Текст книги "Восхождение Морна. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 36 страниц)

– Ты меня не понял… извиняться тебе нужно не передо мной.

Охранник запнулся.

– Что?

– Ты угрожал не мне, а ему, – я кивнул на крышу кареты. – Вот перед ним и извиняйся.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, и я видел, как до него доходит смысл сказанного.

– Извиняться перед… – он сглотнул. – Перед птицей?

– Перед разумной химерой, которая состоит у меня на службе. Да. Вслух. Так, чтобы он услышал.

Лицо охранника начало наливаться краской. Сначала шея, потом щёки, потом лоб. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Это… – голос у него сел. – Это уже слишком, господин. Перед вами – одно дело. Вы аристократ, я понимаю. Но перед этим… перед этой тварью…

– Э, потише с «тварью», – донеслось сверху. – Я всё слышу, между прочим.

– Заткнись! – рявкнул охранник, и вся его показная покорность слетела, как шелуха. Он повернулся ко мне, и в глазах уже не было расчёта, только злость. – Нет. Вот это – нет. Хоть режьте. Я пятнадцать лет на этих воротах стою, и ни разу, слышите, ни разу не извинялся перед скотиной. И не буду.

Петро шагнул вперёд, и топор в его руке качнулся.

– Слышь, Морн, – Петро перехватил топор поудобнее, и я заметил, как на лезвии блеснули старые зазубрины. – Я тут повидал всяких. И графских сынков, и баронских, и даже одного герцогского племянника как‑то раз. Знаешь, где они сейчас?

– Дай угадаю, – сказал я. – Ты их всех победил своим грозным видом, и теперь они присылают тебе открытки на праздники? «Дорогой Петро, спасибо, что научил нас уму‑разуму, целуем в щёчку, передавай привет жене и топору»?

Кто‑то в толпе хихикнул. Потом ещё кто‑то. Петро побагровел так, что я на секунду испугался – вдруг его удар хватит прямо здесь, и мне придётся объяснять, почему городской стражник помер от моей шутки.

– Умный, да? – он сделал ещё шаг, и земля под его сапогами скрипнула. – Сейчас посмотрим, какой ты умный, когда я тебе башку раскрою.

– Братан, ты чё творишь? – голос Сизого сверху звучал уже не так уверенно. – Это ж типа… это ж наезд конкретный! Артём, может, ну его на хрен? Поехали отсюда, а? Чё с дебилами связываться? Они ж тупые, с тупых чё взять?

Хороший совет. Разумный. Правильный.

Жаль, что я никогда не умел следовать хорошим советам. Это, наверное, какой‑то врождённый дефект. Говоришь мне «не лезь» – я лезу. Говоришь «опасно» – я иду проверять. Говоришь «этот мужик с топором тебя убьёт» – а я стою и жду, что будет дальше.

Соловей на козлах заворочался. Я слышал, как скрипнула кожа, когда он потянулся к чему‑то под сиденьем – наверняка там лежал его старый меч, завёрнутый в тряпку.

– Может, подсобить, молодой господин? – спросил он негромко, но так, чтобы Петро услышал. – А то я, знаете ли, в своё время таких быков на спор укладывал. Один раз под Переяславлем пятерых за минуту положил, и это ещё с похмелья было, после того как мы с сержантом Кривым всю ночь…

– Соловей, – перебил Марек. – Не сейчас.

– Я просто говорю, что если надо…

– Не надо.

Петро, видимо, решил, что разговоров было достаточно.

Он замахнулся.

Топор пошёл по широкой дуге, со свистом рассекая воздух. Красивый замах, мощный, из тех, что раскалывают бревна пополам с одного удара. Такими ударами побеждают в кабацких драках и пугают крестьян на рынке.

Вот только я не крестьянин.

Я качнулся влево, лениво, почти небрежно, и лезвие прошло мимо, обдав лицо ветром. Топор врезался в борт нашей кареты с глухим стуком и застрял в дереве. Петро дёрнул рукоять, пытаясь освободить оружие, и на его лице мелькнуло что‑то похожее на растерянность.

Он не привык промахиваться. Он вообще не привык, чтобы кто‑то уворачивался.

Вот же бедолага.

