Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)
Помидоры и огурцы остались нетронутыми. Аверин подумал, что хорошо бы утром попросить немного для сына... И для Надежды тоже – ей сейчас нужны витамины.
Сторож отпер замок в решетке и пошел, светя фонариком, к лестнице. Аверин двинулся за ним, слыша в темноте за спиной пыхтение Семена. На втором этаже Вохромеев долго гремел ключами, прежде чем открыл дверь, и они вошли в пустую комнату, в которой на месте окна висела картина в тускло отсвечивающей раме.
– Помолимся, – сказал Вохромеев, опустился на колени и забубнил себе пол нос. Рядом запишал Семей. Фонарик светил Вохромееву в живот, иконе доставалась малая толика света, и Аверин, как ни старался, не мог разглядеть, что на ней изображено. Было странно, что икона заключена в неподобающую помпезную раму, но он уже был не в состоянии удивляться, не ощущал ничего, кроме тяжелого отупения, и хотел лишь поскорее добраться до постели и остаться один.
Наверное, Аверин задремал с открытыми глазами; во всяком случае, он упустил момент, когда Вохромеев поднялся с колен.
– Ну вот, витаешь в облаках при исполнении культовых обязанностей, – мягко улыбнулся сторож.
– Я не верующий.
– Ой ли?.. Построение храма, разрушение храма – диалектическое единство, как Маркс учил. Без первого невозможно второе, что не удивительно, но и без второго, что как раз очень удивительно, невозможно первое. И неизвестно еще, что полезнее для прогресса – разрушать или строить.
Аверин кивнул, чтобы отвязаться. Слова проникали в его сознание, как бы теряя по дороге свой смысл.
– Шутю, конечно, – сказал Вохромеев.
– Харе Кришна, харе Рама! – неожиданно пропел в тишине Семен. – Вот таксы наша жизнь!
– Ладно, укладываться надо. – Вохромеев пошел по коридору. – Ты как предпочитаешь: в обществе Еврипида и Диплодока Иваныча или один, в изоляторе?
– Лучше один, если можно.
– Можно, можно, тебе все можно. Ты историк, человек полезнее всех нас, вместе взятых, и строителей и разрушителей. К тому же атеист, откроешь соответствующую конфессию. И партию можешь основать какую-нибудь христианско-коммунистическую буддистов седьмого дня.
– Я уже состоял в одной партии. И в райкоме комсомола инструктором работал.
– То-то я гляжу – вылитый комиссар. Тебе бы кожанку на плечи и вперед за идеалы – ура!
– Это вы шутите? – сказал Аверин; он все больше раздражался, но как-то тупо, устало.
– Да что то, какие шутки! Нам как раз комиссара недоставало.
Аверин сдержался, успокаивая себя тем, что еще немного – и его оставят одного. Вохромеев толкнул дверь, и они вошли в комнату, предназначенную Аверину.
– Белье постелено чистое? – строго спросил Вохромеев Семена.
– Йес, – ответил Семен.
– Если в туалет захочешь, не стесняйся – пользуйся уткой. – Вохромеев посветил под койку, показывая, где утка. – Ну, давай раздевайся, а то фонарь оставить не могу, уйдем, и придется в темноте.
– Ничего, глаза привыкли уже.
– Как знаешь. Побудка у нас в семь ноль-ноль, раздача каши в семь тридцать. Спокойной ночи.
– Приятных сновидений, – хихикнул Семен.
– И вам того же, – ответил Аверин, присаживаясь на низкую койку.
Щелкнул замок. Он почему-то ждал этого и остался недвижим. Правда, по прошествии нескольких минут все-таки не удержался – подошел к обитой чем-то мягким двери, но не сумел нащупать даже щелей между нею и косяком. Потом обследовал комнату: стены были скользкие и немного пружинили – под клеенкой, покрывавшей их, угадывалось что-то вроде пенопласта; окно отсутствовало; в ногах койки стояла привинченная к полу круглая табуретка, тоже с клеенчатым верхом.
