Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)

Глава 3
Ночной визит

Засыпкин шёл по коридору магистрата, и каждый шаг отдавался гулким эхом под сводчатым потолком. Поздний час, факелы в держателях почти догорели, и тени плясали по стенам так, будто здание само нервничало вместе с ним.

Рядом семенил Прошка – его личный помощник, тощий парень с бегающими глазками и привычкой кланяться на каждом слове. Полезный малый, исполнительный. Но сегодня он не кланялся и не заглядывал в глаза, как обычно. Сегодня он смотрел куда угодно, но только не на Засыпкина.

Прошка говорил, сбиваясь и глотая окончания, и с каждым словом у Засыпкина всё сильнее сводило челюсти.

– … нашли два часа назад, господин магистрат. Стража оцепила район. Там… – Прошка сглотнул, кадык дёрнулся на тощей шее. – Там много крови. Тела везде. На земле, у стен. Один на крыше застрял, его снять не могут, он там за трубу зацепился чем‑то…

– Сколько? – Засыпкин сам удивился, как хрипло прозвучал голос.

– Двадцать восемь, господин магистрат. Все наши.

Засыпкин остановился.

Прошка тоже остановился и уставился в пол, явно жалея, что вообще открыл рот.

Двадцать восемь. Профессионалы, которых он отбирал лично. Арбалетчики с южных застав, наёмники из гильдии, люди, которые знали своё дело и брали дорого именно потому, что делали его хорошо.

И все мертвы.

– Как? – спросил он, хотя уже догадывался.

– Порезаны, господин магистрат. Некоторых будто… – Прошка опять сглотнул, – будто когтями рвали. Капитан Дорохов говорит, никогда такого не видел.

Засыпкин провёл ладонью по лысине и почувствовал, что рука мокрая. Вытер о камзол, но легче не стало.

Приказ был чётким: голубя убить, Морна не трогать. Ни в коем случае не трогать. Он же не идиот, чтобы поднимать руку на наследника великого дома, пусть даже опального. Голубь – другое дело. Голубь – просто собственность, движимое имущество с клювом и перьями. Подстрелили при попытке к бегству, какая трагедия, примите соболезнования.

Чистая, аккуратная работа. Так должно было быть.

А вышло – двадцать восемь трупов и голубь, который жив, здоров и наверняка уже выболтал Морну всё, что знает. Про охотников, про ошейники, про ту ночь три года назад. Про всё.

Засыпкин почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Если Морн поверил… если он решил копать дальше…

– Где тела? – спросил он, отгоняя мысль.

– Свезли в мертвецкую при страже. Капитан Дорохов велел никому не показывать, пока вы не распорядитесь.

Хоть что‑то. Хоть какая‑то польза от этого солдафона.

– Пошёл вон, – сказал Засыпкин.

Прошка исчез так быстро, будто только этого и ждал. Шаги простучали по коридору и затихли где‑то за поворотом.

Магистрат остался один.

Нужно думать. Свалить на кого‑то, подчистить следы, связаться с людьми в столице. Может, ещё не поздно. Может, Морн не поверил россказням какой‑то птицы. Может…

Засыпкин толкнул дверь своего кабинета.

Темно. Камин догорел, угли едва тлели, и в комнате стоял тот особенный холод, который бывает в помещениях, где давно никого не было. Он щёлкнул пальцами, активируя светильник на стене.

Магический жёлтый свет залил комнату.

В его кресле – в его любимом кресле у камина, том самом, которое он заказывал из столицы и ждал три месяца – сидел Артём Морн. Рядом, в гостевом, расположился кто‑то ещё, и Засыпкину понадобилась секунда, чтобы узнать его младшего брата.

Оба смотрели на него. Спокойно, выжидающе. Как коты, которые загнали мышь в угол и теперь наслаждаются моментом.

Портфель выскользнул из пальцев и глухо ударился о пол.

– Закройте дверь, магистрат, – сказал Артём Морн. – И садитесь. Нам есть о чём поговорить.

Засыпкин стоял у двери и смотрел на нас.

Мы ждали его почти час. За это время я успел изучить кабинет до последней трещины в штукатурке: тяжёлые шторы винного цвета, книжные полки с томами, которые явно никто никогда не открывал, портрет какого‑то надутого господина над камином. На столе – чернильница, стопка бумаг и початая бутылка янтарного напитка, который я, кстати, уже чуть‑чуть оприходовал.

