Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 29 страниц)
13. Курс туда
Настал Судный день. О его приближении живот дал знать Сидорову заранее. Он бурлил, подобно водосточной трубе в тропическую грозу и создавал такую ауру, что хоть топор вешай. Нюра металась вокруг Сидорова, облегчала, как могла, его муки, а Сидоров обреченно слушал, как живот нашептывает про грядущий апокалипсис и улыбался прощальной улыбкой. Так прошла предсудная ночь.
Утром, перед тем, как отправиться на кладбище, Сидоров принял сумрачного, застегнутого на все пуговицы человека и расписался в получении повестки. Потом поцеловал Нюру в лоб и на выходе столкнулся с другим человеком, если судить по состоянию пуговиц, близнецом первого, и расписался еще раз. Два следователя по двум разным делам приглашали его побеседовать – на разные этажи, но в один и тот же час. По неслучайному (потому как – murderee!) совпадению именно на этот час назначили отложенный товарищеский суд, о чем накануне Сидорова уведомили повесткой из ЖЭКа.
На этот суд, желая взглянуть на Сидорова, собирались инкогнито генерал Петр Петрович, прилетевший из столицы, а также полковник Иван Петрович и капитан Василий Петрович, которые соединенными усилиями раскапывали подноготную лотерейного билета и заодно подноготную Сидорова. Даром Петровичи хлеб не ели и выяснили к этому времени, что билет был сработан иностранными спецслужбами, отчего фальшивобилетчество Сидорова отошло на второй план, а на первый вышло вполне вероятное его шпионство.
После повесток ехать на кладбище расхотелось, но и не ехать было нельзя. Нынче предстоял пуск крематория, и Храбрюк приказал прибыть на торжественную по этому поводу линейку всему без исключения личному составу. В квазимашине Сидоров пролез на заднее сиденье, примостился у окна и, уставясь в могучие затылки братьев, проразмышлял всю дорогу о том, что он, может быть, лишний человек, вроде Чацкого, Онегина, Печорина и прочих лишних людей. Что поспешил он родиться, поддавшись волюнтаристке-судьбе... Хотя, с другой стороны, Печорин тоже поддался, а стал героем своего времени. Может быть, и он тоже герой, но незаметный – герой, так сказать, невидимого фронта? И может быть, это неверно, что время его еще не пришло? Может быть, оно как раз очень даже пришло, но, придя, породило столько героев, что в соответствующей экологической нише случился перебор и нужно оттаптывать ноги товарищам по нише, чтобы обрести достойное себя место?
От экологической ниши мысль Сидорова скакнула к известному мичуринскому изречению. «Не надо ждать милостей от природы, не надо ждать милостей от природы, не надо ждать милостей от природы...» – прилипчиво звенело у него в голове, когда квазиавтомобиль, описав круг, остановился у кладбищенской конторы.
Вылезши на воздух, Сидоров неприятно поразился: на площадке перед конторой сидел в инвалидной коляске Дмитрий Ефимович и жутко гримасничал непарализованной половиной лица. За коляской толпились компаньоны, все при галстуках, и Калистрати при бабочке. Ждали Храбрюка.
Вообще-то, если честно, достроить крематорий не успели, но деньги израсходовали. Поэтому нынешний пуск объявили пробным. Предполагалось перевести крематорий на арендный подряд и позволить арендаторам, то бишь трудовому коллективу во главе с Гешей, довести дело до победного конца на основе самоуправления и самофинансирования.
Для освещения пуска прибыли корреспонденты местных газет и лично Семен Отшивц, комментатор телевизионных «Моментальных новостей», собиратель жареных фактов и изготовитель острых информационных соусов. Сегодня, впрочем, Семен быт настроен благодушно, ибо намеревался уравновесить серию отрицательных репортажей, вызвавших неудовольствие областного начальства, положительным сюжетом о росте народной культуры в таком непростом и деликатном деле, как проводы близких в мир иной. Словом, все было готово к произнесению речей и перерезанию ленточки из розового атласа. Один Храбрюк отсутствовал.
