Текст книги "Тайна всех (сборник)"

Автор книги: Владислав Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 29 страниц)

Затекла поясница. Аверин шевельнулся, пробуя сесть поудобнее; можно было прислониться к стене, но тогда пришлось бы забраться на широкую кровать с ногами.

– Зря интеллигентничаешь, – будто подслушав его мысли, сказал Вохромеев. – Располагайся , как душа пожелает. Мы люди простые, негордые.

– Какое там интеллигент... ничанье, – с трудом выговорил Аверин. – Да и интеллигент-то я... так, в первом поколении.

– Эдицио принципс, – кивнул Вохромеев.

– Что? – не понял Аверин.

– Это я шутю, – сказал Вохромеев, наклоняясь под стол. – Едоков сегодня уменьшилось. Еврипидушко наш нынче индивидуально питается, он в парнике укладывается, последний марафет наводит, а Семена вы, похоже, потеряли всерьез и надолго. Миски, конечно, не мыты...

– Мою порцию отдайте Диплодоку Иванычу, он заслужил...

– Это как еще? – изумился Вохромеев.

– Поменял седока за миску каши. – Аверину вдруг захотелось есть; он вспомнил, что не ел больше суток.

– Каши, – подтвердил Диплодок Иваныч.

– Ну ты орел, – сказал Вохромеев, непонятно к кому обращаясь. – Пожалуйте, Диплодок Иваныч, вашу законную порцию. – Он протянул, не глядя, миску. – И вашу заслуженную порцию, жаль не из чечевицы. – Он протянул еще одну миску.

В коридоре что-то упало, и из-под руки Диплодока Иваныча вынырнул запыхавшийся Семен.

– Успел, – выдохнул он, задирая голову на миски, которые Диплодок Иваныч опасливо поднял над собой.

– Шустрый мальчишечка, – сказал Вохромеев, наполняя очередную миску. – Бери! – протянул ее Аверину.

– Мне не положено. – Аверин отвернулся.

– Тебе твоя порция не положена, потому что уговор есть уговор. Но поскольку Семен за глупость каши лишен, то не пропадать же добру.

Аверин взглянул на карлика. На лице Семена отразилось какое-то невероятно сложное размышление; он то надувал щеки, с шумом выпуская воздух, то яростно кусал губы; перья волос стояли перпендикулярно вискам – вид его был комичен и жалок.

– Бери, бери, – повторил Вохромеев, – не то отправлю на помойку – кашку-то.

Стараясь больше не смотреть на Семена, Аверин взял миску. Карлик всхлипнул; он так и простоял посреди комнаты, освещаемый неверным мерцающим светом лампы, пока остальные поглощали ужин. Аверин поначалу решил, что съест половину и отдаст миску Семену, но то ли очень проголодался, то ли Вохромеев на этот раз положил каши меньше, чем обычно, – когда миска ополовинилась, он ничуть не утолил голод. Ища оправдание себе, он вспомнил утренние издевательства Семена и – комок холодного риса тут же застрял в глотке – словно наяву увидел оторванную голову, блестящую обнаженными мышцами. Есть сразу расхотелось, но он с усилием вдавил комок в пищевод и продолжал вдавливать в себя комок за комком, пока миска не опустела.

– А вот помидорчик на заедку, – Сказал Вохромеев, доставая из кулька за лампой большой помидор с шикарным, как на картинке, хвостиком.

– Помидорчик, – вожделенно молвил Диплодок Иваныч, но сторож показал ему фигу и положил помидор на колени Аверину.

Тот прокусил крепкую кожицу – мякоть оказалась кисловатая, приятная на вкус.

– Помидорчик... – повторил Диплодок Иваныч.

Вохромеев разлил чай в три кружки: Аверину, Диплодоку Иванычу и себе.

– А Семену? – подал голос карлик.

– Семену хер соленый!

– Жалко Семена, – сказал карлик, переждав добродушный смех Вохромеева. – Вот умрет, плакать будете.

– Что есть жизнь, друг мой Семен?! – Вохромеев всплеснул руками, будто стряхивая воду. – Жизнь есть медленное умирание, ибо, едва родившись, человек начинает умирать, и с этим ничего не поделаешь. Он может умирать год, а может – сто лет с хвостиком, но сути процесса это не меняет. Родился человек, и процесс пошел: тик-так, тик-так, тик-так... – Толстые пальцы застучали по столу, поддерживая заданный ритм.