Неплохой коньяк, между прочим. Засыпкин себе в удовольствиях явно не отказывал.

Рядом расположился Феликс. Поза расслабленная, нога закинута на ногу, пальцы постукивают по подлокотнику. Но лицо уже застыло в ледяной маске, которую он надевал для разговоров с прислугой. Губы чуть поджаты, подбородок задран на пару градусов выше нормы. Младший братец готовился к представлению и, судя по виду, его это изрядно веселило.

Два Морна в кабинете провинциального чиновника. Посреди ночи. В темноте, которую разгоняет только тусклый свет магического светильника.

Классика!

В прошлой жизни я сотни раз видел такое в фильмах: злодей входит в комнату, а там уже сидят те, кого он меньше всего хотел бы видеть. Обычно в креслах у камина, обычно с бокалами в руках, обычно с какой‑нибудь многозначительной фразой наготове. Это всегда казалось дешёвым штампом, приёмом для ленивых сценаристов. Мол, не можете придумать нормальную сцену – посадите героев в кресла и пусть ждут.

А теперь я сам сижу в чужом кабинете, в чужом кресле, смотрю на человека, который сегодня днём послал арбалетчиков убить моего голубя. И думаю: работает. Чёрт возьми, это реально работает. Портфель на пол уронил, дар речи потерял, стоит столбом и хлопает глазами. Прямо как в кино.

Надо будет извиниться перед сценаристами. Мысленно.

Хотя нет. Что‑то здесь не так, ведь Засыпкин справился с собой быстрее, чем я ожидал.

Несколько секунд постоял, переваривая увиденное, потом нагнулся за портфелем. Руки тряслись, и он чуть не уронил его снова, но всё‑таки подобрал. Закрыл дверь – аккуратно, тихо, будто боялся разбудить кого‑то. Прошёл к своему столу, обогнув нас по широкой дуге, как обходят бродячих собак на улице. И сел в свободное кресло.

Оно было попроще моего – обычный стул с подлокотниками, никакой столичной роскоши. Видимо, всё самое лучшее магистрат держал для себя любимого, а для посетителей сойдёт и так.

– Господа, – он откашлялся и попытался придать голосу твёрдость, – какая неожиданность. Не знал, что вы планируете визит. Мог бы подготовить угощение, вина…

– Сядьте, – перебил Феликс.

Проблема была в том, что Засыпкин уже сидел.

Я покосился на брата – неужели не заметил? Заметил, конечно. Просто фраза была заготовлена, отрепетирована, и выбрасывать её на помойку только потому, что магистрат не дождался команды, было бы обидно. Засыпкин, к его чести, понял правила игры и осел в кресле ещё глубже, изображая послушание.

Феликс выждал пару секунд – для эффекта, надо полагать – и поднялся. Прошёлся по кабинету медленно, разглядывая корешки книг на полках. Снял одну, повертел в руках, поставил обратно. Подошёл к окну, отодвинул штору, посмотрел в темноту. Всё это молча, не торопясь, с видом человека, у которого впереди вечность и он намерен потратить её на созерцание чужого кабинета.

Хорошая техника. Я сам использовал похожую в прошлой жизни, когда нужно было вытрясти из ученика правду о пропущенной тренировке. Молчание давит сильнее крика. Человек начинает нервничать, заполнять паузу словами, и рано или поздно говорит то, что не собирался.

Вот только Феликс немного переигрывал. Слишком плавные движения, слишком выверенные паузы. Слишком очевидно, что он наслаждается моментом. Настоящие мастера допроса не показывают, что им весело. А этот прямо светился от удовольствия.

Ладно, пусть развлекается. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Я приехал из столицы, – начал Феликс наконец, и в голосе его звучала такая скука, будто он объяснял очевидные вещи неразумному ребёнку, – чтобы разобраться с одним деликатным делом. Делом, которое касается только меня и моего брата.

Он развернулся от окна и уставился на Засыпкина. Тот вжался в кресло ещё глубже, если такое вообще было возможно.

– И знаете, кого я здесь обнаружил?

Феликс подошёл к столу и положил на него ладони, наклонившись к магистрату. Портрет над камином теперь смотрел им обоим в спины, и надутый господин на нём выглядел так, будто тоже ждал ответа.