Я ударил его ребром ладони под локоть, туда, где сходятся нервы. Не сильно, но его рука мгновенно онемела, пальцы разжались, и он уставился на собственную конечность с выражением человека, который не понимает, почему тело его не слушается.

– Какого…

Договорить я ему не дал. Шагнул за спину, схватил за ворот рубахи и дёрнул вниз. Ткань затрещала, он потерял равновесие, качнулся назад, и я подсёк ему опорную ногу.

Петро рухнул спиной в пыль. Тяжело, всем своим немалым весом, так что земля содрогнулась и кто‑то в толпе охнул. Я наступил ему на грудь, вдавливая в землю, и он захрипел, хватая ртом воздух.

– Лучше, – сказал я, глядя на него сверху вниз. – Запоминай своё место. Тебе это пригодится… в будущем.

Он дёрнулся, попытался схватить меня за ногу, и я чуть надавил сильнее. Рёбра скрипнули. Не сломались, просто напомнили о себе, и Петро замер, сообразив наконец, что дёргаться не стоит.

Вот так. Хороший мальчик.

Первый охранник стоял и смотрел на это с открытым ртом. Минуту назад всё было понятно и просто. Они большие и страшные, приезжий маленький и беззащитный. А теперь Петро, здоровенный Петро, которого боялась половина привратной стражи, валяется в пыли и сипит под сапогом семнадцатилетнего мальчишки.

Потом до него дошло, что надо что‑то делать.

Он выхватил нож и кинулся на меня. Без техники, без мысли, просто ткнул клинком вперёд, целя в живот. Отчаяние в чистом виде.

Я убрал ногу с груди Петро и отшагнул в сторону. Движение было плавным, экономным, ровно настолько, чтобы лезвие прошло мимо. Охранник по инерции пролетел вперёд, потеряв равновесие, и я помог ему продолжить движение. Просто положил ладонь ему между лопаток и толкнул туда, где лежал его напарник.

Они столкнулись. Охранник запнулся о Петро, взмахнул руками и грохнулся сверху, впечатавшись локтем тому в лицо. Послышался хруст. Петро взвыл, зажимая нос, из‑под пальцев потекло красное, и оба покатились по земле, мешая друг другу подняться.

Я стоял и смотрел на эту возню, сложив руки на груди и не делая ни малейшей попытки вмешаться. Пусть повозятся, пусть попытаются встать и снова упадут, пусть до них дойдёт, что случилось и почему.

Охранник с гнилыми зубами кое‑как выпутался из переплетения рук и ног, поднялся на четвереньки и потянулся к ножу, который выронил при падении. Пальцы почти коснулись рукояти.

Я наступил на лезвие.

Он поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх. Злость в его глазах куда‑то исчезла, и ненависть тоже, а вместо них появился страх. Тот самый страх, который приходит, когда человек наконец понимает, что связался совсем не с тем, с кем собирался.

– Можешь попробовать ещё раз, – сказал я. – Мне правда не сложно.

Он отдёрнул руку от ножа так резко, будто обжёгся, и попятился на четвереньках, не решаясь встать.

Марек появился рядом со мной, и в руке у него уже был меч.

– Добить? – спросил он буднично, кивая на охранников.

– Не стоит, – я пожал плечами. – Они уже всё поняли. Правда, ребята?

Петро промычал что‑то невнятное, зажимая разбитый нос обеими руками, а второй охранник торопливо закивал, всё ещё стоя на четвереньках и не решаясь подняться.

Соловей слез с козел, держа в руках что‑то, завёрнутое в промасленную тряпку. Размотал, и в солнечном свете тускло блеснула сталь. Старый кавалерийский палаш, видавший виды, но всё ещё способный рубить.

– Ещё желающие подраться есть? – спросил он почти с надеждой, оглядывая толпу. – Или эти двое и есть весь местный гарнизон?

Толпа молчала. Люди переглядывались, перешёптывались, но никто не спешил вмешиваться. Зрелище было слишком интересным.

– Ни хрена себе, – выдохнул Сизый сверху. – Артём, ты его прям… прям вообще! Одним ударом! Бац – и готово!

– Двумя, – поправил я, вытирая чужую кровь со щеки рукавом.

– Ну да, двумя, но всё равно быстро! Это ж типа как в тех историях, которые Соловей рассказывает, только по‑настоящему! Я прям залип!