– Кушать хочется, – прошептал Семен.

– Вот именно! – Вохромеев почему-то страшно обрадовался. – Человек-человечишко! Думает исключительно о желудке, в то время как думать нужно исключительно о душе. А ведь при этом еще, стервец этакий, хочет жить столько, пока не надоест.

– Еще чаю, – сказал Диплодок Иваныч.

Вохромеев великодушно наклонил термос над протянутой кружкой.

– Итак, – вскричал он голосом массовика-затейника, желающего, чтобы его услышали в самых дальних углах площадки, – прошу ответить на вопрос: что нужно, чтобы отменить процесс умирания, в коем сейчас пребывает Семен? Объявляю конкурс! Кто первым даст правильный ответ, тому бессмертие и бачок каши в придачу. Ну!

– Ну! – рыкнул Диплодок Иваныч.

– Баранки гну! – вконец разошелся Вохромеев. – Что скажет замполит?

Аверин смущенно кашлянул, только сейчас сообразив, что отключился, хотя вроде и слушал внимательно. Но все-таки посчитал необходимым ответить.

– Остановить, – сказал он.

– Что?

– Остановить процесс.

Вохромеев прищурился:

– Смеешься, что ли?

– Нет, нет! – поспешно заверил Аверин.

– Это хорошо, что не смеешься. А то и смеялся бы – ничего не было бы удивительного. Мы люди темные, необразованные...

– А латынь, а итальянский?

– Чепуха! – отмахнулся Вохромеев. – Во-первых, латынь и итальянский – это почти одно и то же. А во-вторых, у меня носильщик был знакомый, так он восемь языков знал, а образования имел три класса и сморкался всегда без помощи платка большим и указательным пальцем. Вот так! – Вохромеев шумно облегчил нос и вытер пальцы о платок, извлеченный из кармана. – Но ты меня отвлек. Я к тому клоню, что тебе, замполит, пора к обязанностям своим приступать, образованность свою использовать. Нечего даром кашу потреблять, отрабатывать надо. Правильно говорю, Диплодок Иваныч, а?

– А! –  широко улыбнулся гигант.

– Работа твоя простая, – продолжил Вохромеев. – Смотреть, запоминать, записывать, показывать мне, учитывать мою правку, переписывать набело, снова показывать. Историк должен быть историком – тачать пироги или печь сапоги тебе не придется.

– Кушать хочется, – пискнул Семен.

– Опять! – Вохромеев возмущенно хлопнул себя по коленке. – Сколько можно! Мы тут организовали конкурс на лучший вариант его спасения, а он! Сколько волка ни корми, а он в лес... Э, да что зря метать бисер! – Вохромеев разочарованно вздохнул. – Все, на сегодня хватит. Давайте писаньки, каканьки и баиньки. Диплодок Иваныч, извольте туалет посетить. А с тобой, замполит, договорим завтра.

Диплодок Иваныч послушно пошел выполнять приказ. Аверин последовал за ним, дождался, пока он выйдет в коридор, и тихо сказал:

– Найди мне лодку. Лодка – каша.

– Каша, – задумчиво повторил Диплодок Иваныч.

– И молчи, никому не говори. Скажешь Вохромееву, он кашу отберет. Будешь молчать?

– Молчать.

– Хорошо. Иди.

– Иди, – сказал Диплодок Иваныч и пошел.

Аверин постоял немного, прислонясь щекой к прохладной стене. Когда он вернулся обратно, в коридоре уже никого не было. Он поднялся на второй этаж. Из молельной доносилось едва различимое бормотание, почти шелест. Аверин вспомнил вчерашнюю ночь – так же шелестели галстуки из сна, – и ему стало страшно. Вдруг он понял: только Вохромеев может защитить его. Едва дождавшись, пока сторож выйдет в коридор, он схватил его за рукав и заговорил быстро, будто боясь, что тот уйдет:

– Разрешите, я у вас, в вашей комнате, переночую. Я вас не стесню, брошу пальто на пол вместо матраца.

– Почему же пальто? – ничуть не удивился Вохромеев. – Пальто надо беречь. На мою зарплату, например, такого не купишь. Семка! – Он положил руку на плечо карлика. – Организуй Диплодока Иваныча на доставку ко мне в комнату тюфяка. Простыню и наволочку возьми с постели замполита.

