Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц)
7. Единственный из пяти миллиардов
Неожиданно, как-то вдруг, Сидоров ощутил себя солидным человеком. А солидные люди, как известно, мало ходят пешком. Чаще они ездят на автомобилях – служебных или личных. Служебной машины заведующему скульптурной мастерской не полагалось. Оставалось рассчитывать, что зеркальце не ошиблось и все предсказало верно именно насчет личного автомобиля.
Глупо, однако, надеяться, что судьба без понуканий выдаст тебе положенное, особенно если у положенного вероятностный статус. Чтобы помочь судьбе действовать в правильном направлении, Сидоров разработал хитроумный план, реализацию которого стимулировала безуспешная ловля такси при отправке домой свежеиспеченной любовницы. Калерия отбыла на автобусе – позор для солидного человека.
По плану требовалось: а) выяснить с помощью зеркальца номер лотерейного билета, который выиграет в ближайшем тираже вожделенную «Волгу»; б) определить, опять через зеркальце, место продажи этого билета; в) купить билет.
Но гладко было на бумаге. Начиная с пункта «б», план полетел под откос: зеркальце сообщило, что счастливый билет уже обрел владельца. Им стал – надо же! – знакомый Сидорову нумизмат Драхма. Билет лежал между страницами дневника Льва Толстого, как раз там, где великий писатель рассуждал о библейской заповеди «не укради».
Сидоров все-таки закончил филфак, поэтому про Льва Толстого слышал. Ему не хотелось нарушать заповедь, освященную размышлениями яснополянского гения, но... Так мечталось оседлать горячего бензинового коня, что спасу нет! Где уж тут дожидаться следующего тиража?!
Никто никогда не отправлялся на дело столь качественно экипированным – на ковре-самолете, в ушанке-невидимке и сапогах-скороходах. Под ушанку Сидоров натянул чулок, оставленный Нюрой. Выпив перед вылетом стаканчик живой воды, словно камикадзе – саке, он уселся на расстеленный посреди комнаты ковер и приказал:
– Вперед!
Ковер, подогнув края, протиснулся в балконную дверь и лег на заданный курс.
Было три часа ночи. Город внизу вступал в сладчайшую стадию сна. Спали в обнимку Храбрюк с Викторией, спала в больнице жена Купоросова – Зина, спал Михалыч и спал Калистрати. Спали Баобабов, Егор Нилыч, Дмитрий Ефимович, спрятавшийся под крылышком своей дородной супруги. Спала экс-чемпионка по художественной гимнастике, и снились ей братья Ларцовы. Спала Калерия, и снился ей Сидоров с нимбом вокруг макушки, но почему-то на костылях. Спали маменька с отчимом и спала Марья Ипатьевна с мужем Гаевым П.Н., в прошлом победителем социалистического соревнования. Участковый Серафим Затворов спал одним глазом, а вторым, естественно, следил за порядком. Лишь Купоросов не спал, но почему – о том речь впереди.
Что касается Драхмы, то нумизмат и сам точно не знал, спит он или не спит. Поздно вечером он вернулся из гостей и теперь мучился изжогой. Когда Сидоров причалил к балкону, Драхма, только что приняв порцию соды, лежал в полудреме и досчитывал седьмую сотню баранов. Сидоров прислушался и через открытую форточку влез в комнату. Книжный шкаф бликовал в лунном свете суперобложками. Он устремился к цели, сапоги-скороходы зацокали подковами по паркету.
Этого хватило, чтобы Драхма выплыл из забытья. Он увидел, как из шкафа выскочила книга, инстинктивно протянул руку, чтобы подхватить ее. Заметив его движение, Сидоров сразу забыл о своей невидимости и не затаился, а с перепугу ринулся к балкону, по дороге зацепился за стул и упал. Гибрид ушанки и сванской шапочки слетел с головы и покатился под стол.