– В смысле «только по‑настоящему»? – Соловей аж поперхнулся. – Мои истории самые что ни на есть настоящие! Я тебе что, сказочник какой‑то? Выдумщик базарный?

Петро всё ещё стоял на коленях, кровь текла у него между пальцев и капала в пыль, образуя маленькие тёмные кляксы.

– Извинения, – напомнил я. – Я всё ещё жду.

Он открыл рот, но вместо слов оттуда вылетел только булькающий звук и сгусток крови. Попробовал ещё раз.

– Я… прос… ти…

– Не передо мной. Перед ним.

Я указал на крышу кареты. Сизый навис над краем, глядя вниз с выражением чистого, незамутнённого торжества.

– Давай‑давай, дядя, – подбодрил он. – Чё там, язык проглотил? Это ж нетрудно. Повторяй за мной: «Ува‑жа‑е‑мый Си‑зый, я был не‑прав».

Петро посмотрел на голубя. Потом на меня. Потом снова на голубя. Лицо у него было такое, будто ему предложили съесть живую жабу.

– Прости, – выдавил он наконец, обращаясь куда‑то в район крыши. – Птица.

– Не «птица», а «уважаемый Сизый», – поправил голубь. – И вообще, можно «господин Сизый». Или «ваше пернатое величество». На выбор.

– Сизый, – сказал я. – Не перегибай.

– Да ладно, я ж прикалываюсь! Чё, нельзя уже приколоться? Один раз в жизни мне извиняются, и то поржать не дают…

В этот момент из будки выскочил третий охранник.

Я заметил его краем глаза ещё раньше, когда он сидел внутри будки, лениво жевал что‑то и смотрел на происходящее без особого интереса. Даже когда началась драка, он не вмешался, просто сидел и наблюдал, как его напарников раскладывают по земле. Но теперь, видимо, решил, что пора действовать.

В руках у него был арбалет, уже взведённый, с болтом на направляющей, и целил он прямо мне в грудь.

– Стоять! – заорал он, и голос у него сорвался на визг. – Всем стоять! Руки вверх, или я стреляю!

Соловей шагнул вперёд, поднимая меч, и арбалетчик дёрнул оружие в его сторону.

– Стоять, я сказал!

– Парень, – Соловей покачал головой. – Я в своё время видел арбалетчиков получше тебя. И знаешь что? Ни один из них в меня так и не попал. А ты вон как трясёшься, руки ходуном ходят. Выстрелишь – и болт уйдёт куда‑нибудь в молоко. Или в ту бабу с пирожками, вон, за моей спиной.

Баба с пирожками взвизгнула и шарахнулась в сторону.

– Соловей, – процедил Марек. – Хватит провоцировать.

– Я не провоцирую, я констатирую факты. Посмотри на его хватку, на то, как он оружие держит. Да он же сроду из этой штуки не стрелял, небось только для красоты таскает!

Арбалетчик покраснел и вскинул оружие повыше.

– Ещё слово – и…

Серая тень спикировала с крыши кареты так быстро, что я успел увидеть только размытое пятно.

– Курлык, ёпта, – раздалось прямо за спиной арбалетчика.

Тот дёрнулся, начал разворачиваться, и в этот момент когти Сизого прошлись ему по лицу. Охранник заорал и схватился за щёку, палец на спуске дёрнулся, и болт ушёл куда‑то в небо. Сизый уже отпрыгнул в сторону и теперь стоял на земле в паре метров, расправив крылья и нахохлившись так, что стал казаться вдвое больше.

– Это тебе за вертел, сука! – выкрикнул он, и голос у него срывался от возбуждения. – И за жареного голубя! И за курицу, которую на рынок везут! Я тебе покажу курицу, урод!

– Сизый! – рявкнул я. – Хватит!

– Чё хватит⁈ Они первые начали! Вы все слышали, они первые! Я щас ему вообще глаза выклюю, чтоб знали, с кем связались!

Он сделал шаг к охраннику, который всё ещё зажимал лицо и подвывал, и по тому, как двигался Сизый, я понял, что он не шутит. Перья встопорщены, глаза горят, когти скребут по утоптанной земле. Не городская птица, а что‑то злое, опасное, из тех тварей, которые почуяли кровь и теперь не могут остановиться.