Аверин положил на табуретку пальто, бросил поверх него пиджак, разулся и прилег. Такая мешанина была в мыслях! И он вспомнил другую ночь, неделю назад, когда он лежал рядом с уткнувшейся в подушку Надеждой. Она спала, а Аверин, промучившись полночи, балансировал между сном и явью, не в силах проснуться и не в силах заснуть. Иногда он открывал глаза, смотрел перед собой и видел – скорее, ощущал, чем видел в темноте, – рассыпанные по подушке ее волосы. Он закрывал глаза и все равно продолжал видеть высветленные волосы, белую кожу под ними, места соединений черепных костей, бело-желтые бугорки мозга. Его передергивало от отвращения, но патологоанатомическая картинка не исчезала, и он понимал – почему.
Впору было звонить 03 и проситься в психиатрическую. Раз за разом он видел, как, рассекая затылок, в бело-желтую массу впивается широкое и блестящее, немыслимо блестящее лезвие – то ли топор, то ли секира; это чушь, откуда взяться секире в таком деле, а топор – прямо Раскольников какой-то; проще индийской вазой металлической – одно время в магазинах полно было этих ваз, все накупили, и у него дома есть; горлышко у нее узкое, хорошо браться, и длина для замаха подходящая; если вазой – надо перчатки надеть, иначе следы пальцев останутся. И вообще острым нельзя, крови будет много, забрызгает. Лучше чем-то тяжелым, палкой толстой, чтобы без крови; а вдруг не удастся сразу и придется добивать ее, оглушенную? Нет, так не пойдет, лучше без всякой палки, схватить за горло, когда спит, вот как сейчас. Схватить, и самому закрыть глаза, чтобы не видеть агонии, и держать долго, пока совсем не затихнет, и потом еще немного, чтобы наверняка. А перед тем нужно прийти к ней незаметно, и обязательно днем, потому что нельзя будет врать жене про командировку, иначе никакого алиби не получится. И уйти надо будет незамеченным – провалиться можно на мелочи, случайная соседка на лестнице, например. Примелькался он тут, найдут без труда. Нет, лучше не дома, лучше взять ее с собой в какую-нибудь поездку, она только рада будет развеяться, и где-нибудь по дороге улучить момент, ударить чем-нибудь сзади. Нет, не в машине, в машине неудобно, лучше во время остановки где-нибудь у речки или пруда, чтобы тело в воду. Нет, тоже плохо, она может случайно обмолвиться кому-нибудь, подруге какой-нибудь, что едет с ним, и все – спекся! Нет, лучше по-другому, лучше будет, если она поедет к тетке, черт его знает, где живет эта тетка, но, наверное, где-то далеко, на поезде ехать. И он ее проводит, а сам догонит поезд на машине, зайдет на какой-нибудь станции, а она будет в купе одна – должно же хоть в чем-то повезти; он войдет, она удивится, а он улыбнется, и что-то скажет, и подождет, пока она повернется спиной, и ударит, и возьмет кошелек и сережки, кольца, чтобы подумали на ограбление. Надо будет выбросить все это потом, нельзя хранить у себя. Положить все это в кулек, камень туда же и – в реку. Точно: он спрыгнет с поезда где-нибудь возле реки, дождется, пока поезд замедлит ход перед каким-нибудь мостом. А замедляют ли поезда ход перед мостами? Кажется, нет. Впрочем, не важно. Важно – как войти и выйти из поезда незамеченным. Нет, так не пойдет, это невозможно. О, если бы был пистолет! Или нет – лучше винтовка с оптическим прицелом. Можно выстрелить с большого расстояния. Когда она поедет к тетке, проследить за нею и выстрелить. А винтовку утопить. Но нет – и это не проходит: следствие начнет копать, почему ее как какого-нибудь банкира, начнут просеивать всех знакомых; вскрытие определит беременность, и выйдут на него – не может быть, чтобы она хоть какой-то подруге про него не рассказала. Выяснят, что он тоже уезжал в это время, – и все. Выходит, если ехать в другой город, нужно крепкое алиби. Не жену же просить соврать. Но зачем уезжать, если есть винтовка? Можно сделать это здесь, потратив на все десять-пятнадцать минут, выскочить с работы будто в аптеку за лекарствами для сына, кто запомнит, сколько тебя не было – пятнадцать минут или полчаса. Надо высчитать, когда она наверняка окажется в удобном месте, где-нибудь рядом с новостройками или где ломают старые дома. Машину поставить за два-три квартала, выстрелить и быстро уехать. Но нет, винтовку не достать, да еще с оптическим прицелом – только в кино и видел этот прицел. Лучше без винтовки. Подстеречь, затащить в какие-нибудь развалины и руками за горло, главное – чтобы закричать не успела. Подумают на маньяка, каждый день пишут о маньяках.
