответил.

Соловей, который как раз собирался что‑то вставить, закрыл рот и очень внимательно занялся проверкой подпруги. Которую уже проверял дважды.

Я тоже промолчал, потому что крыть тут было нечем.

– Ладно, – сказал наконец Марек. – Сиди. Но держись крепче на поворотах.

– Базара нет, Ковальски. Договорились.

Сизый снова откинулся назад, глядя в небо, и я заметил, как он глубоко вдохнул. Просто вдохнул воздух, полной грудью, как существо, которое долго не могло этого сделать.

Вероятно он только сейчас осознал, что действительно свободен.

Я забрался в карету и сел напротив Марека. Тот смотрел в окно с выражением человека, который только что получил напоминание о вещах, которые предпочёл бы не помнить.

– Ковальски, – пробормотал он, не открывая глаз. – Он теперь всю дорогу будет звать меня Ковальски.

– Могло быть и хуже.

– Это как?

– Он мог бы начать звать тебя на «ты» и спрашивать советы по личной жизни. Типа «Слышь, Марек, а как с тёлками разговаривать, чтоб они не кусались?»

Марек побледнел.

– Даже не шути об этом.

– Слышь, Ковальски! – немедленно донеслось с крыши. – А как у тебя с девушками вообще? А то я чё спросить хотел…

– НЕТ, – отрезал Марек с такой скоростью, что я даже вздрогнул.

– Ну ладно, потом спрошу!

Марек издал звук, который был чем‑то средним между стоном и рычанием.

Соловей, который всё это время возился с лошадьми, запрыгнул на козлы и подобрал вожжи.

– Готовы? Или ещё пообщаетесь с воздушной разведкой?

– Трогай, – буркнул Марек. – Пока я не передумал и не оставил его здесь.

– Не оставишь, Ковальски! – жизнерадостно откликнулся Сизый. – Я ж теперь типа ценный кадр! Стратегический ресурс! Глаза и уши команды!

Я высунулся из окна и посмотрел вверх. Сизый сидел на крыше, вцепившись когтистыми пальцами в багажную решётку, и выглядел абсолютно счастливым. Ветер трепал его перья, солнце светило ему в лицо, и он щурился от удовольствия, как кот на тёплом подоконнике.

– Ты там как? Держишься?

– Красота, братан! – он махнул рукой, чуть не потеряв равновесие. – Отсюда вообще всё видно! Вон та тётка с пирожками на нас пялится, у неё такая морда, будто мы ей денег должны. И мужик с телегой. И стражник у ворот, тот вообще спит стоя, я тебе отвечаю. И какой‑то хмырь подозрительный в переулке, но он вроде просто ссыт на стену, так что это не считается.

– Спасибо за детальный отчёт. Очень ценная информация.

– Обращайся, Артёмка! – Сизый отдал честь, на этот раз почти правильно. – Воздушная разведка не дремлет! Враг не пройдёт! Ну, или пройдёт, но я его замечу и скажу «эй, смотрите, враг прошёл»!

Марек дёрнулся так резко, что я услышал, как хрустнуло сиденье.

– Голубь… курва! – вырвалось у него, и он высунулся из окна. – Какой он тебе «Артёмка»⁈ Это наследник Великого Дома! Господин Морн! «Ваша милость», если твоя птичья башка не может запомнить ничего сложнее! Ты ему кто – мамка? Нянька? Собутыльник с детских лет⁈

На крыше стало очень тихо.

– Э… – донеслось сверху после паузы. Голос Сизого звучал непривычно тонко. – Ну я это… понял. Понял, Ковальски. Всё, без базара. Перегнул. Бывает.

– Не передо мной извиняйся.

Ещё пауза, на этот раз совсем неловкая.

– Артём… господин Морн… это… сорян. Реально сорян.

Марек втянулся обратно в карету и несколько секунд сидел, тяжело дыша. Потом провёл ладонью по лицу и пробормотал что‑то себе под нос – кажется, снова не по‑нашему.