Драхма, как и полагается владельцу крупной коллекции, постоянно боялся грабителей. У изголовья его кровати имелась кнопка, прикосновение к которой приводило в боевую готовность капканы и включало магнитофон с гипнотизирующим молчанием экстрасенса Кулана Чушпировского. Случилось, однако, то, чего не предусмотрели ни Драхма, ни Кулан Чушпировский.
Сидоров нырнул за ушанкой-невидимкой под стол и почувствовал – то врубился гипноз – потребность помахать руками, что, стоя на четвереньках, делать весьма затруднительно. Но потребность нарастала катастрофически – он заправил книгу за пазуху и стал загребать по полу, будто собирал сор.
Пальцы ткнулись в капкан, плотоядно лязгнуло. Сидоров издал вопль, потрясший дом. Децибелы сотрясли магнитофон, и он замотал в обратную сторону, разгипнотизируя Сидорова и гипнотизируя Драхму. Но, скинув чары Чушпировского, Сидоров не обрел способности соображать – ох, и больно же ему было! Он рванулся всем телом и отодрал капкан вместе с паркетинами, подскочил, пробив головой столешницу, и явил Драхме перекошенное лицо в поплывшем чулке.
Но загипнотизированный Драхма вместо того, чтобы хватать грабителя, самозабвенно водил руками по воздуху. Сидоров, неся стол, как ярмо, побежал к балкону, проломил дверь и вывалился на висящий за перилами ковер-самолет. Ковер тотчас растворился в ночном небе, но долго еще падали с небес на землю странные звуки – будто Господь Бог костерит ангелов в испорченный мегафон.
Драхма изображал пловца посреди океана, пока перематывалась кассета. Отойдя от гипноза, он отключил оскандалившуюся защитною систему, достал чистый лист бумаги и вывел округлыми буквами: «Явка с повинной».
Калерия честно призналась родителям в содеянном, но уточнила, что – хотя ей, в сущности, все равно – Сидоров ее разочаровал.
Супруга Дмитрия Ефимовича, не в силах дослушать рассказ дочери до конца, слегла с мигренью, а сам главбух впал в тяжелую задумчивость: не ожидал он от Сидорова такой прыти. Впрочем, Дмитрий Ефимович не любил пустого теоретизирования и, как практик до мозга костей, вознамерился извлечь из создавшейся ситуации максимум пользы. Завцехом производил впечатление человека поддатливого и, следовательно, должен был поступить, как честный человек.
То, что потенциальный зять де-юре женат, Дмитрия Ефимовича не смущало. Он надеялся развести Сидорова быстро, без суда и других жестоких формальностей.
Действовать предстояло тонко. Поэтому Дмитрий Ефимович не вызвал Сидорова на откровенный разговор, а повел молчаливую осаду, всем видом показывая, что ждет от завцехом первого шага.
Сидоров до рассвета распиливал ножовкой капкан – братьям не доверил, опасался, что заодно отпилят и руку, – и отмачивал в живой воде шишки и ссадины. Под утро, когда он только лег и собирался вздремнуть, пришел Михалыч.
Он сообщил, что Купоросовым после попойки на сидоровском дне рождения овладела навязчивая идея, будто подружился он с инопланетянином, который нуль-транспортируется на родную планету через бочку на заднем дворе гастронома. По твердости, с которой Купоросов стоял на своем, Михалыч понял, что единственное спасение Коли-Николаши в стационарном лечении, и лично отвез его в наркологическую психушку бывшего IV управления, превратившуюся недавно без изменения основных функций в амбулаторию санаторно-оздоровительного типа для тружеников кройки-шитья и Красного Креста с Полумесяцем. Ее главврач, будучи студентом, подрабатывал когда-то санитаром бок о бок с Михалычем.
– От меня-то чего надо? – неприветливо спросил Сидоров, которому очень хотелось спать.
– Что сволочь ты, сказать хочу, что... – И Михалыч, свободно оперируя различными идиоматическими выражениями, выдал про Сидорова всю правду.
Сидоров оскорбился – соответствующее приказание братьям приготовилось слететь с его губ, – но вовремя опомнился: не в его интересах было раздувать конфликт.