– Я сказал хватит!

Сизый замер, тяжело дыша. Несколько секунд он стоял неподвижно, буравя взглядом скулящего охранника, и я уже думал, что придётся вмешиваться физически. Потом он шумно выдохнул, встряхнулся всем телом и отступил назад.

– Ладно, ладно. Как скажешь, братан. Но если он ещё раз вякнет, отвечаю, без башки останется.

Арбалетчик валялся на земле, зажимая лицо и подвывая, Петро так и сидел на коленях, оглушённый и потерянный, а первый охранник вообще не шевелился, раскинувшись в пыли как морская звезда.

Три охранника выведены из строя меньше чем за минуту. Толпа стоит и смотрит. В воздухе пахнет кровью, пылью и надвигающимися неприятностями.

И знаете что? Этот город начинает мне нравиться. Тут всё просто и понятно, без столичных реверансов и политесов. Хочешь кого‑то оскорбить – оскорбляй. Хочешь ударить – бей. А потом получаешь в ответ и лежишь в пыли, переосмысливая свои жизненные выборы. Честный, в общем‑то, расклад. И если в Академии будет так же весело, то следующие несколько лет обещают пролететь незаметно.

Где‑то за воротами загудел рог, и низкий протяжный звук прокатился над толпой. Люди начали расступаться, быстро, почти панически, как расступаются перед чем‑то, чего лучше не касаться, и я услышал топот множества ног, лязг оружия и отрывистые команды.

Из‑за угла выбежали люди.

Много. Человек десять или двенадцать. Все при оружии – мечи, копья, двое с арбалетами. Они двигались слаженно, растекаясь полукругом, отрезая нас от ворот и от кареты. Это были не привратные стражники вроде Петро – эти знали, что делают. По движениям видно, по тому, как держат оружие, как контролируют пространство.

– Бросить оружие! – рявкнул один из них. – На землю! Руки за голову!

Десять человек. Двое арбалетчиков с болтами на тетиве. Толпа за спиной, которая может качнуться в любую сторону. И трое охранников, которые приходят в себя и наверняка захотят отыграться.

Паршивый расклад. Даже очень паршивый.

– Я сказал – на землю! – десятник повысил голос. – Считаю до трёх!

– Слышь, Артём, – голос Сизого был непривычно тихим. – Чёт мне кажется, мы конкретно попали.

Я медленно поднял руки, показывая пустые ладони. Не сдаюсь. Просто демонстрирую, что не собираюсь делать глупости. По крайней мере, ещё большие глупости, чем уже сделал.

– Моё имя – Артём Морн, – сказал я громко и чётко. – Сын графа Родиона Морна. Я еду в Академию на обучение. Эти люди угрожали моей химере и напали первыми. Я защищался.

Десятник не впечатлился. Даже бровью не повёл.

– Мне плевать, чей ты сын. Хоть самого Императора. Ты покалечил троих городских стражников. Это…

– Достаточно.

Голос был женским и негромким, но служивый осёкся на полуслове, будто ему заткнули рот невидимой рукой. Солдаты переглянулись, и я заметил, как некоторые из них опустили оружие.

Толпа расступилась, и из неё вышла высокая и очень стройная девушка.

Длинные чёрные волосы спадали ниже лопаток и выглядели так, будто она только что от парикмахера, хотя вокруг пыль, жара и вонь.

Лицо красивое, из тех, на которые оборачиваются на улице. Высокие скулы, фиолетовые глаза такого насыщенного оттенка, что я сначала подумал про магию или какую‑нибудь алхимическую дрянь. Серая мантия Академии сидела на ней идеально, а на груди поблёскивала серебряная брошь в форме раскрытой книги с мечом.

Красивая. Очень красивая. Из тех, из‑за которых мужики делают глупости.

А потом ветер откинул прядь волос с её виска, и я увидел ухо.

Длинное. Заострённое. Торчащее из волос изящным листком.

– Твоюж мать… эльф⁈ – вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать.

Слово повисло в воздухе, и я сразу понял, что сказал что‑то не то. Очень не то. Служивый поморщился и отступил на шаг, кто‑то из солдат присвистнул сквозь зубы, а Марек за моей спиной тихо выдохнул что‑то похожее на «идиот».