– Провинциального чиновника, который возомнил себя большим человеком. Который устроил цирк с судом, притащил лжесвидетелей, попытался отобрать имущество у наследника великого дома.

– Но господин Морн…

Засыпкин подался вперёд, и в голосе его мелькнуло возмущение. Праведное, почти искреннее возмущение человека, которого обвиняют в том, что он сделал по чужому приказу.

– … вы же сами ве…

– Молчать!

Феликс рявкнул так, что Засыпкин вжался в спинку кресла и заткнулся на полуслове.

Братец выпрямился, одёрнул камзол и снова надел маску ледяного спокойствия. Сорвался на секунду, но быстро взял себя в руки. Видимо, намёк на то, что он сам заказал этот цирк, задел его сильнее, чем хотелось бы показать.

Этому фокусу он тоже научился у отца. Родион Морн умел рявкнуть так, что люди потом неделю заикались, а через секунду уже смотреть на тебя спокойно и холодно, будто ничего не случилось. Слуги от такого теряли дар речи.

Приятно знать, что семейные традиции живут.

А ещё приятнее было смотреть, как Феликс топит магистрата, с которым сам же договаривался. Красивая комбинация: сначала подговорить человека сделать грязную работу, а потом возмущённо ткнуть его носом в результат. Мол, как вы посмели, я ни о чём таком не просил, вы всё неправильно поняли. Классика. Папаша бы тобой гордился.

Засыпкин это тоже понял. Я видел, как дёрнулся уголок его рта, как сузились глаза. На секунду там мелькнуло что‑то похожее на ненависть – не ко мне, к Феликсу. К человеку, который использовал его как инструмент, а теперь выбрасывает за ненадобностью.

Но он промолчал. Проглотил и промолчал, потому что понимал расклад. Слово провинциального чиновника против слова наследника великого дома – даже не смешно.

– Вы понимаете, что натворили? – продолжал Феликс. – Понимаете, что дом Морнов может уничтожить вашу карьеру одним письмом в столицу? Что через неделю вы будете сидеть не в этом кресле, а в долговой яме, если повезёт?

Он выпрямился и скрестил руки на груди.

– Если повезёт, Засыпкин. Если же нет, то есть варианты похуже.

Хорошо давит. Статус, угрозы, намёки на страшное будущее. Всё правильно, всё по учебнику.

Вот только я смотрел на Засыпкина и видел, что это не работает.

Страх никуда не делся, это да. Магистрат по‑прежнему потел, по‑прежнему вжимался в кресло, по‑прежнему избегал смотреть Феликсу в глаза. Но что‑то изменилось. Плечи чуть расслабились. Дыхание выровнялось. И где‑то в глубине зрачков появился холодный, расчётливый блеск.

Он что‑то понял. Что‑то важное.

Феликс говорил про суд. Про документы. Про химеру и лжесвидетелей. Он не сказал ни слова про арбалетчиков в переулке. Про людей Засыпкина, которых Мира порезала на куски за несколько минут. Про трупы, которые остались лежать на крышах и в подворотнях.

Он реально думает, что мы не догадались, кто именно стоит за покушением.

«Магистрат Засыпкин. Эмоциональное состояние: страх (48 %), расчёт (31 %), надежда (16 %), что‑то ещё (5 %)».

Шестнадцать процентов надежды, в то время когда мы начинали было только четырнадцать. Получается, что Феликс своими угрозами не напугал его, а наоборот, успокоил. Показал, что не владеет полной картиной.

Крыса решила, что ещё может выкрутиться.

Пора это исправить.

– Кстати, магистрат, – я подался вперёд, – как там поживают ваши люди?

Феликс бросил на меня раздражённый взгляд. Мол, я тут ещё не закончил, не лезь. Но я уже видел, что его метод не работает. Засыпкин успокаивался с каждой минутой, а нам нужен был результат, а не спектакль.

– Какие люди? – Засыпкин моргнул. – Не понимаю, о чём вы…

– Ну как же. Те самые. Которые сегодня днём поджидали нас на крышах в переулке за таверной «Три бочки».

Магистрат на секунду замер, после чего его лицо приняло озабоченное выражение.

– На вас напали? – он даже привстал с кресла. – Господин Морн, какой ужас! Слава богам, что вы живы! В последнее время в городе развелось столько разбойников, я давно говорю страже, что нужно усилить патрули, но вы же знаете, как это бывает, бюджет, люди…

Неплохо. Почти убедительно даже. Одним словом – политик.