– Можно просто «Артём», – сказал я, разряжая обстановку. – Без «господина». Мы вроде как вместе чуть не сдохли, а это даёт определённые привилегии.

– О, ну тогда норм! – голос Сизого мгновенно повеселел, хотя нотка осторожности никуда не делась. – Артём так Артём. Без проблем, бра… Артём. Просто Артём.

Марек закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Потом открыл, посмотрел в потолок кареты, будто ища там ответы, и снова закрыл.

– До Академии три дня пути, – сказал он тихо, обращаясь скорее к потолку, чем ко мне. – Три дня вот с «этим» на крыше.

– Ты справишься, Ковальски! – жизнерадостно донеслось сверху. – Я в тебя верю!

Марек подскочил, снова высовываясь из окна, и начал говорить что‑то про «уши отрежу» и «чучело набью», но Соловей уже щёлкнул вожжами, карета дёрнулась и покатилась вперёд. Сверху донёсся восторженный вопль и что‑то про «йо‑хо‑хо, поехали!».

Три дня, подумал я, глядя, как Марек втягивается обратно в карету и начинает массировать виски обеими руками. Три дня в компании бывшего капитана гвардии, его старого сослуживца‑выпивохи и полутораметрового голубя‑гопника.

Академия, надеюсь, ты к нам готова.

Глава 10
Цена неуважения

Очередь у ворот растянулась метров на сто и двигалась со скоростью беременной черепахи, которая к тому же решила вздремнуть на полпути. Нервничай не нервничай – быстрее она двигаться не будет. Я это понимал, Марек это понимал, и даже Сизый на крыше это понимал, хотя продолжал ёрзать и вздыхать так громко, будто от этого зависит, как быстро мы доберёмся до города.

Мы торчали в хвосте уже полчаса. Солнце жарило сквозь пыльное стекло кареты, превращая внутренности в подобие походной бани – только без веников, без холодной воды и без голых женщин. Последнее особенно огорчало. Голые женщины определённо улучшили бы ситуацию.

Марек молча потел в своём углу, расстегнув ворот рубахи до середины груди, и обмахивался шляпой с таким выражением лица, будто она лично виновата в его страданиях. Пот стекал по его вискам, оставляя дорожки на пыльной коже, и капитан время от времени утирал лицо рукавом, после чего рукав становился всё темнее, а лицо оставалось таким же мокрым.

За окном кареты проплывала картина, достойная кисти художника‑пессимиста. Пыль стояла в воздухе такой густой взвесью, что казалось – её можно резать ножом и продавать на развес. Телеги скрипели, лошади фыркали и мотали головами, отгоняя мух, а люди в очереди переминались с ноги на ногу, вытирали лбы и переругивались вполголоса. Кто‑то впереди уронил мешок, и его содержимое – какие‑то коричневые корнеплоды – раскатилось по дороге, добавив суматохи. Владелец мешка орал на помощника, помощник огрызался, а очередь терпеливо ждала, пока эти двое закончат свой маленький спектакль.

Я приоткрыл дверцу кареты, надеясь поймать хоть какой‑нибудь ветерок, и немедленно об этом пожалел. Снаружи пахло примерно так, как и должно пахнуть в месте, где несколько сотен человек и полсотни лошадей уже час жарятся на солнце. Навоз, пот, чеснок, и поверх всего этого – сладковатый душок гниющих отбросов из придорожной канавы. Букет, одним словом. Для ценителей.

– О, глянь, этот хромает! – прозвучал голос Сизого сверху. – И этот тоже хромает! И вон тот, видишь, без уха! Слышь, Артём, тут что, скидки для инвалидов? Или вступительный экзамен такой – сначала оставь на входе какую‑нибудь часть тела?

Несколько голов повернулось в нашу сторону. Мужик без уха, здоровенный детина с топором на поясе, посмотрел вверх, на источник голоса, и явно прикидывал, как будет выглядеть голубь без головы.