– Зря ты на меня, отец, напал, – сказал он. – Не понимаю я, что ли? Разве ж налил бы я ему? Не был он у меня, твой Коля. Привиделось ему это от обильного возлияния. Сам говоришь: навязчивая идея, алкогольный психоз. Так что, не клевещи, отец, не клевещи!.. А как он выглядел, этот инопланетянин? То есть в каком виде он Коле твоему привиделся?
Подрастерявшийся Михалыч описал Ивана.
– С мечом, говоришь, и в кольчуге? У меня познакомился? Во, загнул! – покатился со смеху Сидоров. – Ну, уморил! Правильно ты его лечиться отвез. Молодец, старик!
– Соседка Марья Ипатьевна видела, как ты Колю к себе зазывал, – попытался гнуть свою линию Михалыч.
– Нет, старик, ты мне положительно нравишься. С твоим упорством бревна лобзиком пилить. Врунья твоя Марья Ипатьевна, даже милиция ей не верит. А милиция у нас... у нас... – Сидоров сделал непонятный жест, вроде нарисовал скрипичный ключ. – В общем, хорошая у нас милиция. Ты ко мне вечерком заходи. Посидим, чайку попьем, поговорим о ее славных буднях. А сейчас извини, некогда. Будешь у Коли, привет передавай. Скажи, чтобы скорее выкидывал дурь из головы и к нормальной жизни возвращался. Нуль-транспортировка!.. Это ж надо такое выдумать!
Когда Михалыч ушел, Сидоров задумался. Засветился Иван, пора пустить отношения с ним под корень. Но как? Иглы, из-за которой сыр-бор разгорелся, как не было, так и нет. Знать бы, кто Иван да откуда. Но псих-царевич о том, где живет, говорил туманно: дескать, находится его царство в тридесятом государстве.
Размышляя о перспективах своих отношений с Иваном, Сидоров незаметно уснул. Проснувшись, плотно пообедал супом с клецками и индюшачьим филе под майонезом, потом почитал газету и посмотрел двухсерийный детектив – одну серию до, другую после программы «Время».
За ужином после фильма и застал его Иван. Пришел он налегке: высыпал из сумки с десяток червивых молодильных яблок – и все. Сидоров на всякий случай заглянул в сумку, сдвинул яблоки на край стола и сказал:
– Не приму я от тебя ничего, не по пути нам отныне. Давай расстанемся по-хорошему. Что кто имеет – то имеет. Больше мне от тебя ничего не надо, и ты от меня ничего не проси.
– А смерть Кощеева?! А как же Марья – Красота Ненаглядная?! – опешил Иван.
– За Кощея пойдет. Что прикажешь делать несчастной, если суженый ее, защитник, злыдню бессмертному предался, со слугами его якшается?
– Что ты мелешь такое?! – закричал Иван. – Кто предался, кто якшается?!
– Ты! – убежденно сказал Сидоров. – С кем ты в прошлый приход дружбу свел?
– Николай – добрый человек. Добрый. Сердце-вещун не соврет. Я за версту добрых чую. У меня горе, у него горе. Горе нас и свело.
– А у меня другие сведения! – поддал жару Сидоров. – Купоросов – слуга Кощеев. Ты ему доверился, бдительность не соблюл, а он ходит и всем про бочку на заднем дворе гастронома рассказывает. А, что на это скажешь?!.
– О гастрономе не ведаю, не знаю, что это такое. А про бочку верно он говорит: лаз через бочку имеется. Провожал меня Николай до него.
– И ты мне об этом лазе молчал?!
– А ты спрашивал?!
Сидоров замер с раскрытым ртом. Смутная догадка, появившаяся у него во время разговора с Михалычем, начата оформляться в законченную мысль.
– Погорячились и будет, – сказал он после долгой паузы. – Проверял я тебя. Сам не верю, что Николай – слуга Кощеев. Но обещай, что впредь ни с кем ни слова без моего ведома. Пойдем, покажешь свою нуль-транспортировку.