– Зря, замполит, стараешься, он мужчинами не интересуется, – проворчат Семен. – По этому делу лучше обращаться к Диплодоку Иванычу. Он и за мужчину, и за женщину, и за неведому зверюшку... И вообще, замполит, ты как собака, которую хозяин палкой, а она все к его ногам жмется...

– Пошел вон! – сказал Вохромеев. – Хотя он прав, замполит, прав – вот в чем кручина моя! Отсутствие на молитве, между прочим, тебе в минусы зачтется.

Взяв Аверина под локоть, сторож повел его вниз. Они еще не вошли в комнату, когда позади раздался топот и из темноты выбежали Семен и Диплодок Иваныч. Со спины Диплодока Иваныча свисал тюфяк, у Семена под мышкой были скомканные простыня и наволочка.

– А еще мне рассказывали про паренька, который сидел в бочке с говном, – сказал Семен, первым входя в комнату. – Он сидит, а над бочкой другой паренек, весь из себя крутой такой, саблей вжик-вжик, и приходится, значит, пареньку, который в бочке, нырять, чтобы без пульпы не остаться.

– Чего-о? – изумился Вохромеев, плюхнулся на табурет и в восторге захлопал себя по животу. – Без чего он боялся остаться?

– Без этого... как его... хрена моржового!

– Ладно! – отмахнулся Вохромеев. – Ты эти свои трюизмы брось. Лучше бери бачок, бери половник и лопай, сколько душа пожелает. Это не я, это комиссар за тебя просил. Сам бы я ни за что не смилостивился бы.

Семен зыркнул на сторожа, потом на Аверина, опять на сторожа и так стремительно бросился под стол, что Вохромеев опять засмеялся и закричал весело:

– Пульпу себе о столешницу отобьешь!

– Холодная, – сказал Семен из-под стола.

– Зато чай был теплый, но мы его уже того... Да! – Вохромеев поднял вверх указательный палец. – Коль скоро мы тут опять собрались, то, пожалуй, я отвечу на вопрос, что нужно для спасения Семена. Или, может, кто из вас желает? Ну, Диплодок Иваныч, заработай бачок каши!

– Каша, – сказал Диплодок Иваныч, завистливо вслушиваясь в чавканье Семена.

– Так вот, – выдержав паузу, продолжил Вохромеев, – отвечаю на главный и единственный вопрос нашего конкурса: для спасения Семена нужна – что? – Он обвел комнату маленькими глазками. – Нужна, братцы, идея. А какая именно, я вам не скажу, потому что это не вашего ума дело. Разве что с замполитом поделюсь, но не сегодня, а когда время придет. А сейчас спать пора, моны шеры. Спать, кому я сказал! – Сторож неожиданно повысил голос и выдернул Семена за ногу из-под стола.

Карлик подпрыгнул, ловко вскарабкался на шею Диплодоку Иванычу, и они удалились.

Аверин застелил тюфяк и, не найдя подушки, замешкался с наволочкой в руках. Он топтался на месте все время, пока Вохромеев, кряхтя, стаскивал фуфайку и снимал брюки, а после развешивал их на спинке кровати и разглаживал складочки. Так и не сказав ничего, Аверин свернул край тюфяка валиком, накрыл его наволочкой и лег, накрывшись пальто.

Вохромеев погасил лампу. В темноте тяжко, с переливами, застонали кроватные пружины.

– Спокойной ночи, – сказал Аверин.

– Будь здоров, мил человек, – отозвался сторож, и наступила тишина.

Неожиданно Аверину вспомнилась история, приключившаяся с ним давно, больше десяти лет назад. Как-то, еще студентом, он сдуру полез купаться в штормовое море, а после никак не мог выбраться на берег. Волны накрывали его с головой, и всякий раз он, уставший от борьбы и страха, думал с облегчением, что это конец, но потом чудом выныривал, и все повторялось сызнова. Его вытащили какие-то пьяные мужики, бросившие веревку с пирса. Сейчас ощущения были сродни тем, что он испытывал тогда, – только спасения ждать было неоткуда.

Аверин уже почти заснул, когда пружины застонали снова и Вохромеев сказал со вздохом:

– Но идея совсем не та, которой ты руководствовался в райкоме, совсем другая идея, совсем в другом смысле идея...