– Это ходоки, – сказал Марек, не открывая глаз. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и можно было подумать, что он спит, если бы не напряжённая складка между бровями. – Те, кто ходит в Мёртвые земли. А оттуда, знаешь ли, редко возвращаются в том же виде, в каком уходили. Кто‑то оставляет там ногу, кто‑то руку, кто‑то – разум.

– А, ну тогда ладно, – Сизый, судя по голосу, пожал плечами. – Я уж думал, тут мода такая – уши подрезать. Типа, для аэродинамики. Или чтобы шлем лучше сидел. А то знаешь, как бывает – надеваешь шлем, а уши мешают, торчат в разные стороны…

Мужик без уха сплюнул под ноги и отвернулся. Не сказал ничего, просто отвернулся и пошёл дальше по своим делам. Это было хуже, чем если бы он начал орать. Люди, которые орут – они выпускают пар. А с людьми, которые молча запоминают лица потом всегда проблемы. А проблемы нам не нужны. И так добрались с приключениями.

Мимо кареты протопала группа из пяти человек, чумазых с головы до ног. Не просто грязных – а именно чумазых, покрытых какой‑то чёрной пылью так плотно, что казалось, будто их окунули в чернильницу и забыли вытащить. Пыль забилась в складки одежды, в морщины на лицах, в волосы и бороды, и только белки глаз сверкали на тёмном фоне, делая их похожими на каких‑то потусторонних существ. Один из них закашлялся, и кашель был такой густой, хриплый, будто в груди у мужика перекатывались камни.

– А это кто такие? – спросил Сизый с неподдельным интересом. – Трубочисты, что‑ли?

– Чёрные ходоки, – ответил Марек, приоткрыв один глаз. – Работают в угольных штольнях у самой границы Мёртвых земель. Уголь там особый – горит втрое дольше обычного и жара даёт больше. Маги его используют для каких‑то своих надобностей, поэтому хорошо за него платят. Но работа адская. Лезешь в узкую дыру, рубишь породу кайлом в темноте, дышишь этой дрянью по двенадцать часов, потом вылезаешь – и ещё неделю отплёвываешься чёрным. Говорят, половина из них до сорока не доживает. Лёгкие забиваются, и всё, конец.

Чёрные ходоки прошли мимо, не обращая на нас внимания.

Следом за ними шла другая группа – трое мужиков, с ног до головы покрытых белёсой пылью. То ли известь, то ли мел, то ли соль, то ли ещё какая‑то дрянь – я не разобрал. Лица у них были бледные до синевы, одежда в разводах, а глаза красные и воспалённые, будто они неделю не спали и плакали всё это время. Двигались они устало, волоча ноги по пыльной дороге, и один из них то и дело останавливался, чтобы прокашляться и сплюнуть.

– А эти, получается… – Сизый аж привстал на крыше, и я услышал, как скрипнула багажная решётка под его когтями. – Белые ходоки? Слышь, Ковальски, тут прям полный набор, да? Чёрные есть, белые есть. Может, ещё и серые найдутся? Или разноцветные?

– Нет никаких белых ходоков, – буркнул Марек, не меняя позы.

– Ничего ты не знаешь, Марек Ковальски.

Один из «белых» поднял голову и уставился на крышу кареты. Глаза у него были красные, воспалённые, с лопнувшими сосудами по краям, и смотрелось это жутковато. Будто он плакал кровью. Или не плакал, а просто слишком долго работал с чем‑то, что не предназначено для человеческих глаз.

– Мы солевики, тупая ты птица, – прохрипел он. – Соль рубим за восточной стеной. Особая соль, не та дрянь, что вы в столицах на мясо сыплете. Эта соль магию держит, в артефакты идёт. Рубишь её, рубишь, а она в глаза лезет, в глотку, в лёгкие, и ничем её оттуда не выполощешь.

Он сплюнул под ноги белую, густую слюну, и плевок шлёпнулся в пыль, как комок теста.