Вот уж и покойника привезли. Его кандидатуру согласовали загодя, еще до начала строительства, но до последнего момента держали в секрете. Да и как иначе, если все мало-мальски значительные организации – государственные и общественные – норовили протолкнуть своих кандидатов? Какие хитрости шли в ход, какие пружины нажимались! Все без толку: судьба распорядилась, чтобы в праздничном гробу лежала креатура городского головы, а против судьбы, как известно, не попрешь. Это был заслуженный, всю жизнь боровшийся человек. Он бился с беляками, нэпнамами, троцкистами, кулаками, бухаринцами, спецами-вредителями, разными шпионами, фашистами, просто врагами и врагами народа, паническими настроениями, космополитами, культом личности, империализмом, колониализмом и неоколониализмом, абстракционистами, волюнтаризмом, холодной войной, реваншизмом, маоизмом, противниками разрядки, диссидентами, ядерной угрозой, потерями рабочего времени, нетрудовыми доходами, застоем, административно-командной системой и успел побороться с барьерами на пути рыночных преобразований. Дрался он всегда добросовестно, не жалея живота своего, ни тем более чужого. Вешками этой нешуточной борьбы лежали в его изголовье многочисленные малиновые подушечки с наградами.
При жизни покойник научился терпению, теперь он стал еще терпеливее и лежал прямо-таки с олимпийским спокойствием, но даже он устал ждать. Солнце зашло за тучки, теплый дождик пролился, и снова все высохло, а Храбрюк как в воду канул.
Ах, не зря чуял сидоровский живот недоброе, ах, не зря! Не мог Храбрюк явиться на торжественную линейку, ибо находился в это время в доме, чей адрес был обозначен на повестках, полуденных Сидоровым. Он сидел, периодически поднимая глаза к картине, изображающей Ленина и Дзержинского на прогулке в Кремле, и писал показания.
Наконец из ниоткуда принесся слух, что Храбрюк арестован. Все почему-то сразу поверили.
Ленточку перерезали без аплодисментов, речи скомкали. Геша суетился, призывая к точному соблюдению ритуала, но от него отмахивались, как от назойливой мухи. Покойника наскоро заправили в печь, постояли в молчании, пока работала камера «Моментальных новостей» и неслась из динамиков траурная мелодия.
Когда динамики всхлипнули последний раз, механический голос сказал: «Конец записи», а толпа двинулась к выходу, – тогда из боковой двери вышли четверо в спецовках. Они вынули гроб из печи и без лишних церемоний закопали у стены крематория.
Сидоров наблюдал за ними сквозь листву, прислонившись к тюфяевскому монументу. Ноги сами принесли его сюда, в тихую мирную гавань. У подножия монумента лежал ржавый жестяной венок с полинявшими лентами, на которых еще можно было прочитать по-мужски скупую надпись «От товарищей по перу». Стрекотал кузнечик, пчела выписывала вензеля над ароматной кашкой. Направо в дымке стоял неохватный город – странная комбинация окраинных новостроек, заводских труб и оврагов, простирающихся до центральных улиц. Налево, значительно ближе к кладбищу, тянулось вдоль речки Поганьково, виднелась дача-хохлома, бриллиантом играющая под солнцем.
На полати захотелось Сидорову, как захотелось на полати! Отбросить подальше, атлантом напружинившись, треклятую ауру, сгустившуюся едва ли не до консистенции бетона, накрыться овчиной и захрапеть во всю ивановскую... эх! Но повестки жгли через карман. Словно транспарант «Не курить!» в набирающем высоту самолете, светилось перед внутренним взором хлесткое, как выстрел, «Бежать!».
Глядя, как ловко орудуют лопатами четверо в спецовках, он засунул руку под мышку, ощупал футляр с дудкой-самогудкой. Как-то, когда Иван только принес дудку, Сидоров испытал ее на теще – доплясалась та до гипертонического криза.
Задумавшись, он с опозданием услышал шелест шин по дорожке и увидел приближающегося Дмитрия Ефимовича. Главбух бойко крутил колеса – что правой рукой, что левой. В планы Сидорова очередное выяснение отношений не входило. Он скользнул между памятниками и направился к квазимашине, у которой скучали Ларцовы. Но не тут-то было! Главбух, даром что паралитик, поддал жару – объехал длинный ряд могил и почти настиг Сидорова, когда тот с криком «Трогай! В город давай!» ввалился в квазимашину.