Иван захлопал глазами.
– Бочку смотреть пойдем, – уточнил Сидоров и ухмыльнулся: – Тоже мне, конспиратор!
И они пошли: впереди псих-царевич, а за ним, на полшага сзади, Сидоров. Фонари не горели. Меч Ивана позвякивал, задевая бордюр тротуара, и в темноте казалось, что псих-царевич футболит пустую консервную банку. Одинокий пешеход, завидев его внушительную фигуру, шарахнулся в переулок.
У гастронома они преодолели забор. Бочка стояла у входа в подсобку, рядом двугорбым Эверестом высилась мусорная куча, смерзшаяся со снегом. Псих-царевич забрался на больший горб и солдатиком прыгнул в бочку.
Плюхнуло, чавкнуло. Сидоров обошел кучу и заглянул внутрь бочки. Там плавали льдинки и раскисшие окурки, а Ивана как не бывало. Сидоров протер глаза. Тут льдинки заволновались, между ними показалась голова Ивана, а затем он и целиком явился наружу сухим из воды.
– Куда же этот лаз? – спросил Сидоров.
– Сам посмотри.
Сидоров поколебался и решился. Закрыл глаза и окунулся в бочку с головой, предварительно приказав Ивану держать себя за ноги. Холодная вода обожгла лицо, и сразу повеяло ветерком. Он открыл глаза и обнаружил, что высовывается из дупла в лесу. В то же время он чувствовал крепкие пальцы Ивана, вцепившиеся в лодыжки. Выходило, что одна часть его тела здесь, а другая там. Но где здесь, где там, даже Академия наук – а уж она в нуль-транспортировке больше всех должна понимать – и та бы не разобралась. Испугавшись своей раздвоенности, Сидоров оттолкнулся от стенки дупла, вновь ощутил холод и выбрался из бочки. Выковыряв из волос окурок, сказал:
– Ты полезай к себе, а мне подумать надо. Приходи завтра, обязательно приходи, дело у меня к тебе важное будет.
Насчет необходимости подумать Сидоров поднаврал. О чем думать, когда все ясно? Во-первых, ясно, что Иван взаправдашний представитель иноцивилизации. Во-вторых – что бояться теперь некого: землян – как первому контактеру, герою всей планеты (Сидоров представил себя изваянным в бронзе), инопланетян – потому что они наверняка высокоразвитые, а значит, гуманные. В-третьих – что он себя недооценивал. Невероятно: из пяти миллиардов землян братья по разуму выбрали для контакта именно его. С ума сойти! Единственным конкурентом был Купоросов, но он благодаря Михалычу провалился в глубокий офсайд. Сидоров от души пожелал ему оставаться там подольше.
Сейчас он не сомневался, что с самого начала видел в странностях Ивана нечто ненашенское, чувствовал, что за шизоидом скрывается сапиенс высокой культуры, наблюдающий земную жизнь, но по своей гуманной деликатности в нее не вмешивающийся. В общем, добрый разведчик. Как ни маскировался он, а все ж таки тайное стало явным.
Утром Сидоров с Ларцовыми посетили гастроном. Они миновали торговый зал, вход в подсобку и вошли в кабинет директора. Здесь Сидоров представился:
– Артем Матвеевич Храбрюк, племянник Баобабова Ферапонта Сергеевича.
Директор пожал протянутую руку.
– Не могли бы вы мне бочку уступить, ту, что у вас на дворе хранится, – продолжал Сидоров. – Огурчики, знаете ли, хочу на зиму засолить. Хотя далеко еще до огурчиков, но готовь сани летом, а бочку зимой. Я, конечно, могу прямо к дяде обратится, но уж очень неудобно беспокоить его по столь незначительному поводу. Вы меня понимаете?
Через пять минут Ларцовы грузили бочку в автобус, выпрошенный Сидоровым в похоронном бюро. Мимо кладбища промчались с ветерком. Не до кладбища было Сидорову.