Значит, так. От автобусной остановки к дому она идет мимо фабрики, там недостроенные корпуса. Я жду ее у входа на строительную площадку. Зима, темно, но надо все равно надеть что-нибудь потрепанное, вроде старой куртки, в которой теща огород копает. Я скажу ей: надо поговорить. Она растеряется, и нельзя дать ей опомниться, завести ее за вагончик и – действовать внезапно, чтобы ни звука не успела. Душить без жалости, потому что – если жалость, то мне конец. Ребенка она завела обманом, говорил же ей, говорил, чтобы береглась, а она специально, и врала, врала, что таблетки принимает, врала, пока можно было. Подло. Подлая. И не ребенок это. Яйцеклетка. Что-то гадкое, склизкое...
Аверин почувствовал, что задыхается. Он не заметил, как приоткрылась дверь и кто-то, подкравшись, сомкнул пальцы на его горле. Аверин открыл глаза, но ничего не увидел – вокруг была все та же темнота. Он ухватился руками за то мохнатое, что сжимало горло, засучил ногами и, слабея, понял, что умирает.
Умерев, он проснулся. Осознание того, что это был сон, не принесло облегчения. Существо с мохнатыми суставчатыми лапами притаилось где-то рядом. Аверин поднялся, осторожно потрогал дверь и убедился, что она заперта.
– Привет товарищу Фрейду, которого я не читал, – произнес он вслух.
Сон прошел окончательно. Извне не доходило ни звука, но по каким-то неявным признакам Аверин ощутил движение внутри дома и догадался, что утро уже наступило. Он проверил бумажник во внутреннем кармане пиджака; озабоченно ощупал натертую вчера пятку; надел пиджак, но тут же снял и прилег, уверенный, впрочем, что лежать придется недолго.
И все равно дернулось сердце, когда распахнулась дверь и в комнату вбежал Семен с фонариком в одной руке и хрипящим будильником в другой.
– Подъем, подъем – штанишки одеём! – заорал он Аверину в самое ухо.
Аверин поставил ноги сверху на ботинки и сказал:
– Доброе утро.
– На одевание, оправку, умывание полчаса, – продолжил орать Семен. – А спать одетым не положено.
– Иди ты! – вспылил Аверин.
– Я пойду, я-то пойду, – обиделся Семен. – А вот ты, комиссар, не плюй в колодец. Вылетит – не поймаешь!
Карлик выбежал, оставив дверь открытой.
– Ладно, – неизвестно кому сказал Аверин и стал одеваться. – Пусть так. Ладно.
В коридоре по-прежнему было хоть глаз выколи. Он на ощупь добрался до лестницы и спустился на первый этаж. Из вохромеевской комнаты выходила узкая полоска света. Аверин подумал, что решетка, наверное, заперта, и почему-то пошел к ней на цыпочках, но ошибся – решетка от его легкого прикосновения поползла в сторону. Скрип продрал тишину, и Аверин вздрогнул, будто внутри у него лопнула туго натянутая струна.
Вохромеев сидел на кровати в майке и кальсонах, низко наклонившись к осколку зеркала, подставкой которому служила пирамидка огурцов, и брился при свете лампы опасной бритвой.
– Оправился? – строго спросил он Аверина; тот промолчал. – Туалет мимо входа прямо по коридору и налево. Там сейчас Семен и Диплодок Иваныч. Смыть за собой не забудь. Воду не экономь. Свет три дня как отрубился , а вода пока капает. И потом, у нас бак есть, до конца хватит. Оправляйся, умывайся и сюда не мешкая. Каша с утра свежая, горячая. Пальто здесь оставь, у нас в сортире гвоздиков нет.
Аверин покорно повесил пальто на рог вешалки.
– Да, глупо... – Он попробовал улыбнуться. – В пальто на очке неудобно.