Сон у Аверина сразу прошел, но Вохромеев замолчал и больше ничего не сказал. Он вздыхал, ворочался с боку на бок и наконец задышал размеренно, чуть слышно подхрапывая. Прошло несколько минут, и этот тихий звук принял космические масштабы, заполонил собой все вокруг. Аверин лежал в пустоте, будто висел в невесомости, не ощущая своего тела и уже не зная твердо, где пол, где потолок. Он чувствовал, что распадается надвое, и не мог поднять руку – рука не подчинялась ему. Сознание отделялось от тела, а он был одновременно здесь и где-то далеко и больше всего боялся заснуть – странное состояние, в котором он находился, предвещало кошмар.

Вдруг что-то изменилось. Он услышал шлепки по полу рядом с собой и обреченно, готовый на все, открыл глаза. Мгновением позже чиркнула спичка и высветила Вохромеева, который в одной руке держал стекло лампы, а другой водил спичкой над фитилем. Огонь добрался до пальцев раньше, чем загорелся фитиль, сторож чертыхнулся и отдернул руку.

Опять стало темно. Слышно было, как Вохромеев дует на обожженные пальцы и трясет коробком. Аверин ждал, что комната вот-вот озарится новой вспышкой, но этого все не происходило, и ему стало не по себе, будто в том, что Вохромеев медлит, был какой-то плохой для него признак.

– Вставай, замполит, сейчас пойду Семена будить, – сказал Вохромеев, и Аверин с трудом понял, что он обращается к нему. – Кожей чую, проснулся ты.

«Я и не спал», – хотел ответить Аверин, но вовремя остановился. Получалось – что спал, очень хорошо, крепко спал. «А если ночь только началась и это ловушка?» – подумал он без всякой логики. «Ловушка, ловушка, ловушка!» – забилось в ушах.

– Дай-ка, замполит, я через тебя переступлю, – сказал Вохромеев, не получив ответа.

Аверин подтянул ноги. Так и не зажегши лампы, Вохромеев перешагнул его постель и вышел в коридор. Аверин тотчас вскочил, потрогал на запястье бесполезные часы и услышал, что Вохромеев возвращается. Он подобрался, ожидая, что раскроется дверь, но сгорел прошел мимо, к лестнице.

Несколько минут Аверин стоял и прислушивался. Ему то и дело мерещились шорохи, он уже жалел о комнате с клеенчатыми стенами, где можно было опасаться только Семена, а тут... Господи, да чего же он боялся сейчас?! Он не сумел бы ответить, но что-то страшное несомненно присутствовало рядом с ним. Может быть, он сошел с ума? Ну да: все вокруг нормально и все нормальны, а ненормален он сам. И началось это не сейчас и не вчера, а давно, еще до Надежды. Все было нормально, когда родился сын, и после некоторое время – тоже. Потом случилась перемена – растянутая во времени, ползучая. И в один прекрасный момент – будто в глазах оказались линзы с большим минусом – все сместилось, размазалось, потеряло истинные очертания и значения. Он все не мог понять, что происходит, не находил себе места, даже, смешно сказать, поймал боли в сердце и ходил по врачам – а потом свыкся с этими линзами, забыл, с какой стороны сердце, и стал думать, что все нормально. А было – ненормально. Не-нор-маль-но. Только он заставил себя не замечать этого...

Словно камни ворочались в голове Аверина. Но он продолжал вслушиваться и еще издали уловил неясный звук, который сразу превратился в дробный топот, и через пару секунд в комнату влетел Семен.

– Подъем – штанишки одеём! – закричат карлик, размахивая фонариком.

Следом за ним вошел Вохромеев, быстро оделся и склонился над лампой. Аверин собрал постель и тоже натянул свои изжеванные, чуть влажные снизу брюки и пошел умываться. Темнота коридора стала уже привычной и как бы проницаемой – в ней улавливались какие-то ориентиры. Но в туалете... – Аверин не помнил даже, с какой стороны раковина. Он вошел внутрь и помочился, судя по звуку, прямо на стену. Торопливо застегивая брюки, вновь вспомнил о том, о чем думал несколько минут назад, и прошептал:

– Трагифарс, – сам удивившись этому слову, которое вряд ли когда произносил вслух.

И в тот же миг на стене возник круг света с четким силуэтом посередине. Аверин обернулся: позади стоял Семен и светил ему в спину; в дверном проеме угадывался монументальный Диплодок Иваныч.