Фиолетовые глаза девушки сузились, и в них появилось что‑то такое, от чего захотелось оказаться где‑нибудь в другом месте. Желательно в другом городе. На её шее и запястьях вспыхнули магические татуировки, тонкие серебристые линии, которые секунду назад казались обычными украшениями, а теперь наливались холодным светом. Воздух вокруг неё сгустился, и температура ощутимо упала.

И в этот момент я отчетливо осознал, что сейчас меня будут бить. Возможно даже ногами…

p. s. Глава написана с использованием воспаленной от температуры фантазией. Поэтому вся наркомания – это побочный эффект.)))

Глава 11
Ледяная королева

Холод ударил в лицо так, будто кто‑то открыл дверь в зимнюю ночь.

Секунду назад я потел как свинья на солнцепёке, проклинал жару и мечтал о кружке холодной воды. А теперь изо рта шёл пар, кожа на руках покрылась мурашками, и где‑то в районе поясницы начало неприятно холодить. Я машинально потёр предплечья и понял, что волоски на них встали дыбом, как у испуганного кота.

Земля под ногами девушки покрылась инеем. Не сразу, не вдруг, а постепенно, будто невидимая кисть выводила узоры на пыльных камнях. Белые щупальца расползались от её ступней во все стороны, превращая сухую землю в хрустящую корку. Один из зевак, стоявший слишком близко, отпрыгнул назад и выругался, когда иней лизнул носок его сапога.

Криомант. Причём сильный, судя по тому, как быстро падала температура. Маги льда встречались не так уж редко, но большинство из них могли разве что охладить вино в бокале или заморозить лужу на потеху детям. А эта девица походя превращала летний полдень в раннюю осень, и судя по всему, даже не особо напрягалась.

Я моргнул, активируя дар.

«Серафима Озёрова. Ранг В. Потенциал – ранг А при условии правильной работы с эмоциями. Дар: Эхо магии. Эмоциональное состояние: гнев (47 %), усталость (26 %), любопытство (18 %), неуверенность (9 %)».

Эхо магии. Что‑то из редких даров, связанных с копированием или усилением чужой магии. Подробностей я не помнил, но сейчас это было не важно. Важно было другое.

Сорок семь процентов гнева – это много. Но не смертельно.

Восемнадцать процентов любопытства – это уже интереснее.

А девять процентов неуверенности – это вообще подарок судьбы. Значит, она не так уверена в себе, как пытается показать. Значит, тут есть с чем работать.

Озёрова. Фамилия крутилась в голове, цепляя какие‑то обрывки воспоминаний из прошлой жизни этого тела. Книги в библиотеке отца, скучные уроки генеалогии, бесконечные списки родов с их гербами и девизами…

Точно. Озёровы.

Не из двенадцати Великих Домов, но достаточно старый род, чтобы иметь собственную родовую метку. У многих древних семей было что‑то подобное: родимое пятно на виске, необычный цвет глаз, седая прядь в волосах от рождения. Мелочи, связанные с магической кровью, которые передавались из поколения в поколение вместе с фамильным серебром и долгами чести.

У Озёровых меткой были уши. Заострённые, вытянутые, изящно торчащие из волос. «Эльфийские», как их называли за глаза.

И вот тут крылась самая главная проблема.

В моём родном мире эльфы были прекрасными бессмертными созданиями с арфами, мудростью веков и привычкой смотреть на людей сверху вниз. Толкин постарался, и теперь каждый второй мечтал родиться остроухим.

Здесь же всё было иначе.

Местные эльфы, если верить сказкам и легендам, выглядели как помесь крысы с кошмаром. Тощие, узловатые, ростом с десятилетнего ребёнка. Кожа цвета старого пергамента, огромные жёлтые глаза без белков, и зубы – мелкие, острые, в три ряда. Они воровали скот, резали глотки заблудившимся путникам, утаскивали непослушных детей в свои норы под корнями старых деревьев.

Каждый ребенок в Империи знала эту страшилку: «Если будешь плохо себя вести, то ночью придет эльф и заберёт тебя в самую глухую чащу».

И каждый идиот, впервые увидевший представителя рода Озёровых, считал своим долгом сострить на эту тему. «Ой, смотрите, эльф пришёл!». И ржал, довольный собой, думая, что он первый такой остроумный за последние пятьсот лет.