– Разбойники, – повторил я задумчиво. – Интересная версия.

– Это настоящая беда для торгового города! Я немедленно распоряжусь начать расследование, лично прослежу…

– Разбойники с арбалетами, – продолжил я, будто не слышал. – С хорошими арбалетами, дорогими. Которые заняли позиции на крышах заранее. Перекрыли все выходы из переулка. Работали слаженно, как одна команда.

Засыпкин захлопнул рот.

– Очень профессиональные разбойники, вам не кажется? – я улыбнулся. – Прямо как наёмники из гильдии. Или арбалетчики с южных застав. Такие, знаете, которых нанимают за хорошие деньги для грязной работы.

Тишина. Магистрат смотрел на меня, и я видел, как за его глазами лихорадочно крутятся мысли. Искал выход, лазейку, хоть что‑нибудь.

– Господин Морн, – он попытался улыбнуться, вышло криво, – я понятия не имею, о чём вы говорите. Если на вас напали какие‑то люди, это ужасно, но при чём тут я? Мало ли кто мог…

– Мог, – согласился я. – Мало ли кто. Вот только они целились не в меня.

Засыпкин замолчал.

– Они пытались убить моего голубя, – я откинулся в кресле. – Странное поведение для обычных разбойников, правда? Зачем им какая‑то химера?

Магистрат сидел неподвижно. Даже моргать перестал.

– Если только, – я сделал паузу, – это не были разбойники. Если только кто‑то очень хотел, чтобы мой голубь замолчал навсегда. Кто‑то, кому он мог рассказать что‑нибудь… неудобное.

Я наклонился вперёд и посмотрел Засыпкину прямо в глаза.

– Ваши люди облажались, магистрат, и теперь мертвы. А у вас очень серьезные проблемы.

По лицу Засыпкина пробежала судорога. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Я… я не знаю, о чём…

– Знаете, – отрезал я. – И я знаю. И теперь мой голубь жив, здоров и очень, очень разговорчив. Так что давайте обойдёмся без сказок про разбойников.

«Засыпкин. Эмоциональное состояние: страх (82 %), паника (34 %), расчёт (6 %), надежда (1 %)».

Один процент надежды. Было шестнадцать. Вот теперь он готов к разговору.

Феликс молчал, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто я ему в суп плюнул. Ему явно не нравилось, что я перехватил инициативу и сломал его спектакль.

Ничего, переживёт. Зато сработало.

– Но в перестрелке всякое бывает, – Феликс наконец заговорил, и голос у него был холодным. – Болт мог попасть куда угодно. Вы это понимали. И всё равно рискнули.

Он замолчал. Я видел, как что‑то меняется в его лице. Как исчезает выражение скучающего превосходства и появляется что‑то другое.

– Нет, – сказал он медленно. – Тут что‑то не сходится…

Феликс отошёл от стола.

– Вы – провинциальный магистрат. Чиновник средней руки в пограничном городке. Вы не дурак, Засыпкин, я это понял ещё при первой встрече. Вы умеете выживать, умеете лавировать, умеете не наживать себе врагов, которых не можете уничтожить.

Он говорил спокойно, почти задумчиво.

– И вдруг вы решаете напасть на наследника великого дома. Опального, да. Сосланного, да. Но всё ещё Морна. Всё ещё человека, за смерть которого спросят.

Феликс повернулся к Засыпкину.

– Вы не самоубийца. Значит, кто‑то убедил вас, что это сойдёт с рук. Кто‑то пообещал прикрытие. Или…

Он замолчал. И я увидел момент, когда до него дошло. Увидел, как расширились зрачки, как дёрнулся уголок рта.

– Или вы с самого начала знали, на кого повесят убийство.

Тишина.

– Вся столица в курсе, что между мной и братом нет любви, – голос Феликса стал тише. – Это обсуждали после церемонии. Об этом шептались в салонах. И вот я приезжаю в дальний город, где нет свидетелей из приличного общества. Останавливаюсь в вашем лучшем доме. А на следующий день моего брата «случайно» убивают наёмники.

Он сделал шаг к Засыпкину. Потом ещё один.

– На вас бы никто не подумал. Зачем магистрату убивать проезжего аристократа? Никакого мотива. А вот у меня мотив есть. Он у меня на лбу написан.