«Запорожец» помчался вихрем. Сидоров пристегнулся ремнем безопасности, оглянулся и обомлел: Дмитрий Ефимович не отставал – коляска летела, как боевая колесница. Ужас обуял Сидорова. Невдомек ему было, что утром Купоросов доставил главбуху живую воду. Дмитрий Ефимович разом опрокинул весь пузырек и прибыл на открытие крематория в коляске лишь для маскировки.
Мотор ревел, как сто тысяч чертей, квазимашина звенела. Понял Сидоров: еще немного этой невероятной гонки, и развалится она. А главбух догонял, ухмыляясь, и было в его ухмылке нечто инфернальное. Тогда решился Сидоров на крайнюю меру – катапультировал на ходу одного из своих молодцов. Бросился молодец под коляску Дмитрия Ефимовича, как краснофлотец под фашистский танк, скрылись они в туче пыли.
Только Сидоров успокоил дыхание, как мелькнули мимо по встречной полосе Купоросов, Михалыч и Вольтерянц на велосипедах, а за ними бежал Серый Волк, изо всех сил изображавший собаку. Серый, хотя и спешил, изловчился – щелкнул зубами по колесу квазимашины и загалопировал дальше.
Пока оставшийся Ларцов ставил запаску, Сидоров топтал обочину и снова искал ответ на вопрос: лишний он человек или не лишний, герой нашего времени или не герой? Рассуждая логически, он пришел к выводу, что быть нелишним героем ему мешают повестки, демократизация и угроза возвращения тоталитаризма. Особенно его беспокоили повестки. Вспомнив про них, Сидоров сжал виски ладонями и впредь до родных пенат старался обходиться без логики.
Нюры дома не оказалось. Он вытряхнул из шкатулки ее драгоценности, распихал по карманам деньги и документы. «Бежать! Бежать!» – полыхал перед внутренним взором призывный транспарант.
Через лестничную площадку доносился молодой сочный голос Марьи Ипатьевны – она готовилась к выступлению на товарищеском суде. Сидоров машинально потрогал дудку-самогудку, остановился на пороге, чтобы бросить прощальный взгляд на свое жилье. Но бросить не успел...
– Руки вверх! – сказали позади него, и спина ощутила холодный ствол.
– Все скажу, про всех скажу! – поспешно выкрикнул Сидоров, отступая обратно в квартиру. – Про инопланетян скажу, про Купоросова, про Храбрюка и Калистрати, про тестя! Баобабова выдам, мафиози главного! Это все они... они... Мама!
Маменьку Сидоров вспомнил потому, что увидел себя в зеркале, а позади никого. Пистолет, однако, продолжал упираться между лопаток.
– Готов принять на себя любую миссию! – заявил Сидоров, в мгновение совершив крутой поворот, – ясно, что не милиция явилась к нему невидимой!
– Заткнись, противно слушать! – сказали ему. – Все на стол, ну! Ты знаешь, о чем я говорю! – и добавили на ломаном русском: – Я предлагать вам сотрюдничьество!
Сидоров вдруг узнал голос нумизмата Драхмы. Сотни вариантов пронеслись в его голове, и мозг, рассчитывая их под влиянием опасности с компьютерной скоростью, выбрал единственно правильный.
– Лучше стреляй, гад! – выкрикнул он, торопливо расставаясь с содержимым карманов. – Стреляй, но родину я не предам! Все отдать никак не могу, разве что половину! Поделимся по-братски!
– Не нужна мне твоя родина, мне вообще никакая родина не нужна! Я гражданин мира! – ответил Драхма. – Но тебя пристрелю, если так громко орать будешь!
Сидоров достал дудку-самогудку, как будто бы тоже собираясь положить ее на стол.
Все разведчики горят на мелочах. Драхма, он же Гульден, не стал исключением. Зазевался он, не ожидая подвоха, а Сидоров... Как вырос Сидоров за время нашего повествования! Не лопухом показал себя Сидоров: взял и дунул в дудку!