– Соображаешь, – сказал Вохромеев, бесстрашно орудуя бритвой.
В холле, где вечером мерещилась мохнатая лапа, Аверин ненадолго задержался, борясь с желанием уйти сейчас же. Но пальто – пальто осталось на вешалке у Вохромеева. Он все время делал что-то не то. Впрочем, черт с ним, с пальто, но оставить пальто и уйти – значило позорно бежать.
«Ничего плохого не происходит, – попробовал убедить он себя, – что я выдумал такое? Надо умыться и каши этой проклятой съесть. Когда еще есть придется? И помидоров попросить... купить...» Он набрал в легкие сколько сумел воздуха и резко выдохнул.
– Все! – сказал громко. – Все! Ну, все!
Он пересек холл и пошел дальше по коридору. Не доходя до поворота, услышал довольное уханье. В туалете Семен стоял у стены и светил Диплодоку Иванычу, который плескался в наполненной водой раковине. Капли воды алмазно блестели на его покатых плечах, ручейки стекали с сосулек волос. Аверин подумал, что ему совсем немного лет.
Диплодок Иваныч оторвался от раковины, отряхнулся по-собачьи, так, что брызги полетели во все стороны, и сказал довольно:
– Вода!
Аверин с трудом дождался, пока его оставили одного, и постарался сам не задерживаться здесь из-за все нарастающего ощущения брезгливости. Тщательно потер под струйкой воды ладони, всполоснул лицо и с трудом заставил себя дотронуться до крана, чтобы закрутить его. В холле он опять остановился и привыкшими к темноте глазами вроде бы различил тонкую щель, обозначившую дверь за доской почета. Шагнул к ней, и – сердце подпрыгнуло к горлу, его передернуло всего – дверь распахнулась; тут же позади него зажегся фонарик, и над самым ухом раздался голос Вохромеева. Сторож ласково обнял Аверина за плечо:
– Пойдем, милай, пойдем. Время кашу сеть.
Фонарик осветил Еврипида, вылезающего из-за доски почета с бачком в руках. Тот, словно ждал этого, скакнул на месте, будто для разгона, и, перекошенный тяжестью бачка, побежал по коридору.
Вохромеев довел Аверина до своей комнаты, у дверей которой топтался Диплодок Иваныч. Еврипид неподвижно стоял у вешалки, но по дрожащей тени помпончика было видно, сколь непросто дается ему эта неподвижность. Семен сидел на кровати и сосредоточенно барабанил ручонками по столу.
– Миски мыты? – спросил его Вохромеев сурово.
Семен промычал что-то и отвернулся. Вохромеев быстрым движением схватил его за шиворот и ударил ладонью по затылку. Изо рта карлика полетели брызги каши. Сторож назидательно поднял короткий указательный палец и, ничего не сказав, загремел мисками.
– Диплодок Иваныч! – провозгласил он через некоторое время.
Диплодок Иваныч принял миску, произнес значительно:
– Каша! – и с шумом, отдуваясь, зачавкал.
– Еврипид! – крикнул Вохромеев.
Старичок схватил миску, выдал антраша и поскакал в темноту холла.
– Замполит! – проорал Вохромеев и выставил в коридор руку с очередной порцией. – Комиссар, друг сердечный!
Аверин понял, что обращается сторож к нему, но, прежде чем взять миску, выдержал длинную паузу.
– Вот так-то! – удовлетворенно сказал Вохромеев, когда он наконец взял миску.
Нагревшийся алюминий обжег пальцы. Аверин достал платок, перехватил им край миски.
– А Семену? – подал голос карлик.
– Семену хер соленый! – заржал Вохромеев. – Не заслужил нынче Семен каши. Его кашу отдадим Диплодоку Иванычу. Откушайте добавку, дорогой Диплодок Иваныч, надежа наша!
– Каша! – сладострастно сказал Диплодок Иваныч, уже успевший уничтожить свою порцию.
Каша была безвкусная, но не противная. Аверин ел медленно – положив в рот очередной комок, дул на пальцы. Он добрался до середины миски, когда Вохромеев начал раздачу чая.
– Чай остывший, со вчера остался, но зато каша горячая была! – продолжал кричать сторож.