Феликс сделал ещё один шаг к креслу, и Засыпкин попытался вжаться в спинку так глубоко, будто надеялся провалиться сквозь обивку и исчезнуть. Не вышло. Он остался на месте, а Феликс навис над ним, упёршись ладонями в подлокотники, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица магистрата.

– Кто? – тихо спросил он.

Засыпкин открыл рот, но вместо слов из горла вырвался только сиплый хрип.

Феликс не стал ждать ответа. Его рука метнулась вперёд и легла на горло магистрата, не сжимая, просто обхватив кадык ладонью, и в этот момент я увидел, как на тыльной стороне его кисти начинает разгораться узор печати.

Оранжевое свечение расползалось по линиям татуировки, пульсируя в такт сердцебиению, а вокруг пальцев заплясали язычки пламени, пока ещё маленькие, пока ещё на расстоянии от кожи Засыпкина, но уже достаточно близко, чтобы магистрат почувствовал жар.

Глаза у него стали совсем круглыми, и он уставился на эти огоньки так, будто увидел собственную смерть. Что, в общем‑то, было недалеко от истины: одно движение мысли, один всплеск эмоций, и пламя перекинется на его горло, а потом на лицо, и никакие мольбы уже не помогут.

– Феликс.

Я не повысил голос и не сделал резких движений, просто подошёл и положил руку ему на плечо.

– Он нам нужен живым и способным говорить.

Несколько долгих секунд брат не двигался, и я видел, как он балансирует на грани. Одно движение, одно сокращение мышц, и Засыпкин захрипит уже по‑настоящему, а потом затихнет навсегда.

– Отпусти, – сказал я тем же ровным тоном.

Феликс разжал пальцы и отступил назад так резко, что чуть не споткнулся о ковёр. Развернулся, прошёл к окну и встал спиной к комнате, упёршись ладонями в подоконник. Плечи ходили ходуном, дыхание было громким и рваным, и я видел, как мелко дрожат его руки.

Ну надо же. Младший братец умеет чувствовать. Кто бы мог подумать.

Свечение на его печати медленно угасало, из оранжевого превращаясь в тусклый багровый отсвет. В комнате пахло палёным – не сильно, но отчётливо. То ли волосы Засыпкина подпалились, то ли воротник камзола. А может, просто воздух вокруг пальцев Феликса нагрелся достаточно, чтобы оставить этот запах.

Магия огня. Красивая штука, когда смотришь со стороны. Но не так красиво, когда эта штука в паре сантиметров от твоего горла.

Засыпкин сидел в кресле и хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Одной рукой он вцепился в подлокотник так, что костяшки побелели, другой ощупывал горло, снова и снова, по кругу. На шее наливался багровым след от ладони Феликса – не ожог, просто отпечаток, но магистрат трогал его с таким ужасом, словно там уже образовалась дыра.

Глаза у него были как у кролика, которого вытащили из шляпы и показали фокуснику‑живодёру.

Я подождал. Дал ему несколько секунд на то, чтобы вспомнить, как дышать, и убедиться, что голова всё ещё на плечах. Торопиться некуда. Человек, который только что заглянул в глаза собственной смерти, обычно становится очень разговорчивым. Нужно только правильно выбрать момент.

Феликс у окна наконец выровнял дыхание. Повернул голову вполоборота, и я увидел его профиль в лунном свете: челюсть сжата, глаза прищурены, на скулах ходят желваки. Он злился. Не на Засыпкина, на себя. На то, что сорвался, потерял контроль, показал слабость.

Бедный мальчик. Всю жизнь учился быть ледяной статуей, а тут вдруг выяснилось, что под мрамором есть что‑то живое. Неприятное открытие, понимаю.

– Итак, – я повернулся к Засыпкину и позволил себе лёгкую улыбку, – где мы остановились? Ах да, вы собирались рассказать, кто отдал приказ совершить нападение.

Магистрат вздрогнул и уставился на меня так, словно я только что попросил его спрыгнуть с крыши.

– Я… господин Морн… – голос у него был сиплый, севший, и он откашлялся, морщась от боли в горле. – Я могу всё объяснить…

– Отлично. Объясняйте.

– Это было не моё решение! Приказ пришёл сверху, мне не оставили выбора, я просто…

– Стоп.

Я поднял руку, и он заткнулся на полуслове.