О, что тут началось! Невидимый Гульден заплясал, а Сидоров, продолжая дуть, нашарил свободной рукой хрустальную вазу и швырнул ее на звук топающих ног. И угодил Гульдену в лоб: шпион разом обрел шишку и видимость, а шапка-невидимка упала на пол. Сидоров, не мешкая, подхватил ее, надел – и вовремя! Не выдержали у Гульдена нервы: трах-бах-тарарах! – пули так и заметались вокруг Сидорова. Он кинулся к выходу, но дверь открылась навстречу, и в квартиру, отколов антраша, впрыгнул храбрый Затворов, шедший мимо дома в ЖЭК на товарищеский суд, но услышавший выстрелы и подумавший, что так просто стрелять не будут. Сидоров пропустил его в комнату и выскочил наружу.
Затворов отобрал у Гульдена пистолет с последним патроном, который тот приберег для себя, и заключил его в наручники.
– Я за мир и дружбу между народами! – сказал Гульден и повторил то же на английском: – I for the world and friendship... то есть I for the peace and friendship between the peoples!
Но Затворову было не до дружбы с народами.
– Где Сидоров?! Где есть Сидоров?! Их бин твою мать! – заорал он, стуча кулаком по столу, полагая, что Сидоров с Гульденом одна шайка-лейка.
– Вот и я думаю: где? – ответила вместо Гульдена Марья Ипатьевна, пришедшая полюбопытствовать на происходящее. – Сюда входил, отсюда не выходил, а здесь его нет. Полтергейст какой-то!
Под окнами взревела квазимашина. Затворова выдуло на балкон.
– Стой, стой! – закричал он и прыгнул на крышу проезжающего мимо такси.
Это не прошло не замеченным для зорких глаз Петра Петровича, Ивана Петровича и Василия Петровича, в ожидании начала суда коротавших время в черной «Волге». Затворов, оседлав шашечки, унесся, а Петр Петрович кивнул Ивану Петровичу. Иван Петрович кивнул Василию Петровичу, и Василий Петрович взлетел сизым соколом в покинутую Затворовым квартиру, где принял от Марьи Ипатьевны с рук на руки закованного Гульдена.
– You have lost, – сказал Петр Петрович, когда Василий Петрович доставил Гульдена к машине.
– Да, я проиграл, – понурил голову шпион. – Но прошу учесть, что при аресте я не оказывал сопротивления.
Петр Петрович с отвращением отвернулся и закурил.
– Иван Петрович, – сказал он после глубокого раздумья, – свяжитесь с ГАИ. Пускай любой ценой остановят «Запорожец». Подчеркиваю: любой ценой! Сидоров не должен уйти! – И добавил, искоса глядя на Гульдена: – Не в шапке же он был невидимке...
– В шапке, в шапке! – выпалил Гульден.
Ни один мускул не дрогнул на строгом лице Петра Петровича.
– Капитан, – приказал он Василию Петровичу, – дайте ему пятак, пусть приложит к шишке...
Великолепная получилась гонка-погоня! Впереди неслась коробка из-под «Запорожца», следом такси с Затворовым, на ходу перебравшимся на сиденье рядом с водителем, и позади «Жигули» с гаишниками, у которых бензина в баке в обрез, а лимиты на этот месяц исчерпаны. Каждый может представить ее в меру своего воображения. А мы скажем лишь о том, что представить невозможно.
На Поганьковском шоссе «Запорожец» обдал пылью голосующего молодца. Насколько тот обрадовался, когда увидел родную квазимашину, настолько и рассвирепел, когда квазимашина промчалась мимо. Выскочил на дорогу, грозясь ей вслед кулаками, и угодил под такси, в котором ехал Затворов. Случился скандал; пока таксист облаивал молодца, а молодец облаивал таксиста, показались гаишные «Жигули». Таксист, узрев синюю мигалку, рванул с места в карьер. Гаишники – за ним, то есть не за ним, а за «Запорожцем». У молодца голова пошла кругом, он выругался и зашагал в противоположную сторону – в город. За его спиной осталась растерзанная коляска Дмитрия Ефимовича. Сам главбух был уже далеко – его взяли с собой Серый Волк со товарищи.