Диплодок Иваныч и прискакавший из холла Еврипид вошли в комнату, чтобы взять кружки. Аверин поспешил, не желая стоять с миской один, и оконфузился: рис попал вдыхательные пути – он закашлялся. Согнувшись, он увидел сквозь слезы, застлавшие глаза, прямо перед собой перья на висках Семена, протянул ему миску и выдохнул между взрывами кашля:
– На, ешь!
– Не пошла впрок кашка-то, – подал из комнаты голос Вохромеев. – Диплодок Иваныч, стукните его по хребту, да легонько, ладошкой.
– Н-не н-надо!.. – промычал Аверин, машинально принимая от Семена вмиг опустевшую миску; кашель и в самом деле затихал.
Но Диплодок Иваныч не принял во внимание его просьбу. Левой рукой он развернул Аверина к себе, а правой звонко шлепнул между лопаток. Расслабленный, сосредоточившийся на кашле, Аверин подался вперед и выронил миску, которая с глухим стуком покатилась по полу.
– Хорошо! – сказал Диплодок Иваныч.
Аверин с удивлением обнаружил, что бронхи прочистились.
– На, промой горло, – протянул ему кружку вышедший в коридор Вохромеев и похлопал по плечу Диплодока Иваныча: – Молодец! Знаешь, кого ты спас? Нет, ты не знаешь, кого ты спас!
– Человека, – молвил Диплодок Иваныч.
– Смотри ты! – поразился Вохромеев его сообразительности. – Но не просто человека, а человека самого необходимого-разнеобходимого для грядущего общества. Во как я завернул! – Он подмигнул Аверину. – Этому человеку еще в темноте кружить, но к истине он придет, потому как Земля теперь хотя и плоская стала, но все равно осталась круглой. Парадокс называется. Блин, он что? – и плоский и круглый. А может быть, даже наоборот – не человек к истине, а истина к человеку придет, потому как блин у нас не простой, а шагреневый, сожмется до вот такусенькой, – Вохромеев с помощью двух толстых пальцев показал до какой, – малюсенькой точки и подвезет истину к человеку. Бери ее родимую и пользуйся на здоровье, как любимой девушкой. Но с умом, ох с умом надо пользоваться – девушки они, ого-го, ого-го...
Вохромеев неожиданно прервался и приложил ладонь ко лбу, как будто в глубоком раздумье. Аверин пил мелкими глотками холодный, отдающий плесенью чай и решал, что сейчас – вот сейчас, через минуту – уйдет отсюда, чего бы это ему ни стоило.
– Да, ребята, истина – это не хрен собачий. – Вохромеев как бы подвел черту под своим монологом.
«Шут гороховый», – подумал Аверин, все больше злясь на себя. Он вошел в комнату, поставил на стол кружку и вышел обратно уже в пальто.
– На планерке, значит, присутствовать не собираешься, – сказал Вохромеев. – Так не терпится поисками истины заняться? Зря. Видно, плохо я объяснял, что истина сама к тебе придет. Эх ты, комсомольцы – беспокойные сердца! Что ж, иди.
– Спасибо вам за ночлег и кашу, – сказал Аверин.
Вохромеев почесал за ухом.
– Семен, возьми фонарик и проводи замполита!
«Не может все так просто закончиться», – вертелось в голове Аверина, но они без всяких приключений оказались во дворе. К его удивлению, луч фонарика завяз в тумане – таком же густом, что и вчера. Рассвет еще только угадывался, и невозможно было определить, с какой стороны он придет.
Собака стояла у стены в той же напряженной позе. Свет скользнул по ней, и собака обернулась каменным львом с отбитой задней частью. Семен потянул Аверина за рукав, заставляя наклониться. Глаза у карлика были посажены так глубоко, что не разглядеть зрачков.
– Спустишься по ступенькам, как стоишь, и иди прямо, не сворачивай никуда. Дойдешь до ворот.
Аверин кивнул.
– Подожди, – удержал его за воротник Семен и шепнул: – Ты понравился...
– Кому?
– О! – Семен приложил палец к губам и отскочил; фонарик оставил в тумане тающий след и погас. – О-о-о! – донеслось до Аверина из темноты.