– А тебе, пернатый, видать, жить надоело, раз клювом щёлкаешь почём зря? – солевик ощерился, и зубы у него оказались желтоватые, с белым налётом по краям. – Таких шутников у нас в забой кидают. На самую глубину, где соляные кристаллы с кулак размером и потолок каждую минуту осыпается. Неделю покайлишь на самом дне – враз поумнеешь. Если выживешь.

Он постоял ещё секунду, глядя вверх красными глазами, потом развернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа.

На крыше стало тихо. Сизый, судя по всему, решил, что продолжать разговор не стоит. И правильно решил, надо сказать. Что‑то в этом солевике было такое, что отбивало охоту шутить. Не злоба даже – скорее усталость. Такая глубокая, такая старая усталость, что она уже стала частью человека, как ещё один орган.

Два потенциальных врага за пять минут. Безухий ходок и солевик с красными глазами. Если Сизый продолжит в том же темпе, к вечеру у нас будет собственная армия недоброжелателей. Можно будет организовать клуб по интересам: «Люди, которые хотят оторвать голову одному конкретному голубю». Собрания по четвергам, членский взнос – один зуб наглой химеры. И первое правило клуба… а не важно.

– Сизый, – сказал я негромко, высунувшись из окна и задрав голову. – Может, ты клюв‑то прикроешь на какое‑то время? Хотя бы пока мы через ворота не проедем?

– Да я чё? – голос сверху звучал обиженно. – Я ничё такого не сказал. Просто спросил, по‑нормальному. Типа, интерес к окружающей среде. Это, между прочим, любознательность называется. Полезная тема.

– Твоя любознательность нас до драки доведёт раньше, чем мы до ворот доберёмся.

– Да ладно, они не обиделись. Ну, может, чутка напряглись. Самую малость.

– Тот безухий на тебя смотрел так, будто прикидывал, как ты будешь выглядеть без перьев.

– Не, это он просто думал о своём. Люди часто так зырят, когда думают. Особенно если без уха. Без уха, наверное, думать сложнее. Баланс сбивается или что‑то в этом роде.

Очередь дёрнулась вперёд на несколько метров, и наша карета покатилась следом. Соловей на козлах щёлкнул вожжами, подгоняя лошадей, и те неохотно переступили копытами, будто им тоже не хотелось двигаться в этом пекле.

Я выглянул в окно, пытаясь разглядеть, что творится впереди.

Ворота Сечи были видны уже довольно хорошо – массивные, деревянные, обитые железными полосами, с двумя сторожевыми башнями по бокам. На башнях торчали арбалетчики, и даже отсюда было заметно, что они скучают. Один ковырял в зубах, второй что‑то жевал, третий, кажется, спал, привалившись к зубцу стены. Бдительная охрана, ничего не скажешь. Если на город нападут, они узнают об этом последними.

У самых ворот стояла будка, и в ней сидел человек в форме – видимо, тот, кто проверял документы и решал, кого пускать, а кого нет. Около будки толпилось человек десять, и судя по жестам и повышенным голосам, кто‑то там выяснял отношения с бюрократией. Вечная история. В любом мире, в любое время, в любом месте – всегда найдётся чиновник, который сделает твою жизнь немного сложнее.

Люди в очереди чётко делились на категории, и каждая держалась особняком, будто между ними были невидимые стены.

Вот группа из семи человек в одинаковых потёртых плащах, с короткими мечами на поясах и арбалетами за спиной. Ходоки, без вариантов. Стояли кучкой, переговаривались вполголоса, на остальных смотрели как на пустое место – не с презрением, а просто не замечали, как не замечают мебель или камни на дороге. У одного из них не хватало двух пальцев на левой руке, у другого лицо было покрыто белёсыми шрамами, будто его окатили кипятком. Третий, самый молодой на вид, постоянно дёргал щекой – нервный тик или последствие чего‑то похуже.