– Так! – сказал карлик значительно, подошел к раковине и покрутил кран, из которого не пролилось ни капли. – Так! – повторил он. – Диплодок Иваныч, иди сюда, нужен твой длинный организм.

– Организм, – сказан Диплодок Иваныч.

– Покрути вон тот вентиль, – приказал карлик, светя куда-то вверх.

Диплодок Иваныч встал на цыпочки, но не дотянулся каких-нибудь сантиметров двадцать и заскреб пальцами по стене, похожий на медведя, стоящего на задних лапах.

– А ты чего стоишь, будто умный, – сказал Семен Аверину. – Лезь к нему на плечи да покрути. Водопровод сдох, будем из бака водичку цедить.

Аверин спорить не стал и почти по-вчерашнему оседлал шею присевшего на корточки Диплодока Иваныча. Резьба проржавела, и он не был уверен, что провернул вентиль достаточно, однако, когда спустился, увидел текущую из-под крана вялую струйку. Стараясь не замечать кряхтение устроившегося позади Семена, он стал умываться, но карлик не терпел невнимания к себе в любой ситуации.

– Стих! – выкрикнул он. – Когда сижу на унитазе и думаю о смысле бытия, могу я прокричать в экстазе, что гений мира – это я!

Аверин никак не отреагировал. Брезгуя прикасаться к раскисшему обмылку, лежащему на краю раковины, он до боли тер руки и лицо под струйкой холодной воды. Чувство гадливости переполняло его.

Раздача пищи прошла, как обычно, с той лишь разницей, что Вохромеев не спросил, мыты ли миски; было очевидно, что не мыты; они с вечера остались на столе неаппетитной горкой, но сегодня это почему-то не вызвало у Вохромеева привычного возмущения.

– А ля гер ком а ля гер, – сказал он печально и взялся за половник.

Аверин проглотил несколько небольших комков, которые не касались краев миски, и протянул остальное Диплодоку Иванычу. Они стояли в коридоре вдвоем, Семен, к счастью, зашел в комнату за чаем. К счастью – потому что Диплодок Иваныч, широко улыбнувшись, сказал:

– Каша – лодка.

Аверин приложил палец к губам.

– Молчи! Лодка – много каши. Но – лодка – молчи!

В этот момент в коридор вернулся Семен.

– Молчи! – повторил Диплодок Иваныч и зачавкал.

После чая Вохромеев вывел всех на крыльцо. Туман не спал, и стало еще теплее; рассвет, близнец вчерашнего и позавчерашнего, наступал медленно и неотвратимо.

– Ну что, замполит, опять будешь гулять в индивидуальном порядке или делом займешься? – спросил Вохромеев.

– Займусь делом, – сказал Аверин после паузы.

– Хорошо, – кивнул Вохромеев. – Семен, слушай диспозицию. Бери Диплодока Иваныча и дуй в теплицу. Посмотри, что там Еврипид навертел, и доложишь после. Что готово, уложите в ящики и перенесете на объект. А я пока тут поковыряюсь, вещички свои соберу, книжки опять же кой-какие. И потом, подумать немного надо. Ты, замполит, должен запомнить это – что я уединялся, значит, и думал. Уединялся и думал. Понял? А пока давай вместе с Семеном, подсоби труженикам тыла.

– А о чем?

– Что – о чем? Думал? А черт его знает! Каждый сам домыслит в силу способностей и воображения. Ты вообще как, излагать умеешь?

Аверин пожал плечами.

– Не умеешь – научим, не захочешь – заставим, – подал голос Семен.

– Вот и хорошо, – будто подводя черту, сказал Вохромеев. – Дел по горло, а я заболтался тут. Скатертью дорога, орелики мои брильянтовые.

– Ты смотри, не сбеги, – сразу предупредил Семен Аверина. – А то там таскать много. Из-под земли достану.

– Посмотрим, – сказал Аверин.

Они обогнули дом и, пройдя с полсотни метров по асфальтовой дорожке, свернули к выплывшей из тумана деревянной будке, возле входа в которую валялись, громоздясь один на другой, выкрашенные в красный цвет использованные газовые баллоны. Из будки пахло уксусом. Семен и вслед за ним Аверин заглянули внутрь. В будке никого не было, зато вовсю горел газ на обеих конфорках – на одной кипел маринад, а на другой стояла кастрюля, в которой стерилизовалась трехлитровая банка с огурцами. На узком верстаке возле плиты лежали крышки и машинка для закручивания консервов. Рядом с верстаком стояла бочка с водой.