Заслуживает также внимания эпизод с гребнем, из которого, по словам Ивана, должен был вырасти лее. Сидоров швырнул гребень на дорогу, но ничего не выросло. Возмущению его не было предела.
В Поганьково ворвались, опередив преследователей минут на пять. Сидоров наказал молодцу выволочь во двор ковер-самолет и побежал собирать вещи. Покидал в чемодан самое ценное, присовокупил картину «Женщина», надел сапоги-скороходы и втащил руками молодца на ковер сундук из сеней. Сел впритык к сундуку, загородился чемоданом, прижал к груди кейс, куда запрыгнул молодец, вооруженный фузеей, и сказал;
– Поехали! – и взмахнул рукой – невидимой, впрочем, поскольку Сидоров был в ушанке-невидимке.
Как раз в этот миг у ворот остановился таксомотор. Из него выпрыгнул Затворов, с наскока преодолел забор и плюхнулся на рододендроновую клумбу рядом с нуль-транспортировочной бочкой.
– Поехали! Полетели! Ну! – в панике заорал Сидоров.
Но перегруженный ковер трепетал краями и не мог оторваться от земли.
– Сдавайся, Сидоров, ты в кольце! – соврал Затворов, реагируя на его голос.
Кольцо, однако, и вправду сжималось: на подходе к даче были спешившиеся гаишники, израсходовавшие последнюю каплю бензина на въезде в Поганьково.
– Эй, молодец из кейса! – выкрикнул Сидоров, забиваясь в щель между сундуком и картиной «Женщина».
Молодец явился наружу и, не теряя времени, пальнул в Затворова.
Страшный взрыв разнес ствол фузеи. Осколки попали в бензобак квазимашины, а после взрыва квазимашины занялась, заполыхала весело изба-хохлома. Взрывная волна подхватила Затворова, горячий вихрь закрутил его в сальто-мортале и ввинтил в бочку. А с Сидорова слетел правый сапог-скороход.
Гаишники переждали, пока взрывы утихнут, и полезли через забор. Контуженый Сидоров смотрел на них, не шевелясь и не мигая. Но молодец – всем молодцам молодец! – после взрыва только утерся. Он подпрыгнул и в развороте пяткой с криком «Я-а-а!» спихнул сундук наземь. Облегченный ковер взмыл к вечерним облакам. На ветерке Сидоров пришел в себя и замахал руками, как крыльями. При этом из-под мышки выпала и полетела к земле самогудка – но что, снявши голову, плакать по волосам?
Куда лететь? Где ждут его? Где оценят?.. Эх, Родина! Нет Сидорову места на твоих просторах! Направо Европа, налево Китай. С ковром-самолетом, да с молодцом Ларцовым, да с многочисленными талантами везде можно жить – не тужить. Сидоров склонился к Европе. Никогда раньше не задумывался об эмиграции, а тут, как отрезал.
Дабы не пересекать одну за другой границы, что, сообразил он, чревато, курс был проложен над морями – Черным и Средиземным. Определив, где юг, Сидоров повелел ковру взмахом руки:
– Туда!
14. В повредившемся мире
Весь мир обошла любительская фотография неопознанного летающего объекта: черный прямоугольник на фоне ночного светила, а на нем что-то.
Чем-то был чемодан с барахлом, которым Сидоров безуспешно укрывался от встречных воздушных струй. Холод вгрызался в босую правую ногу и заползал под штанину. Под утро он догадался загородиться молодцом. Выставил его вперед, словно изваяние Афины Паллады на носу корабля, приказал ковру подогнуть края и оказался как бы в коконе. Изменив форму, ковер улучшил аэродинамические качества и заметно увеличил скорость.
Рассвет застал Сидорова над морем. Справа темнела береговая линия – вероятно, болгарские Золотые Пески. От Золотых Песков шагали в воду буровые вышки. Море лежало внизу смирнее зеркала, нефтяные пятна давили на него печатями вселенского ЖЭКа.
Босфор и Дарданеллы были отложены во избежание лишних приключений до наступления темноты. А пока Сидоров, назначив молодца вахтенным, распластал ковер над самой водой и произвел инвентаризацию. На борту имелись: картина «Женщина» неизвестного мастера, ушанка-невидимка, левый сапог-скороход, кейс с молодцом и чемодан со всякой всячиной, куда среди прочего затесалась книжка «Остров сокровищ». Сидоров позавтракал на скатерти-самобранке, разделся позагорать и задремал.