Их обходили стороной, и я заметил, как крестьянин с тележкой сделал крюк в три метра, лишь бы не проходить рядом. При этом крестьянин даже не смотрел в их сторону – просто сменил траекторию, автоматически, как птица облетает хищника. Ходоки даже не повернули голов. Привыкли, что их сторонятся.

Тут их то ли уважают, то ли боятся. Скорее и то, и другое одновременно.

Вот купец с охраной. Толстяк в камзоле, который когда‑то был дорогим. Тёмно‑синий бархат, серебряная вышивка, перламутровые пуговицы. Теперь всё это покрылось дорожной пылью и потёками пота под мышками. Камзол был явно не по погоде, но купец, видимо, считал, что статус важнее комфорта. Судя по тому, как он обливался потом и то и дело промокал лоб платком, статус обходился ему дорого.

Вокруг него кучковались шестеро громил с топорами, которые нервничали не меньше хозяина. Один постоянно оглядывался, крутя головой так, будто ожидал нападения с любой стороны. Второй держал руку на топоре. Третий жевал какой‑то корешок и сплёвывал коричневую слюну, но глаза его бегали по толпе, отмечая каждое движение.

Сам купец то и дело трогал кошель на поясе, проверяя, всё ли на месте. Жест был нервный, суетливый, и любой карманник в толпе наверняка уже заметил, где именно хранятся деньги. Классическая ошибка. Хочешь защитить ценности – не показывай, где они лежат.

Точно везёт что‑то. Или думает, что ценное. В таких местах разница не всегда очевидна.

А вот и студенты. Четверо молодых ребят в одинаковых серых мантиях, которые в такую жару выглядели как добровольное самоистязание. Держались кучкой, озирались по сторонам и старательно делали вид, что им тут не страшно. Получалось плохо. Один из них, рыжий парень с россыпью веснушек, нервно теребил ремень сумки и вздрагивал каждый раз, когда мимо проходил кто‑то из ходоков. Другой, повыше, пытался выглядеть уверенно, но то и дело поправлял очки и озирался.

Мои будущие однокурсники, надо полагать. Выглядят многообещающе. Особенно рыжий, который сейчас чуть не подпрыгнул от того, что рядом чихнула лошадь.

– Пойду пройдусь, – сказал я Мареку, открывая дверцу кареты пошире. – Посмотрю, что тут и как. Заодно ноги разомну, а то уже задница квадратная от этого сиденья.

Марек открыл один глаз. Посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом на очередь за окном, потом снова на меня. Он всё понял. Капитан вообще понимал слишком много для моего душевного спокойствия.

– Только не влипните ни во что, – сказал он устало.

– Я? Влипну? Марек, ты меня обижаешь. Когда это я влипал во что‑нибудь?

– Рубежный, – Марек начал загибать пальцы. – Мельница. Дуэль с бароном. Нападение на тракте.

– Это были особые обстоятельства.

– У вас все обстоятельства особые.

– Просто погляжу и вернусь, – я выставил ладони в примирительном жесте. – Честное слово. Пройдусь вдоль очереди, посмотрю на местных. Никаких драк, никаких дуэлей. Обычная разведка.

Марек вздохнул.

– Полчаса. Потом я иду вас искать.

– Договорились.

– И постарайтесь не разговаривать с местными ходоками. Они тут нервные.

– Понял.

– И с солевиками тоже. Они ещё хуже.

– Принял.

– И вообще лучше ни с кем. Просто смотрите. Молча.

– Марек, я вполне способен молча ходить и смотреть. У меня есть самоконтроль.

Капитан посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который клянётся больше не лазить в банку с вареньем.

– Полчаса, – повторил он и закрыл глаза.

Я выбрался из кареты, и жара сразу навалилась со всех сторон. Влажная, липкая, пропитанная запахами, которые лучше бы не существовали вовсе. Пыль скрипнула на зубах. Муха немедленно попыталась залезть мне в ухо, а когда я отмахнулся, обиделась и полетела к следующей жертве.