– Давайте кое‑что проясним. Вы сейчас будете рассказывать мне историю. Длинную, печальную историю о том, как вас заставили, как вам угрожали, как вы на самом деле хороший человек, который просто попал в плохую ситуацию.

Засыпкин открыл рот, но я не дал ему вставить ни слова.

– Проблема в том, что у меня есть дар. Редкий, бесполезный дар ранга Е, над которым все смеются. Но знаете, что он делает? Он показывает мне, когда люди врут. Не идеально, но достаточно точно. Так что каждый раз, когда вы будете пытаться мне насвистеть, я буду это видеть.

Я наклонился ближе и посмотрел ему прямо в глаза.

– И каждый раз, когда я увижу ложь, мой брат будет подходить чуть ближе. А он, как вы заметили, сегодня не в настроении.

Засыпкин покосился на Феликса у окна. Тот не обернулся, но даже со спины было видно, как напряжены его плечи.

Магистрат сглотнул. Кадык дёрнулся на тощей шее, и он снова потрогал багровый след на горле.

– Что вы хотите знать?

– Кто отдал приказ убить мою химеру?

– Никто!

Я активировал дар.

«Засыпкин. Ложь: 71 %».

– Семьдесят один процент, – сказал я вслух. – Врёте.

Он вздрогнул и уставился на меня с выражением человека, которому только что сообщили, что его мысли транслируются на площадь.

– Как вы…

– Неважно. Попробуйте ещё раз.

Краем глаза я заметил, как Феликс чуть повернул голову в мою сторону. Оценивающий взгляд, быстрый и острый. Он не знал, что мой дар умеет такое. Никто не знал. Все думали, что «Оценка» – бесполезная игрушка для определения ранга, и я не спешил их разубеждать.

Брат помолчал секунду, потом отлепился от стены и медленно двинулся к креслу Засыпкина. Понял, чего я добиваюсь и решил подыграть.

Умный мальчик.

Засыпкин облизнул губы. Взгляд метнулся к двери, потом к приближающемуся Феликсу, потом обратно ко мне. Искал выход и не находил.

– Это было… моё решение, – выдавил он наконец. – Но меня подтолкнули. Дали понять, что если голубь будет говорить, у меня будут проблемы. Большие проблемы.

«Ложь: 34 %».

– Уже лучше, – кивнул я. – Не чистая правда, но ближе. Кто дал понять?

– Люди из столицы. Я не знаю имён, только…

– Стоп. Сорок восемь процентов. Имена ты знаешь.

Феликс остановился прямо за креслом Засыпкина. Положил руки на спинку, и на костяшках его пальцев тускло мерцнула печать. Не огонь ещё, просто отсвет. Напоминание.

Засыпкин побледнел ещё сильнее, хотя казалось, что бледнеть уже некуда.

– Господин Морн, вы не понимаете. Если я назову эти имена, меня уничтожат. Не вы, не ваш брат – они. У них длинные руки, они везде, они…

– Меня это не волнует.

Я встал с кресла. Не потому что надо было куда‑то идти, а чтобы посмотреть на Засыпкина сверху вниз. Так разговаривать удобнее. Феликс за спиной молчал, но я чувствовал его внимание. Каждое слово ловит.

– Вот что меня волнует, – я повернулся к Засыпкину. – Три года назад через ваш перевалочный пункт прошла химера. Ласточка по имени Ласка. Молодая, сломленная, с ошейником на шее. Куда её отправили?

Магистрат моргнул. На его лице появилось что‑то похожее на облегчение – вопрос про какую‑то химеру был явно не тем, чего он ожидал.

– Я не помню каждую птицу, которая…

– Шестьдесят три процента. Помните.

– Даже если помню, это было три года назад! Документы, записи, я не могу просто…

– Где хранятся документы?

Он замолчал. Я видел, как за его глазами крутятся шестерёнки, как он прикидывает варианты. Сказать правду – и потерять единственный козырь. Соврать – и получить ещё один визит от Феликса с его горячими ручками.

Выбор, прямо скажем, так себе.

– Мельница, – сказал он наконец. – За северными воротами. Там хранится всё. Документы, записи, списки… всё.

«Ложь: 12 %».

Почти правда. Что‑то он недоговаривает, но основное – не врёт.

– Охрана?

– Тридцать человек. Может, чуть больше, они меняются посменно.