– Ну и катись к чертовой матери! – сказал Аверин и пошел к воротам, не веря, впрочем, что идет правильно.
Вскоре, однако, он шагал по уже знакомой бетонке. Его не покидало ощущение, будто провел он в обществе Вохромеева со товарищи не ночь, а много больше времени, и потому странно было идти все по той же дороге и вроде бы узнавать в туманном сумраке какие-то ее участки и даже торчащие над ровной поверхностью редкие камешки. Он вспомнил, что так и не попросил у Вохромеева свежих помидоров – хотя, конечно, хорош бы он был сейчас с помидорами, – и тут его поразила простая мысль. Непонятно, почему она не пришла к нему раньше. Ему не презирать надо этих сумасшедших, не брезговать ими, а завидовать их безмятежной, в сущности, жизни.
Аверин посмотрел вверх, где за светлеющим молоком тумана скрывалось небо, и сказал:
– Каша!
Померещилось, что звук, упруго отразившись от тумана, вернулся назад, и он крикнул, будто играя в чудной пинг-понг:
– Каша! Каша! Каша!
Господи, пожить бы немного, не думая ни о чем, отключиться от всего, чтобы все-все-все решал за тебя кто-то. По мере удаления от странного дома тамошняя жизнь уже не казалась загадочной, и страхи выглядели напрасными, и находилось всему объяснение, а собственное поведение представлялось суетливым, глупым и смешным, недостойным.
Аверин тут же нашел себе оправдание. С того момента, как он узнал о беременности Надежды, жизнь шла как в горячке. Все, что он ни делал, проходило под знаком этого знания, в одном котле варились и страх, что узнает жена, и боязнь потерять из-за этого сына, и нежелание быть или хотя бы казаться в чьих-нибудь глазах подлецом, и жалость к Надежде, и злость на нее, и жалость к жене, и опять же злость, и вина перед сыном, и вина перед женой, перед Надеждой, перед тем ребенком, что... перед яйцеклеткой, и ненависть к себе за малодушие, и жалость, о, какая жалость к себе, и – главное – ощущение того, что рушится основание жизни. Он не любил жену и не сумел полюбить Надежду – вот в чем беда. Все в его жизни – ложь, все – ложь. И так сделалось не сегодня и не вчера, и Надежда не виновата, она только помогла понять ему, что все – ложь. Аверин вдруг подумал, что появление Надежды в его жизни связано с попыткой вырваться из лжи, и поспешил загнать эту мысль подальше, постарался забыть о ней. Тогда получалось, что виноват только он один, и это было невыносимо.
Аверин заставлял себя думать о чем-нибудь другом – о брошенной у дороги машине, о каких-то мелких делах по работе, о Вохромееве и его подопечных, но раз за разом незаметно возвращался к жене и Надежде, к сыну и еще не рожденному ребенку, тоже сыну, – само собой вышло, что видел его мальчиком. Можно было бесконечно кружить в этой, на посторонний взгляд простой, системе координат.
Пошел, должно быть, уже десятый час. Туман был чуть пореже вчерашнего – идя по середине дороги, Аверин видел обе обочины. Опасение, что он минует свою лежащую на боку машину, исчезло. Стало жарко, он снял пальто; подумал: удивительные вещи творятся с погодой, недаром по телевизору через день про озоновый слой... Он прикинул, что по бетонке идти еще километра полтора, а там развилка, которую вчера не заметил в тумане; можно сразу свернуть направо, пойти в деревню за трактором.
Впереди во всю ширину дороги раскинулась лужа, грязным зеркалом уходящая в туман, и оставалось только гадать, как далеко находится ее противоположный край; по бокам лужа соединялась с залитыми обочинами. Аверин все-таки ступил в воду, но, пройдя совсем немного, набрал полные ботинки и повернул назад. Стального цвета полоски, исчезающие в тумане по обе стороны дороги, напоминали длинные щупальца – он с трудом отогнал этот навязчивый образ. Чепуха какая-то: он как мог боролся с собой, стараясь не думать о неприятном, а оно все равно проникало в его мысли – хотя бы неясными намеками.