Добро пожаловать в Сечь, Артём. Последний оплот цивилизации перед Мёртвыми землями. Место, где заканчиваются законы и начинаются понятия.

Уже чувствуешь себя как дома?

Я двинулся вдоль очереди, стараясь не толкаться и не привлекать лишнего внимания. Получалось средне. Чистая одежда, отсутствие шрамов на морде и все конечности на месте выделяли меня из толпы примерно так же, как белую ворону среди чёрных. Люди косились, оценивали, прикидывали. Кто такой, откуда, зачем приехал, есть ли чем поживиться. Один мужик с рожей, похожей на печёное яблоко, проводил меня таким взглядом, будто мысленно уже снимал с меня сапоги и прикидывал, подойдут ли они ему по размеру.

Привыкай, Артём. Тут все смотрят на всех. И все всё запоминают. А некоторые ещё и записывают, судя по тому типу с блокнотом у стены, который делает вид, что просто стоит и никого не трогает.

У самых ворот обнаружилась доска объявлений. Большая, почерневшая от времени и непогоды, с глубокими трещинами в дереве, сквозь которые проросло что‑то зелёное и упрямое. Доска делилась на две колонки вертикальной линией, которую кто‑то когда‑то провёл белой краской, а потом время и дожди превратили её в грязно‑серую полосу. Слева было написано «Разыскивается», справа – «Пропал без вести».

Правая колонка была длиннее левой раза в три, и листки там налезали друг на друга в несколько слоёв.

Я подошёл ближе и начал читать. Имена, описания, даты.

«Мирон Кузнецов, 34 года, шрам на левой щеке, последний раз видели у Чёрной расщелины, ушёл 14 дня весеннего месяца».

«Анна Воронова, 28 лет, рыжие волосы до плеч, родинка над губой, ушла с группой Хромого Петра, не вернулась».

«Братья Сомовы, Пётр и Илья, 19 и 22 года, работали на восточных копях, последний раз видели у входа в штольню номер семь».

Дат возвращения не было ни у кого. Только дата ухода и пустое место после, которое никто уже не заполнит.

«Пропал без вести» – удобная формулировка, надо признать. Не «погиб», не «умер», не «сожрали какие‑то твари, и даже костей не осталось», а просто пропал. Вышел за ворота, махнул рукой на прощание, и всё. Может, ещё вернётся. Может, заблудился и сейчас выходит с другой стороны. Может, встретил любовь всей жизни среди руин и решил остаться там навсегда, строить семью и разводить мутировавших кроликов.

Ага. Конечно. Именно так всё и было. И единороги существуют, и драконы какают радугой.

Левая колонка выглядела скромнее, но тоже производила впечатление. Полторы дюжины листков с портретами, нарисованными с разной степенью криворукости. Некоторые художники явно старались, прорисовывая каждую морщину и родинку. Другие ограничились чем‑то вроде «круглая голова, два глаза, нос посередине» – описание, которое подходило примерно к половине мужского населения континента.

«Разыскивается за убийство – 15 серебряных».

«Разыскивается за кражу артефакта – 8 серебряных».

«Разыскивается за дезертирство из гарнизона – 5 серебряных».

Суммы были, прямо скажем, не впечатляющие. За пятнадцать серебряных в столице можно было купить приличный ужин на двоих с вином. Здесь, видимо, этого хватало, чтобы кто‑то рискнул жизнью ради поимки убийцы.

Экономика, мать её. Всё относительно.

Один портрет привлёк моё внимание. Не качеством рисунка – рисунок был так себе, какая‑то крысиная морда с бегающими глазками – а подписью под ним.

«Кличка – Крыса. Настоящее имя неизвестно. Разыскивается за торговлю людьми и химерами. Награда – 500 золотых. Живым. Обязательно живым».