– В теплице, значит, – сказал Семен.

Теплица оказалась рядом; стеклянный верх выглядывал из неглубокого длинного рва, стенки которого были укреплены толстыми бревнами, что придавало ей сходство с блиндажом.

– Эй, Еврипид! – заорал Семен, наклонясь к узкой норе, ведущей в это странное сооружение. – Размотай твою душу! Вылазь давай!

Аверин увидел в норе слабое мерцание, затем появилась рука со свечкой и наконец голова Еврипида.

– Это как же оно у вас в темноте растет? – не выдержал он.

– В темноте оно не растет, – снисходительно пояснил Семен. – Росло под лампами, пока свет не вырубился.

Еврипид тем временем приладил свечку сбоку на выступ и, пропав на мгновение, вынырнул с полиэтиленовым мешком огурцов. Молча, будто даже и не заметив пришедших, он выполз из норы и поскакал, высоко вскидывая колени, к своей будке. Экономный Семен задул свечу и присел на кочку.

– Не спеши, замполит, – сказал он, хотя Аверин спокойно стоял на месте и не думал никуда торопиться. – Еврипид и без нас управится. Лучше потолкуем малость.

– О чем?

– Да о чем угодно. Хоть о самом сокровенном. Диплодок Иваныч, ты тут?

– Тут! – послышалось из тумана.

– Пойди помоги Еврипиду. И сюда, пока не позову, не являйся. Понял?

– Понял? – вопросом на вопрос ответил Диплодок Иваныч.

– Пошел вон, – сказал Семен, подождал, пока шаги затихнут, и, оглянувшись, прошептал: – Ты просил Диплодока Иваныча достать лодку?

У Аверина засосало под ложечкой.

– Чур, не отпираться! – крикнул Семен в полный голос.

Все рухнуло. Аверин издал булькающий звук.

– Будет тебе, замполит, дурака валять, – сказал Семен. – Я вот наблюдаю тебя, и кажется все, что тебе очень хочется считать себя ненормальным. Прикинулся ветошью, назвал себя идиотом и жить сразу легко-о! Размазня ты, замполит! Козел вонючий! Хочешь, я тебе лодку достану?

Аверин перестал что-либо понимать. Он не ответил – только бросил на карлика взгляд исподлобья.

– Думаешь провокация, да? – усмехнулся Семен. – А зачем мне тебя провоцировать? Мне нужно, чтобы ты слинял отсюда, а больше мне ничего от тебя не нужно. Я найду тебе лодку, но если сорвется, то про меня – молчок! Вали все на Диплодока.

Аверин еще раз посмотрел на карлика; тот даже, казалось, волновался.

– Сегодня не обещаю, но завтра обязательно, – прошептал Семен, озираясь. – Я к тебе больше не подойду, а лодку подсуну Диплодоку. Понял?

Аверин кивнул.

– Ну вот и хорошо, козел вонючий! По рукам? – Семен протянул маленькую ручку.

В голове Аверина пронеслось сразу несколько вариантов: не пожать?.. или сжать изо всех сил, чтобы это обезьянье личико побелело от боли?.. или послать его ко всем чертям, выматерить, облегчая душу?.. Или...

Аверин вяло пожал протянутую руку.

– Прелестно! – хмыкнул Семен и пошел к будке.

Аверин поплелся за ним; за весь этот странный разговор он не произнес ни слова.

За будкой возле штабеля пустых деревянных ящиков стояли рядами банки с огурцами и помидорами. Здесь же на перевернутом ведре сидел Диплодок Иваныч и упоенно хрустел огурцом. Семен подкрался к нему сзади и хлопнул по спине. Диплодок Иваныч выронил огурец и втянул голову в плечи.

– Ладно, не расскажу! – хихикнул Семен. – Хватит дамским органом мух ловить, работать пора.

– Пора, – не стал спорить Диплодок Иваныч, нагрузил банками два ящика, по шесть в каждый, и, присев, водрузил их себе на плечи.

– И ты, – бросил Семен Аверину. – Тебе достаточно одного ящика, а то рухнешь по дороге.

Он оказался прав: и один ящик Аверин поднял на плечо с трудом.

– Нормально, – сказал он.

– Ага. – Семен пригладил перья над ушами. – И я тоже возьму баночку.