Слева была река; дойдя до места, где правое щупальце врастало в потемневшую глину, Аверин сошел с дороги и угодил на крутой склон, однако не отступил и полез вверх, оскальзываясь и цепляясь за чахлые кустики. Натертая пятка, которою, пока шел по бетонке, удавалось беречь, сразу дала знать о себе острой болью. Аверин стиснул зубы, надеясь дотерпеть до ровного места, но, выбравшись на относительно плоскую, но изрытую кочками поверхность, обнаружил, что идти здесь ничуть не легче. Ноги разъезжались на сырой земле, но он упорно, как заведенный, продолжал, охая от боли, прыгать с кочки на кочку.
Перед очередным прыжком что-то заставило его поднять глаза и вглядеться в туман – впереди, метрах в двух, был обрыв. «Как зверь», – подумал Аверин, дивясь неожиданно прорезавшемуся чутью, и опасливо подошел к краю обрыва. Туман, плавающий внизу, ничем не отличался от того тумана, что был вокруг него, но он, словно ожидая увидеть что-то необычное, смотрел себе под ноги, пока в глазах не появились радужные пятна, похожие на крабов, ползающих в белой мути дна.
Остерегаясь оступиться, Аверин пошел вдоль обрыва. Все чудился какой-то подвох, предчувствие беды не покидало его.
– Безнадежно, безнадежно, безнадежно... – шептал он в такт шагам, будто точно знал, что кем-то за него уже все рассчитано, взвешено, разделено и, сколько ни суетись, невозможно пойти не предопределенной дорогой. Он мог повернуть налево и направо, но крепла в душе уверенность, что, куда, в какую сторону ни пойди, результат все равно будет одинаков.
Он не удивился, когда услышал снизу плеск, – все сходилось, все соответствовало предчувствию. Обрыв кончился. Аверин спустился к самой воде; едва ли не в ботинок ему ткнулась небольшая бурая льдина, отплыла, вертясь, опять вернулась. Аверин, как зачарованный, смотрел на ее эволюции и думал – о чем, он и сам не смог бы определить; что-то важное не давалось ему...
Он ничего не понял , когда под ним обрушилась земля; лишь инстинктивно отбросил, не глядя, пальто и дальше действовал бездумно, как автомат, – наверное, это как раз и помогло ему. Он провалился по пояс, но пробыл в воде всего несколько мгновений, и потому страх пришел, только когда ноги уже ощутили твердую опору. Волоча пальто по грязи, он побежал прочь от коварной воды, будто земля за спиной все рушилась и рушилась.
Очутившись снова на плоской вершине холма, он отдышался, и тут его охватил новый страх – что вода пойдет вокруг холма и отрежет его как на необитаемом острове. Нет, лучше Вохромеев, лучше Семен, Диплодок Иваныч и Еврипид, чем здесь одному, в этом гадком тумане, среди нечетких теней – да, тени опять померещились Аверину.
Он запрыгал туда, где вроде должна была быть дорога, и, по счастью, попал на пологий спуск, приведший его на спасительную бетонку. Вода больше не угрожала ему, отсюда дорога до самых ворот дома-интерната шла на подъем. Он весь промок и хотел лишь одного – поскорее дойти до вохромеевских владений и обсушиться; и плевать на странности тамошних обитателей.
Аверин находился на грани истерики – казалось, каждая клеточка его тела вот-вот начнет пульсировать сама по себе. Ему знакомо было это состояние, он знал, что за ним неминуемо последует упадок сил, но пока, как мог, взвинчивал себя. Он почти бежал, хотя нога горела огнем.
Видимость лучше не стала, но туман раздвигался тем быстрее, чем быстрее он шел; это создавало иллюзию открывающегося пространства. Он не замешкался у возникших из тумана ворот и безошибочно вышел к дому, в котором провел ночь. На дверную ручку была наколота записка; он с трудом разобрал размашистый почерк: «Зампалит ключь взаду льва».
Не давая себе времени задуматься над запиской, Аверин подскочил ко льву и заглянул между ржавыми прутьями, торчащими из разбитого каменного крестца, – связка ключей висела на загнутом крючком штыре. Он рванул ее, ободрал пальцы в кровь и мгновение спустя опять был у двери; перепробовал все семь ключей, бывших в связке, и пошел по второму кругу, уже понимая, что делает бесполезное дело – ни один не лез в замочную скважину. Отчаявшись, Аверин ударил по двери кулаком. В недрах замочной скважины что-то хрустнуло. Ручка медленно перешла из вертикального положения в горизонтальное, и – дверь открылась сама. Как будто кто-то издевался над ним.