После празднования годовщины сотворения мира Сидоров стал откровенно манкировать служебным долгом. Просыпался, когда душа пожелает, подолгу нежился в постели. Встав, занимался под гусли-самогуды бодибилдингом, вздымая к потолку килограммовые гантели. Тем временем молодцы накрывали завтрак. Обычно Сидоров съедал яичко всмятку, закушивал его парой бутербродиков с чем-нибудь изысканным, запивал чашечкой редкого эфиопского кофе (однажды попробовав, он с тех пор предпочитал исключительно эфиопский), потом не спеша отправлялся на работу. Братьев всюду таскал с собой. Выяснилось, что ничуть не хуже, чем в ларце, они чувствуют себя в окантованном алюминием кейсе.
– Марш в кейс! – приказывал Сидоров, и Ларцовы сигали туда серыми молниями.
Геша обещал помочь им с паспортами, но так и не собрался, а после дня рождения Сидорова ему и вовсе стало не до того. Дорого обошлось Геше гусарство. Как раз в стране грянула очередная кампания борьбы за укрепление дисциплины, и, пока он отбывал пятнадцать суток за устроенный в милиции дебош, в управлении бытового обслуживания созревал приказ о его изгнании с директорской должности. Перед принятием окончательного решения на кладбище приезжал посоветоваться с коллективом заместитель начальника ГУБО. Мнение кладбищенских тружеников, собранных в Зале Последнего Прости, свелось к предложению взять оступившегося директора на поруки, и только Сидоров отнесся к делу с должной принципиальностью.
– Нечего демагогию разводить, – сказал он. – Если такое спустить директору, что требовать от рядового могильщика? Пьяницам и хулиганам не место в нашем коллективе! Снять его, и весь разговор!
– Как скажешь, так и будет! – поддержали его хором братья Ларцовы и зааплодировали.
Неизвестно, повлиял ли этот спич на решение Гешиной судьбы, но факт остается фактом – предприятие высокой культуры обслуживания лишилось руководителя. Оттого наблюдались на нем разброд и шатания. Вопрос «кого назначат?» витал в воздухе и мешал коллективу кладбища добросовестно относиться к похоронным обязанностям.
За четверть часа до полуночи Сидоров оделся потеплее и влез на лестницу-стремянку, приставленную к нуль-транспортировочной бочке. Внизу в почетном карауле застыли молодцы из ларца, то бишь кейса. Возле них на треножнике, перекочевавшем на сидоровское подворье из Зала Последнего Прости, покоился хлеб-соль.
Иван не обманул ожиданий, явился в срок. Когда его голова показалась из бочки, Ларцовы грянули «Славься», потом отдали рапорт («Как скажешь, так и будет!»), одарили хлебом-солью и отступили в темноту, чтобы дать Сидорову возможность произнести речь.
Речь эту он готовил весь день. Чего только в ней не было – про галактику и рукопожатие миров, про осуществленную мечту человечества и «сказку сделать былью», про себя любимого и вообще про все. Не речь, а дипломатическая конфетка, сплошной изыск. Однако, увидев простоватую физиономию инопланетного царевича, Сидоров сразу забыл заготовленные слова и сказал с заискивающей фамильярностью:
– Счастлив приветствовать в твоем лице, Ваня, братьев по разуму. Мы с тобой сработались, надеюсь, и дальше вместе пойдем. Я, конечно, приложу все усилия, а ты уж, будь добр, замолви за меня словечко перед своим начальством. Скажи, готов, мол, Сидоров расшибиться в лепешку, если надо, интересы наши, то есть ваши, перед Землей защищать будет, вроде посла по особым поручениям. Или наоборот – земные интересы перед вами, намекните нашим, что со мной сработались и больше никого не хотите. Согласись, для вас же лучше со знакомым дело иметь. А то навяжут черт знает кого – у нас это умеют! Могу также инкогнито действовать, главное – чтобы польза прогрессу была, чтобы, значит, летели наши миры к прогрессу с большой взаимной выгодой... – Здесь Сидоров сделал паузу, дожидаясь реакции Ивана, но не дождался и спросил: – Как тебе мои предложения? Ты, я понимаю, не уполномочен такие вопросы решать, но скажи хотя бы, что сам думаешь... – Он сидел на верхушке стремянки, как попугай на жердочке.