Вечером осторожно полетели к Босфору. Скоро внизу обозначилась суша, там-сям замелькали минареты. Сидоров взял вправо и погнал ковер быстрее, надеясь к утру оказаться над средиземноморскими водами. Задуманное удалось, но на восходе, когда он уже собирался остановиться для отдыха, его обстрелял корабль под звездно-полосатым флагом. Что вообразили моряки – неясно. Сведения об этом инциденте похоронены в секретных архивах Пентагона.
– Да, неспокойно еще в мире... – оправившись от испуга, раздумчиво поделился Сидоров своими мыслями с молодцом.
Вдохновленный обстрелом, он гнал ковер на пределе. Если бы не молодец, исправно рассекавший воздух, не выдержать бы Сидорову такой гонки. Впрочем, и гонки не было бы, сели бы не молодец, вовремя заметивший направленные на ковер стволы. Осколок от одного снаряда, разорвавшегося поблизости, все-таки зацепил ковер, проделав в нем небольшую дырку, и теперь он мерзко свистел, будто дооснастился в полете электровозным гудком.
Ощутив невероятную тягу к пацифизму, Сидоров вдруг сообразил, что летит прямиком в милитаристский Израиль, и поспешил заложить вираж вправо. Это было даже удивительно, что при такой скорости он до сих пор не долетел до Израиля.
В ожидании Апеннин он съел обед: суп с фрикадельками, блинчики со сметаной и компот из сухофруктов. Компот омрачился летучей рыбой, шлепнувшейся на скатерть. Сидоров вернул рыбу морю и до самой темноты упорно изучал линию горизонта. Италия, однако, так и не появилась.
Зато наутро молодец разбудил его криком:
– Земля!
И точно: земля! «Италия? Франция? Греция? Или Испания?» – гадал Сидоров, приближаясь к берегу по-над самой водой.
На пустынном пляже два небритых негра чинили лодку. Сидоров с детства испытывал к неграм сложное чувство – странную смесь любви, навеянной прочитанной в детстве книгой «Хижина дяди Тома», и безотчетной неприязни, – хотя и признавал, что негры, будучи народом угнетенным, заслуживают исключительно любви. Но сейчас неприязнь, взбурлившая в нем, перевесила любовь, ибо имела совершенно определенный источник – непонятно было, что делают негры на этом европейском песке. Вывод напрашивался сам собой: либо они не негры, либо песок не европейский...
Африка! Господи, ну конечно же, Африка! Он отклонился к югу и попал в Африку. А напротив Африки через Средиземное море, как известно, Европа. Раз-два и – парле ву Франсе, ду ю спик инглиш, шпрехен зи дойч!
Он мысленно провел перпендикуляр от берега и устремился по этому перпендикуляру в заждавшуюся его Европу.
В то утро, когда Сидоров занимался геометрией у африканских берегов, в забочковом пространстве-времени – а значит, и не совсем чтобы в то утро – выступало в поход войско под водительством обер-генерала Купоросова.
Николаша ехал впереди на Сером Волке, покрытом белой попоной, шитой золотом. За ним следовала регулярная армия царя-батюшки, конная и пешая, маршировали тридцать витязей и под охраной тридцати трех богатырей везли на тачанке секретное оружие. Далее шло вразброд вдохновляемое Бояном народное ополчение. Начальствовать над народными ополченцами поручили Вольтерянцу, ибо по здешним обычаям ими всегда командовал инородец. Жорка себя инородцем не считал (его далекий предок, племянник прачки Вольтера – отсюда и фамилия, – прибыл в Россию в качестве философа еще в восемнадцатом веке), но поскольку он жил по принципу «Если не я, то кто же», то и отказываться не стал.
Рядом с Вольтерянцом, бывшем на велосипеде, гарцевал на пегой лошадке приданный ему в помощь Робин Гуд. Он все косился на рыцарей Круглого Стола, скакавших во главе ограниченного контингента воинов-интернационалистов, и бормотал на староанглийском:
– Ох, и не люблю я этих сэров...