А я только что проделал то же самое. Громко. При всех.

Пу‑пу‑пууу…

Девушка смотрела на меня, и в её фиолетовых глазах плескалась такая ярость, что я на секунду задумался – а не дешевле ли было просто дать Петро себя зарубить? Быстрая смерть от топора против медленного замерзания… тут даже думать нечего – топор определенно гуманнее.

За спиной кто‑то шумно сглотнул. Кажется, Сизый. Марек молчал, но я буквально чувствовал его взгляд, тяжёлый и многозначительный. Взгляд, который говорил: «Наследник, я двадцать лет служил вашему дому, но вы только что побили все рекорды по скорости создания проблем на ровном месте».

И знаете что самое паршивое? Он был абсолютно прав.

– Как ты меня сейчас назвал?

Голос у неё был под стать магии – холодный, острый, способный резать без ножа. Каждое слово падало в воздух и будто зависало там, покрываясь инеем.

Толпа вокруг подалась назад. Не организованно, не по команде, а так, как отступают люди от костра, когда ветер швыряет искры в лицо. Петро, всё ещё зажимавший разбитый нос, попятился так резко, что врезался спиной в стену караульной будки. Его напарник уже куда‑то испарился – видимо, решил, что здоровье дороже должностных обязанностей.

Умные люди. Учиться бы у них.

Серафима шагнула ко мне, и с этим шагом что‑то изменилось. Воздух стал гуще, плотнее, будто я вдруг оказался по пояс в ледяной воде. Холод забирался под одежду, пробирался сквозь ткань рубашки, царапал кожу тысячей мелких коготков. Пальцы начали неметь, и я машинально сжал кулаки, пытаясь сохранить в них хоть какое‑то тепло.

Воздух вокруг искрился мелкими льдинками, которые кружились, не падая, будто не решались коснуться земли без разрешения хозяйки. Красиво. По‑настоящему красиво, если забыть, что вся эта красота направлена на то, чтобы превратить меня в замороженный полуфабрикат.

– Повтори, – сказала она, и голос её стал ещё холоднее, хотя я не думал, что это возможно. – Громко. Чтобы все слышали.

Я открыл рот, чтобы ответить, и изо рта вырвалось облачко пара. Как зимой, когда выходишь на улицу после тёплой комнаты. Только сейчас был разгар лета, солнце жарило вовсю, и единственным источником холода была разъярённая девица в трёх метрах от меня.

Ладно, Артём. Давай думать. Какие у тебя варианты?

Вариант первый: извиниться. Сказать что‑нибудь вроде «простите, госпожа, оговорился, не хотел обидеть, жара, усталость, сами понимаете». Стандартная формула, которую она наверняка слышала сотни раз. От каждого дурака, который сначала ляпнул не подумав, а потом увидел иней под её ногами и резко вспомнил о хороших манерах.

Проблема в том, что такие извинения ничего не стоят. Она это знает, я это знаю, даже безухий ходок в третьем ряду это знает. Люди извиняются не потому, что раскаялись, а потому что боятся. И страх этот написан у них на лицах крупными буквами.

Таких она презирает. Это я видел по её глазам, по тому, как она смотрела на пятящегося Петро – с брезгливостью, как на таракана, который пытается уползти под плинтус.

Вариант второй: стоять на своём. Сказать «да, назвал, и что?» Продемонстрировать, что мне плевать на её магию, её род и её чувства. Гордо вскинуть подбородок и ждать последствий.

Героический вариант. Красивый. Достойный баллады.

И абсолютно идиотский, потому что она реально может меня заморозить. Прямо здесь, прямо сейчас, и никто даже слова не скажет. Подумаешь, какой‑то заезжий аристократ нарвался на неприятности в первый же день. Бывает. Жизнь на границе сурова, не всем везёт.

Оставался вариант третий.

Я посмотрел на неё внимательнее. На эти фиолетовые глаза, в которых плескался гнев, но где‑то на дне, если приглядеться, пряталось что‑то ещё. На сжатые кулаки, на линию челюсти, напряжённую так сильно, что, наверное, зубы скрипели.

Она злилась. Но не только.