Засыпкин поёрзал в кресле и добавил торопливо:

– Это не мои люди. Я вообще… я просто следил за финансами. Накладные, маршруты, расписания. Вёл книги, считал расходы. Охрана, ловцы, всё остальное… это другие люди. Я даже на мельницу редко езжу, может раз в месяц, проверить записи и…

– Счетовод, значит.

– Именно! Я просто…

– Счетовод, который составляет маршруты для перевозки живого товара. Расписания для охотников. Считает барыши от продажи разумных существ.

Засыпкин заткнулся.

– Что ещё там есть?

Он помедлил. Видно было, как прикидывает, что можно сказать, а что лучше придержать.

– Химеролог, – выдавил он наконец. – Человек по имени Крюков. Он там главный.

– Достаточно.

Я повернулся к двери. Феликс молча двинулся к выходу.

И тут Засыпкин сполз с кресла.

Не встал, не шагнул навстречу. Именно сполз, как мешок с мукой, и грохнулся на колени прямо посреди кабинета. Пополз к нам, цепляясь за ковёр, и в голосе у него было что‑то такое, от чего хотелось отступить на шаг.

– Господа… господа Морны, умоляю… Я всё рассказал, всё что знал, я же сотрудничал… Пощадите, прошу вас, у меня семья, дети, я просто делал что велели, я маленький человек, винтик, меня заставили…

Он ухватил Феликса за полу камзола, и брат отдёрнул ткань с таким выражением, будто к нему прикоснулась крыса.

– Не убивайте, христом‑богом прошу, я вам ещё пригожусь, я знаю людей, связи, я могу…

– Встаньте, – сказал я.

Он не встал. Только поднял на меня мокрое от слёз лицо и продолжал бормотать, захлёбываясь словами. Сопли, слюни, трясущиеся губы. Жалкое зрелище.

А ведь ещё днём этот человек посылал арбалетчиков убить моего голубя. И не моргнул бы, если бы болт попал мне в голову.

– Встань.

Он кое‑как поднялся, цепляясь за кресло. Ноги не держали, и он плюхнулся обратно на сиденье. Хорошо. Пусть сидит.

– Сиди здесь. Жди. Никуда не выходи, ни с кем не разговаривай. После мельницы вернёмся и решим, что с тобой делать.

Засыпкин закивал так часто, что я испугался за его шею.

– Да, да, конечно, я никуда… я буду ждать, сколько скажете, хоть до утра, хоть до…

– Вот и славно.

Я уже взялся за ручку двери, но обернулся.

– Кстати. Ты ведь уже знаешь, что случилось с твоими людьми сегодня днём?

Засыпкин замер и осторожно кивнул.

– Умелые бойцы на своей территории, в знакомых переулках, – сказал я. – И кто‑то прошёл сквозь них как нож сквозь масло. За несколько минут, Засыпкин. Ты вообще представляешь, какой силой надо обладать, чтобы такое провернуть?

Он сглотнул.

– Так вот, этот кто‑то сейчас снаружи. Ждёт нас. И самое забавное – этот кто‑то очень на тебя обижен. Лично. За всё, что ты делал последние годы. Единственная причина, по которой ты ещё дышишь – я попросил подождать. Пока подождать.

Я присел на край стола и посмотрел на него сверху вниз. Помолчал, давая ему время прочувствовать момент, а потом сменил тон.

– Но ты мне сегодня помог. Рассказал полезные вещи. И если на мельнице всё окажется так, как ты говоришь, может, мы ещё поладим. Роду Морнов всегда нужны полезные люди на местах. Люди, которые умеют считать деньги, знают нужных людей, понимают, как всё устроено.

В его глазах мелькнула надежда. Жалкая, трусливая надежда крысы, которой показали щель в стене. Он уже видел себя ценным союзником, незаменимым человеком на границе, который пьёт вино с наследником великого дома и обсуждает дела.

Правда, до него почему‑то не доходит, что полезные люди нужны везде. На рудниках, например. Или в Мертвых Землях, говорят, постоянно требуются добровольцы.

– Так что сиди тихо, магистрат, и жди. Не дёргайся, не пытайся бежать или предупреждать своих на мельнице. Веди себя хорошо – и всё у нас с тобой сложится.

Я встал и пошёл к двери.

– А если дёрнешься…

Обернулся на пороге.

– Я просто отойду в сторону и посмотрю, как тебя разрывают на куски.