Интересно. В столице за работорговлю вешают без суда и долгих разбирательств – накинули петлю, выбили табурет, следующий. А тут назначают приличную награду и настаивают, чтобы доставили живым. Либо его хотят допросить о чём‑то очень важном, либо у кого‑то к нему личные счёты, и смерть от руки охотника за головами – это слишком лёгкий исход. Слишком быстрый и безболезненный.

Учитывая специфику его занятий, я склонялся ко второму варианту.

Я отошёл от доски и огляделся.

Охрана у ворот была странной. Не имперские гвардейцы в одинаковой форме с начищенными пуговицами – те стояли бы ровно, смотрели бы в одну точку и всем своим видом демонстрировали, что им плевать на происходящее, потому что жалованье капает независимо от усердия.

Здесь было иначе. Местное ополчение, судя по разномастной форме: у одного кожаный нагрудник с заштопанными дырками, у другого стёганка с металлическими вставками, у третьего просто рубаха с криво нашитыми пластинами. Но оружие при этом хорошее, и держали они его так, как держат люди, которым уже приходилось пускать его в ход не для красоты.

И смотрели они не на тех, кто входит.

Смотрели на тех, кто выходит.

Я проследил за их взглядами и увидел, как двое ходоков проходят через ворота наружу, в сторону Мёртвых земель. Оба в запылённых плащах, с мешками за спиной и короткими мечами на поясах. Шли молча, не оглядываясь, и было в их походке что‑то такое… финальное, что ли. Будто они прощались с миром живых, просто не говорили этого вслух.

Охрана проводила их взглядами, внимательными и цепкими, и я заметил, как один из стражников – тот, что с замусоленной книжкой – что‑то быстро чиркнул на странице. Записал. И я кажется значит что было вписано в книжку: кто ушёл, когда, сколько человек в группе, как выглядели, что несли с собой.

Чтобы потом, когда они не вернутся, было что написать на доске «Пропал без вести». И чтобы родственники, если таковые имеются, знали хотя бы дату, когда начинать горевать.

Логично, если вдуматься. Тех, кто входит в город, проверять особого смысла нет – они уже здесь, никуда не денутся, рано или поздно засветятся. А вот те, кто выходит за ворота в сторону Мёртвых земель, вполне могут не вернуться. И если не вести учёт, то потом и концов не найдёшь.

Хотя «искать» – это громко сказано. Судя по правой колонке доски, искать тут никого особо не торопились. Записали, повесили листок, подождали месяц‑другой для приличия, и на этом всё. Мёртвые земли своих не отдают.

Я вернулся к карете как раз когда подошла наша очередь. Марек выглянул из окна, оценил ситуацию одним взглядом и чуть заметно кивнул. Мол, всё в порядке, действуем по плану. Какому плану – он не уточнил, но это было и не нужно. С капитаном мы понимали друг друга без лишних слов.

Соловей подогнал лошадей к воротам, и охранник лениво поднял руку, давая знак остановиться.

– Документы, – сказал он без всякого выражения.

Марек высунулся из окна кареты и протянул ему бумаги. Охранник взял их, полистал, зевнул так широко, что я увидел, что у него не хватает двух зубов слева. Потом полистал ещё раз, уже чуть внимательнее, и остановился на одной из страниц.

– Морн, – прочитал он вслух. – Это которые графья из столицы?

– Они самые, – ответил Марек ровным тоном.

– Ага, – охранник почесал небритый подбородок, шурша щетиной о щетину. – В Академию, значит?

– В неё, родимую.

– Ну… бывает, – охранник пожал плечами и почесал подбородок, на котором торчала трёхдневная щетина с застрявшими в ней крошками. – Документы в порядке. Можете…

Он осёкся.

Его взгляд медленно поднялся к крыше кареты, задержался там на несколько секунд, и выражение лица начало меняться.

– А это что за хрень у вас на крыше?

– Э, полегче с базаром, – донёсся голос Сизого сверху. – Я, между прочим, разумная химера. С богатым, это, внутренним миром. И вообще, «хрень» – это типа обидно. Мог бы сказать «необычный попутчик» или там «экзотический компаньон». Я бы даже на «странную птицу» не обиделся, хотя технически я голубь, а голуби – это, братан, отдельная тема. Не какие‑то там воробьи‑неудачники.