За сэрами, блиставшими латами, поспешали Троллий с волшебной палочкой и прынц Фердинанд, за ними – амазонки на резвых конях, Алладин на верблюде и с лампой в руках, витязь в тигровой шкуре, Бова-королевич, Синдбад-мореход, Ахиллес, Зигфрид и Дзимму-тэнно, сын японской богини Аматэрасу. За японцем под охраной солдат, вооруженных огнивами, несли рог Олифант, присланный маркграфом Роландом, лично не сумевшим прибыть из-за чрезвычайной занятости государственными делами. На пятки носильщикам наступал полк многочисленных Иванов – царских, купеческих и крестьянских сынов. К ним примыкали семь Симеонов и кентавры, не помнящие родства.
Завершал шествие обоз, охраняемый сводным обезьяньим отрядом под командой Ханумана. Михалыч, назначенный начальником походного лазарета, мелькал тут в кольчуге, украшенной красным крестом. Предметом его особых забот была большая бочка с живой водой, которую тащила запряженная цугом четверка добрых коней. За бочкой в закрытой повозке с надписью «Касса» над круглым окошком ехал Дмитрий Ефимович: по протекции Калерии кладбищенский главбух стал войсковым казначеем. Затворов – и Затворов был здесь: пролетев нуль-транспортировочную бочку и дупло, он очнулся под дубом, ничего не понял и пошел куда глаза глядят, пока не встретил Ханумана, идущего со своими обезьянами на помощь царю-батюшке, – так вот, Затворов, подростком партизанивший белорусских лесах, получил под начало разведроту, сплошь состоящую из мальчиков-с-пальчиков. Замполитом к нем назначили Кота в сапогах. Затворов, как обрел замполита успокоился и смирился с происходящим, а с чем не смирился, на то махнул рукой и теперь распевал с обезьяньим царем песню «Москва – Пекин».
Арьергард прикрывали Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович. Топ их коней зашкаливал в близлежащих царствах-государствах сейсмографы.
Иван, бледный, но полный решимости, ехал на белом коне с золотой гривой. Рядом с ним столь же бледный к столь же решительный качался в седле Грустный Рыцарь. Говорят, когда-то он был пастухом и звали его Китихосом, но чего не знаю – о том врать не буду.
Сидоров летел четвертые сутки – Европа не показывалась. Обожженная кожа слазила лохматой бахромой. Глаза покраснели от сквозняков. Несколько раз на горизонте появлялись птицы, вестницы близкой земли. Сидоров поворачивал за ними, но птицы исчезали, а земля словно опускалась под воду. Из-за резких перемен курса он окончательно запутался в сторонах света. Попытка определиться по солнцу завершилась неудачей. Солнце вело себя как-то не так. Как – не так, объяснить он не мог, но что не так – это точно.
На седьмые сутки скатерть одарила его тазом иссиня-фиолетовой сливы. Наверное, для повидла, но Сидоров съел сливу живьем. Он как раз обнаружил спящего на волнах кита и полдня развлекался, плюя в него косточками. Когда кит выспался и уплыл, Сидоров решил больше никуда не лететь. Да и куда лететь, если с миром приключился ужасный катаклизм и человечество сгинуло во всемирном потопе?
Над морем, в сущности, было неплохо. Еды – слава самобранке! – вдоволь, туалет внизу – бесплатный и бескрайний, воздух в легкие вливался целебный, йоду в нем – ложкой хлебай. Не хватало Нюры и телевизора, но Нюру худо-бедно заменила картина «Женщина» работы неизвестного мастера, а с отсутствием телевизора Сидоров смирился – на войне, как на войне!
Бороться со скукой помогал молодец, устроивший театр одной инсценировки с одним актером. Он равно высокоталантливо изображал юного Гокинса, доктора Ливси и пирата Джона Сильвера, пел «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» и во время очередного представления, войдя в раж, утопил сложенную на краю ковра одежду патрона. Сапог-скороход и ушанка-невидимка тут же были выловлены, но соленая вода не прошла для ушанки даром. После купания она то срабатывала, то не срабатывала, а то делала Сидорова полупрозрачным. Жуть!