Ей было больно. Вот это «эльф» попало куда‑то глубоко, в старую рану, которая так и не зажила за все эти годы. Сколько раз она это слышала? Десятки? Сотни? Сколько раз какой‑нибудь придурок вроде меня портил ей день одним‑единственным словом?

Восемнадцать процентов любопытства, напомнил я себе. Она ждёт, что я поведу себя как все остальные. Извинюсь, или буду хорохориться, или попытаюсь сбежать. Это знакомый сценарий, и она точно знает, как на него реагировать.

А что, если не дать ей этот сценарий? Что, если сделать что‑то настолько неожиданное, что она просто не будет знать, как ответить?

Наглость, подсказал внутренний голос. Чистая, беспримесная наглость. Это либо сработает, либо ты умрёшь. Но умрёшь, по крайней мере, интересно.

Ну что ж. Живём один раз. Ну, ладно, технически я живу уже второй, но кто считает?

Я шагнул вперёд.

Не знаю, что именно меня толкнуло. Может, остатки адреналина после драки. Может, какой‑то сбой в инстинкте самосохранения, который должен был заставить меня пятиться, а не переть на разъярённую криомантку. А может, просто дурость, помноженная на упрямство и приправленная жарой, от которой мозги плавятся.

В любом случае, нога уже переместилась вперёд, подошва хрустнула по замёрзшей земле, и отступать стало как‑то глупо.

Серафима дёрнулась. Едва заметно, на долю секунды, но я поймал это движение. Она ожидала чего угодно – извинений, оправданий, попытки сбежать, может быть даже атаки. Но не этого. Не того, что кто‑то просто пойдёт к ней, когда вокруг всё замерзает.

Холод усилился. Не постепенно, а рывком, будто кто‑то повернул невидимый рычаг. Воздух, который секунду назад был просто прохладным, теперь обжигал лёгкие при каждом вдохе. Я почувствовал, как влага на губах начинает схватываться тонкой корочкой, и машинально облизнулся, что было ошибкой – стало только хуже.

Отличный план, Артём. Подойти к женщине, которая может превратить тебя в ледяную статую. Что дальше? Засунуть голову в пасть мантикоре? Станцевать на минном поле?

– Стой, где стоишь, – её голос резанул воздух. – Ещё шаг, и я…

– Заморозишь меня? – я сделал второй шаг, и холод тут же напомнил, кто тут главный. Забрался под рубашку, прошёлся ледяными пальцами по рёбрам, сжал грудную клетку так, что дыхание на секунду перехватило. – Можешь попробовать. Но сначала выслушай.

– Мне не интересно слушать твои оправдания.

– Это хорошо, – третий шаг, и я почувствовал, как немеют пальцы на ногах, – потому что оправдываться я не собираюсь.

Два с половиной метра между нами. Иней на земле уже не полз, а рос, поднимаясь острыми кристаллами, похожими на миниатюрные копья. Один из зевак, стоявший слишком близко, отпрыгнул с руганью, когда белые иглы кольнули его сквозь дырку в сапоге.

Серафима вскинула руку, и воздух между нами сгустился, пошёл рябью. Я видел, как в этой ряби что‑то формируется, что‑то острое и холодное, готовое сорваться с её пальцев и вонзиться мне в грудь. Не лёд даже, а сама зима, сконцентрированная в одной точке.

– Последнее предупреждение, – сказала она. – Я не шучу.

– Я тоже.

Четвёртый шаг.

Ноги уже не слушались как надо. Колени сгибались с трудом, будто суставы начали схватываться, и каждое движение требовало отдельного усилия. Холод добрался до бёдер, поднимался выше, и где‑то в районе живота начало неприятно тянуть, как бывает, когда слишком долго сидишь в ледяной воде.

Мысленно я уже прощался с репродуктивной функцией. Жаль, конечно. Мы так мало времени провели вместе в этом новом теле. Я даже толком не успел ей воспользоваться.

Два метра.

Её глаза расширились. Всего на мгновение, но я это заметил. Там, в фиолетовой глубине, что‑то изменилось. Злость никуда не делась, но к ней примешалось другое. Растерянность, может быть. Или любопытство. Люди не идут навстречу опасности, это противоречит всему, чему нас учит эволюция. А я шёл, и она не понимала почему.

Если честно, я тоже не до конца понимал. Но останавливаться было уже поздно. Назад пути нет, только вперёд, прямо в объятия гипотермии и возможной смерти от обморожения.