Охранник сплюнул под ноги.

– Разумная, значит, – он ухмыльнулся, показав жёлтые зубы с чёрными пеньками на месте передних. – А чего тогда на крыше сидишь, как ворона на заборе? Разумные существа, знаешь ли, внутри ездят. На мягких сиденьях. А на крышах сидят куры, которых везут на рынок.

– Слышь, внутри душняк, – Сизый, судя по голосу, ничуть не оскорбился. – Реально не вариант. Я месяц в клетке чалился, теперь мне закрытые пространства вообще никак. Это типа медицинский факт, можешь у любого лекаря спросить. Они тебе скажут – Сизому в коробках сидеть противопоказано. Категорически.

– Душно ему, – охранник хмыкнул и повернулся к напарнику, который до этого молча подпирал стену будки и ковырял грязь под ногтями кончиком ножа. – Слыхал, Петро? Может, ему ещё подушечку принести? Водички холодной? Веером помахать?

Петро оторвался от своего увлекательного занятия и поднял голову. Здоровенный детина, на голову выше охранника и вдвое шире в плечах. Лицо плоское, будто кто‑то взял нормальное человеческое лицо и прижал его сковородкой. Маленькие глазки утонули в складках жира, а на поясе висел топор с таким широким лезвием, что им можно было рубить не только дрова, но и небольшие деревья целиком.

– Слыхал, – Петро осклабился, и я заметил, что зубов у него было ещё меньше, чем у напарника. – Может, проверим, как ему на вертеле будет? Говорят, жареный голубь чудо как хорош. Особенно если с чесночком и травками. У меня жёнка как раз спрашивала, чего на ужин принести.

Он положил руку на рукоять топора.

– Э, ты чё несёшь? – голос Сизого стал чуть выше. – Какой вертел? Ты вообще в своём уме, дядя? Я ж говорю – разумная химера! Меня жарить нельзя, это типа убийство!

– Убийство – это когда человека, – Петро медленно вытащил топор из петли на поясе. – А ты не человек. Ты птица. Большая, наглая, говорящая птица. Таких в суп пускают, и никто слова не скажет.

Отлично. Просто прекрасно. Мы ещё даже в город не въехали, а местное быдло уже решило проверить нас на прочность. И ведь не отстанут теперь, я таких знаю. Почуяли, что можно безнаказанно потявкать на приезжих, и будут тявкать, пока их не ткнёшь носом в собственное дерьмо.

Марек за моей спиной чуть сместился. Я слышал, как скрипнула кожа его перевязи, когда он положил руку на меч. Капитан тоже всё понял и готовился к тому, что разговор может перейти в другую плоскость.

Я вышел из кареты.

Не торопясь. Спокойно. Так выходят люди, которым некуда спешить и не от кого бегать.

– А теперь… повтори, – сказал я.

Охранник, тот что поменьше, повернулся ко мне. Улыбка ещё держалась на его лице, но уже начинала подёргиваться по краям, как пламя свечи на сквозняке.

– Чего?

– Повтори, что ты сказал про мою химеру.

Голос у меня был ровным, даже немного скучающим.

– Слушай, Морн, – он выделил фамилию с лёгкой издёвкой. – Я просто…

– Ты угрожал моей химере. При мне. Это было глупо, но я готов списать на жару и общую усталость, если ты прямо сейчас извинишься.

Охранник заметно поскучнел. Улыбочка сползла с лица, плечи чуть опустились. Он покосился на напарника, потом на карету с гербом, потом снова на меня.

– Ладно, – он вздохнул и развёл руками. – Ладно, господин Морн. Погорячился. Прошу прощения. Жара, сами понимаете, целый день на солнце торчим, каждый второй норовит без очереди пролезть, нервы ни к чёрту…