Двенадцатый день начался с акул. Они ходили под ковром кругами и недвусмысленно щелкали зубами на кейс с молодцом. Сидоров обратил ковер в кокон, оставив наверху небольшое отверстие и двинулся от греха подальше навстречу далекому неясному облачку. Не потому, что облачко ему было нужно, а чтобы ориентир иметь – скучно лететь никуда. Пока летел, обстоятельно позавтракал глазуньей из пяти яиц с помидорами и запил стаканом березового сока, потом смахнул с самобранки крошки и, сыто мурлыкая про Родину, щедро поившую его, выглянул наружу...
– О!..
В густо-синем, до черноты, небе сталкивались обугленные облака. Будто в ответ на восклицание Сидорова, черную сферу пропороли блистающие ятаганы. В прорехи полился дождь, вытянул длинными нитями из океана гигантские волны и, точно бурлак, поволок их куда-то.
Молния саданула рядом, запахло паленым. Сидоров в страхе захлопнул кокон и приготовился погибать, но молодец не растерялся – сам выскочил из кейса и занял место Афины Паллады.
– Быстрей, быстрей! – закричал опомнившийся Сидоров, и ковер засвистел, набирая скорость.
Спасаясь от урагана, они летели несколько часов, прежде чем Сидоров нашел мужество приостановиться и оглядеться. Невероятно: внизу проносилась обитаемая суша.
Господи, неужели все-таки долгожданная Европа?! Неужели он не сирота на пустынной планете?! Ура, ура, ура! Ура!!! Сидоров достал из чемодана рыбкину икону и совершил религиозный обряд, способный удивить представителя любой конфессии. Кто его, Бога, знает, вдруг он, несмотря ни на что, есть?
Отдав должное Провидению, Сидоров совершил посадку. Спрятал ковер в кустах, надел ушанку и, выбравшись на дорогу, зашагал к строениям, которые приметил сверху. Под колпаком невидимости скрывался полуголый, давно небритый человек в одном сапоге, с чемоданом в правой руке и кейсом в левой. Имущество было прихвачено на случай непредвиденных обстоятельств.
Строения оказались сельскохозяйственной фермой. У изгороди стояли сезонные рабочие Сеня Фридман и Арон Мошиашвили и жарко спорили, какая улица лучше: Дерибасовская или проспект Руставели. Когда Сидоров приблизился к ним на расстояние пистолетного выстрела, коварная ушанка внезапно сделала его видимым.
– Соотечественник? – полувопросил-полуутвердил очевидное Сеня, едва взглянув на Сидорова.
– Соотечественник. – со вздохом согласился с очевидным Арон.
Сидоров, не ожидавший услышать родную речь, попытался перевести это загадочное sootechestvennik на русский, но не сумел и заговорил на иностранном:
– Их бин... Сидоров... Александер, сан оф Филипп... Кес ке се... Гаудеамус игитур, шершс ля фам. Гив ми политическое убежите как беженцу. Френдшип, руси-хинди фройндшафт. Сенк ю вери мач за... э-э-э... теплый митинг! – и запел, разумеется, «Интернационал».
Придя в себя посередине второго куплета, Сеня и Арон разразились словами, смысл которых не мог не дойти до Сидорова. Это были настолько русские слова, что их невозможно передать латинскими буквами.
– Здравствуй, Родина! Принимай блудного сына! – выкрикнул Сидоров, понявший, что каким-то образом попал домой, и в страхе побежал обратно к ковру.
И все! Далее в его памяти случился провал. Осознавать себя он начал через сутки, когда под ковром опять простирался беспредельный океан. Что он делал в эти двадцать четыре часа, где пролетал, что сказали ему вслед Сеня и Арон, – осталось неизвестным.
Тем временем – три года да еще полночи отнял нелегкий переход – добралось войско, ведомое Купоросовым, до чертогов Кощея. Ратники шли бодро, с песнями. У сэра Ланцелота обнаружилось бельканто. Из других происшествий следует отметить травму Ахиллеса, наступившего пяткой на колючку. Конец пути ахейский герой проделал в повозке под опекой Михалыча, лечившего ему пятку примочками.