Пока он пересекал холл, ему сопутствовала полоска света, но в коридоре было темно, как ночью. Комната сторожа оказалась заперта. Аверин вставил в найденное на ощупь отверстие первый попавшийся ключ из связки; к его удивлению, ключ повернулся как по маслу.
В комнате было душно, пахло кислятиной. Свет сюда проникал через разделенное крестом рамы квадратное оконце размером в половину газетного листа. Аверин повесил на вешалку пальто и пиджак; снял ботинки, перевернул их подошвами вверх, потряс, будто хотел вытряхнуть впитавшуюся влагу, и поставил почему-то на табуретку; пристроил на спинку кровати мокрые носки, утром еще целые, а сейчас с симметричными дырками на пятках; стянул брюки и разложил их на другой спинке штанинами врозь, чтобы скорее просохли.
С минуту он стоял возле кровати в рубашке и при галстуке, но в трусах и босой – было противно касаться голыми ногами вохромеевского одеяла; потом сообразил – бросил поверх одеяла пальто и даже прилег; но тут же вскочил и запер дверь изнутри. Что-то не давало ему покоя, мешало здраво оценить свое положение. Он потоптался на пятачке между столом и вешалкой и снова лег, пытаясь собрать воедино обрывки мыслей. Глаза прошлись по периметру высокого темного потолка, зацепились за пятно в углу, очертаниями напоминающее Евразию, и спустились к столу; отметили, что овощи исчезли; скользнули к двери, остановились на мгновение на чем-то бесформенном за вешалкой и опять вернулись к столу – он был пуст, и все-таки там что-то лежало. Аверин приподнялся на локте и скорее догадался, чем увидел, что это газетная вырезка, которую вчера показывал Вохромеев.
Света не хватало, буквы наползали одна на другую, но он все равно стал читать и почти сразу вспомнил эту историю. Он слышал ее, когда работал в газете, – отмечали чей-то день рождения, пили кубинский ром, тогда всюду почему-то навалом было кубинского рома, и Гаджиев, ну да Гаджиев, рассказал про забытый в излучине реки интернат. И еще жаловался, что редактор запретил писать об этом, боясь задеть не то облздрав, не то облсобес, а какая-то газета из новых ухватилась и только испортила тему; соль ее, вещал Гаджиев, не в судьбе интерната и не в том, что раковая опухоль порой выглядит куда естественнее здоровой ткани, а в том, что мы еще все-таки способны распознавать раковую опухоль – наверное, благодаря каким-то атавизмам души; представьте, говорил Гаджиев, что египетские пирамиды изначально были бы украшены нашлепками, похожими на березовую чагу, – никого бы это не удивляло, все находили бы пирамиды прекрасным творением рук человеческих, хотя и, заметим в скобках, рабских рук; что же до интерната, то это частный случай, который есть логическое завершение трехсотлетней череды других частных случаев, этакая раковая квинтэссенция настоящего, следствие метастазов далекого и не очень далекого прошлого.
Гаджиев всегда выражался красиво и не вполне ясно и тем раздражал Аверина. Но этот монолог Аверин запомнил едва ли не дословно – точнее, ему казалось, что запомнил, а на самом деле он просто придумал нечто похожее, когда услышал на следующий день, что Гаджиев ложится в больницу оперировать рак горла. Умер Гаджиев уже после развала редакции. Аверин прочитал объявление в «Вечерке», но на похороны не пошел.
Теперь, лежа в полумраке вохромеевской каморки, Аверин не мог отвязаться от неожиданно пришедшей бредовой мысли, что Гаджиев сыграл в его жизни важную роль. А ведь он и знать толком ничего не знал об этом Гаджиеве и по работе с ним почти не соприкасался; разве что помнил о его немужском хобби печь пирожные. И все-таки жаль, что о рассказе Гаджиева он вспомнил только сейчас; пользы, конечно, никакой, но все-таки жаль – было бы меньше страхов и суеты.