Кто‑то за спиной охнул. Кажется, Соловей. Или кто‑то из толпы. Я не оборачивался, чтобы проверить.

Пятый шаг.

Полтора метра, и холод уже кусал по‑настоящему. Не щипал, не покалывал, а именно кусал, впивался в кожу мелкими острыми зубами и не отпускал. Пальцы на руках онемели полностью, и я не был уверен, что смогу сжать кулак, если понадобится. Лицо горело, как после долгой прогулки в мороз, и я чувствовал, как стягивается кожа на скулах.

Зубы начали стучать. Я стиснул челюсти так, что заныли дёсны, но мелкая дрожь всё равно пробивалась, заставляя подбородок подрагивать.

Не сейчас. Только не сейчас. Ты не можешь выглядеть жалким, когда пытаешься произвести впечатление.

Хотя какое, к чёрту, впечатление. Я пытаюсь не умереть. Впечатление – это побочный эффект.

– Ладно, – сказал я, и голос вышел хриплым, с паром изо рта, который тут же превращался в мелкие льдинки. – Давай начистоту.

– Начистоту? – она фыркнула, и от этого звука в воздухе закружились снежинки. Настоящие снежинки, среди лета, посреди пыльной площади, где ещё пять минут назад люди изнывали от жары. – Ты оскорбил меня при всём гарнизоне. И теперь хочешь поговорить начистоту?

– Именно.

Шестой шаг.

Метр между нами. Я чувствовал холод, который исходил от неё волнами, чувствовал запах, свежий и чистый, как первый снег поутру или как воздух в горах, куда ещё не добралась цивилизация с её вонью и копотью. Чувствовал, как бьётся жилка у неё на виске, быстро и часто, выдавая волнение, которое она пыталась скрыть за маской ледяной ярости.

Красивая. Даже сейчас, когда она готова меня убить. Особенно сейчас.

Хотя это, наверное, гипоксия от холода. Мозг начинает выдавать странные мысли, когда ему не хватает кислорода.

– Да, я сказал это слово, – мой голос звучал странно в сгустившемся воздухе, будто приглушённый невидимой ватой. – Громко. При всех. И знаешь что?

Она молчала и ждала. Рука всё ещё была поднята, пальцы чуть согнуты, готовые щёлкнуть и обрушить на меня всё, что она копила эти несколько минут. Но не обрушивала.

Я проверил её эмоции снова. Гнев просел до сорока процентов. Любопытство выросло до двадцати пяти и продолжало расти. Неуверенность – одиннадцать, тоже ползёт вверх.

Работает. Медленно, но работает.

Седьмой шаг.

Полметра. Я мог бы протянуть руку и коснуться её, если бы рука ещё слушалась. Холод на таком расстоянии был почти невыносимым, он давил со всех сторон, сжимал грудную клетку, заставлял сердце биться тяжело и неровно. Ресницы начали слипаться от изморози, и мир вокруг подёрнулся белёсой дымкой.

Но я всё ещё стоял. И всё ещё смотрел ей в глаза.

– Эти ушки тебе очень идут.

Слова вылетели раньше, чем я успел их обдумать. Просто выскочили изо рта, повисели в морозном воздухе и упали между нами, как граната с выдернутой чекой.

Где‑то за спиной кто‑то издал звук, похожий на умирающего тюленя. Кажется, это был Сизый. Или Соловей. Или они оба одновременно.

Серафима моргнула.

Рука, которая секунду назад готовилась превратить меня в замороженный полуфабрикат, дрогнула и опустилась на пару сантиметров. Совсем чуть‑чуть, но достаточно, чтобы я понял, что попал. Куда именно попал, в яблочко или в собственную могилу, пока неясно, но определённо попал.

– Что… – она запнулась, и это было странно, потому что до этого каждое её слово падало как ледяной кирпич, точно и тяжело. – Что ты сказал?

– Я сказал, что тебе идут эти ушки, – повторил я, и мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовал. Внутри всё орало «беги, идиот, беги», но снаружи я как‑то умудрялся держать лицо. – Не знаю, как выглядят остальные Озёровы, но тебе они определённо к лицу. Это комплимент, если что. На случай, если ты давно их не слышала.