Так они и двинулись: впереди широкими шагами, выпятив живот, Диплодок Иваныч с двумя ящиками, за ним – чуть пошатываясь, не всегда верно ставя ногу, Аверин и последним, прижимая банку двумя руками к животу, Семен. Диплодок Иваныч не шел, а шествовал – вскоре его спина растворилась в тумане. Если бы не Семен, то и дело покрикивающий сзади, и надежда добыть лодку, крепче крепкого связавшая Аверина с этими двумя страшными и жалкими людьми, он сбросил бы ящик, становящийся с каждым шагом все ненавистнее; несколько раз он был близок к этому – руки уже начинали движение, освобождая плечо, но в последний момент он принуждал себя потерпеть еще немного, и еще, и еще...

– Куда? Ты куда-а? – заорал Семен.

– Что? – выдохнул Аверин и остановился, поднял голову – вокруг было сплошное молоко. Сбоку от дорожки колыхалось темное пятно – он догадался, что это Диплодок Иваныч.

– Поворачивай, замполит, пришли, – сказал Семен.

Аверин свернул к пятну, не доходя до него, наткнулся на ящики и неловко со звоном опустил свою ношу на землю.

– Осторожнее ты! – Семен поставил свою банку рядом с ящиками. – Пошли.

– Куда? – спросил Аверин; он никак не мог разогнуться, спина была как деревянная.

– На кудыкину гору. Там банок немерено. Диплодок – вперед!

– Вперед! – сказал Диплодок Иваныч.

– Устал я, – сказал Аверин.

– И что? – Семен потянул его за руку.

Так и пошли они, держась за руки, как взрослый и ребенок. Как началось у них с Надеждой, Аверин ни разу не гулял так с сыном – не хватало времени; и эта сухонькая ручонка, что сжимала ему запястье, была наказанием; все, что происходило с ним, было наказанием, нет – отмщением. Не за Надежду, не за сына, а за... Аверин осекся, запретил себе думать дальше.

– А где же объект? – спросил он Семена. – Ну, тот, куда мы должны были отнести ящики?

– Куда отнесли, там и был.

– Что же это за объект такой?

Семен скривил губы, но не ответил. Аверин не стал переспрашивать; его мысль вернулась к запретному. «Откуда наказание? Кто наказал? Бог? Выходит, Бог есть? Но если Бог есть и он может наказать, сделать мне плохо, то, значит, он может и наоборот – сделать мне хорошо? Что надо для этого? Как жить, чтобы Бог сделал мне хорошо?» – думал он, будто прямо сейчас готов был зажить по-новому и дело было только за указанием свыше.

У будки он почти машинально взвалил на себя ящик, но через несколько шагов, ощутив впившийся в плечо острый край, очнулся и сказал вслух:

– Господи, какая чушь! – не зная, впрочем, точно сам, к чему относя это определение – то ли к своим рассуждениям о Боге, то ли к самому Богу.

Дальше было сплошное мучение, но он все-таки добрался до конца и после отдыха, разрешенного Семеном, принес еще два ящика. Они шли уже не друг за другом, будто альпинисты в одной связке, а как придется – даже Семен, поначалу дышавший в затылок Аверину, пропал куда-то.

– Все! – Аверин опустил на землю свой четвертый ящик и потер твердую, как камень, поясницу.

– Все! – как эхо, откликнулся из тумана Диплодок Иваныч.

– Все так все, – равнодушно, будто сквозь зевоту, сказал голос Вохромеева.

– Вы здесь? – задал бессмысленный вопрос Аверин.

– А где ж мне быть? Сундучок свой я собрал, книжонки в стопочку увязал... Иди, замполит, сюда, отдохни от трудов праведных.

Аверин пошел на голос. Перед ним проступили какие-то столбы.

– Сюда, сюда! – позвал голос Вохромеева откуда-то сверху.

Аверин огляделся и, различив неясный контур, догадался, что это лестница. Преодолев полтора десятка подозрительно скрипящих и прогибающихся под ногами ступеней, он выбрался на площадку, с которой наверх вела еще одна лестница с тонкими, шириной в ладонь, перекладинками.

– Давай, замполит, давай сюда! – сказал Вохромеев совсем близко.

Аверин одолел вторую лестницу и попал в беседку; потом сообразил, что оказался на верху сторожевой вышки. Отсюда уходил в туман дощатый настил, огражденный перилами. Вохромеев стоял к нему спиной и что-то перебирал в ведре, висящем на перилах.

– Спина болит, – сказал Аверин, садясь прямо на пол, – и ноги натер сильно.

– Труд делает человека свободным. – Вохромеев сделал паузу. – Шутю.

– Да, – кивнул Аверин.

– Яблок моченый хочешь? – Вохромеев запустил руку в ведро. – Уж очень хороши у Еврипида яблоки получаются. Три кадушки загрузили, и я о четвертой подумываю. Но место, место!.. Местов для всего не хватает.

– Куда загрузили?

– В трюм, милай, в трюм!

«И он сумасшедший, и я сумасшедший», – подумал Аверин.

– А еще консервы, что вы таскали, и тушенка, сгущенка, крупы, сахар. Кроме того, лекарства, витаминов два ящика, спирт для медицинских целей. Ну и всякое разное... Да что я на словах, хочешь список покажу? У меня все расписано, как по нотам. Я мужик опытный, у меня все, как часы, салом смазанные... Что? Думаешь, часы салом не смазывают? А вот прикажу, и будут смазывать. И между прочим, случалось уже приказывать, и смазывали уже. Семен! – крикнул он вниз, нс переводя дыхания. – Чего у нас там с обедом?

– Айн момент, сейчас проверю, – немедленно отозвался Семен, словно только этого и ждал.

– Не надо. Рано обедать еще, это я так, на всякий случай, бдительность контролирую, – крикнул Вохромеев и зашептал, наклонясь к самому уху Аверина: – Нельзя его, сукина сына, посылать по такому поводу. Сожрет половину, как есть сожрет! Может, не брать его теперь с собой, а, что скажешь?

– Теперь? Почему же теперь?

– Да потому, что теперь ты у меня есть! – Вохромеев поморщился, поражаясь его непонятливости.

– Так, может быть, лучше меня не брать?

– Ну да! Я уж и бумагу загрузил, и ручки шариковые, и карандаши какие были. Как снимемся с якоря, так и начнешь. А то оставим Семена, а? – Вохромеев с хрустом откусил яблоко. – Хорош яблок, ох, хорош! Ответь мне, мил человек, ты в судостроении сведущ? Ни лодок, ни хотя бы плотов не строил?

Аверин вспомнил, что вчера думал о постройке плота. Неужели Вохромеев намекает? Да откуда Вохромееву знать, о чем он думал?!

– Я вот тоже не специалист, – продолжил Вохромеев. – Однако – опыт! Жизненный опыт – страшная сила!.. Семен, ты тут? – Он швырнул в туман огрызок.

– Тут, – откликнулся Семен.

– Подымись к нам.

Заскрипела лестница, и на уровне пола показалась голова карлика.

– Чего? – спросил он, не выказывая желания подниматься выше.

– А того! – сказал Вохромеев, – Целуй ему руку! – Он ткнул пальцем, едва не коснувшись лица Аверина. – Целуй, целуй! Благодари его! Если бы не его великодушие, то оставил бы я тебя за бортом, бесполезное ты существо! Упросил он меня, в ногах валялся, так за тебя упрашивал!

Семен выбрался в беседку.

– Не буду, – сказал он, насупившись.

– Понял, замполит? – вскинул брови Аверин. – А ты еще за него просил!

– Я ошибался, – сказал Аверин. – Я был не прав, а вы были правы.

– То-то же! Объявляю решение... – Вохромеев вдруг остановился на полуфразе, выхватил из кастрюли новое яблоко и откусил одним махом едва ли не половину.

Семен стоял, оцепенев; только глаза бегали, несогласованно, как будто каждый сам по себе. «Как жуки-плавунцы», – подумал Аверин. Вохромеев наконец прожевал яблоко.

– Объявляю...

Семен схватил руку Аверина и приник к ней губами.

– И благодари, благодари! – в восторге закричал Вохромеев.

– Спасибо... – прошипел карлик, не распрямляясь.

– Пожелай теперь комиссару многие лета.

– Многие лета тебе, комиссар... – пробормотал Семен.

Аверин, взглянув ему в глаза, подумал, что карлик рассчитается с ним при первой возможности. Видимо, отвращение отпечаталось у него на лице, потому что Вохромеев спросил:

– Неужто не ндравится?

– В этом есть что-то порнографическое, – сказал Аверин.