– Чего тут думать? И так вес понятно, – ответил Иван, предположив, что Сидоров повредился умом. А спорить с блаженным...
– Так, выходит, ты согласен с моим предложением?
– Согласен, – вздохнул Иван.
В мгновение ока Сидоров слетел с жердочки и облобызал инопланетянина, а тот вручил ему добытую в басурманской стороне бутылку, в коей джинн сидит.
– Право же, не стоило, – сказал Сидоров, передавая бутылку Ларцовым.
– Дело наше служивое, – пожал плечами царевич.
Видать, по части конспирации у него были четкие инструкции. Как Сидоров не пытался его расколоть, особенно за ужином с бутылочкой французского коньяка «Бисквит», он так и не признался в принадлежности к братьям по разуму.
Расставались довольные друг другом. Иван, узрев на Сидорове Богом наложенную печать юродства, внезапно проникся к нему симпатией. Сидоров наконец стал понятен ему, а с понятным человеком общаться всегда приятнее. А Сидоров, видя, как ловко уходит Иван из сетей его хитроумных вопросов, лишний раз убедился, что имеет дело с могучим неземным разумом, и порадовался, что чувствует себя не глупее, хотя и приходится напрягаться из последних сил. Короче, на пятом месяце общения между ними установилось необходимое взаимопонимание.
Великая вещь – взаимопонимание! Оно, как сказал Демокрит, рождает дружбу. Если же нет взаимопонимания, то и дружбы не будет. Из этого простого силлогизма ясно, почему не вышло у Купоросова дружбы с персоналом учреждения, куда его упек Михалыч. Нс понимали Купоросова ни врачи, ни сердобольные нянечки, ни даже соседи по палате, а как начинал он горячиться, то приходил медбрат Василий и вкатывал укол, от которого глаза на лоб лезли и в теле наступало неприятное расслабление. Врачи внимательно выслушивали все, что он говорил об Иване и нуль-транспортировке, кое-что иногда записывали, порой поддакивали, но, похоже, не верили. Чем упорнее Купоросов стоял на своем, тем озабоченнее глядели врачи – у больного проявлялся ярко выраженный алкогольный параноид, характеризующийся затяжным течением. Медперсонал приготовился к длительной борьбе за Николашу.
На пятый день пребывания в амбулатории Купоросов попытался бежать, был пойман и помещен в изолятор с мягкими стенами и крепким запором. Разговаривать там было не с кем, кроме лечащего врача и все того же Василия, и он часами лежал, уставившись в потолок. От обиды у него развилась бессонница, но он, как мог, это скрывал – боялся, что залечат совсем.
Период безначалия на кладбище затянулся. После проступка бывшего директора сюда зачастили инспекции, ревизии и прочие малоприятные комиссии. Ничего предосудительного они не нашли, но обстановка создалась нервная. Сидоров безвылазно сидел в цеху и читал художественную литературу.
Здесь же околачивался Геша, по доброте душевной совсем не державший зла на Сидорова за его речь на собрании. В последний момент над ним сжалились и из кладбищенской системы изгонять не стали. Ожидалось, что ему, когда шум утихнет, достанется должность заведующего крематорием. Будучи пока оформлен учеником гробовщика, Геша коротал время, наблюдая за бойким резцом Праксителей из кейса, а в обеденный перерыв играл в паре с Сидоровым против них в домино. Ларцовы постоянно вы-игрывали.
Иногда Геша приводил свою экс-чемпионку, и тогда в цеху затевались разговоры об искусстве. Братья больше отмалчивались, но если высказывались, то в самую точку. Захаживал в цех и Дмитрий Ефимович. Он смотрел Сидорову в рот, как дети смотрят в объектив фотоаппарата, но нужная главбуху птичка не вылетала...
И вот однажды, когда вся компания была в сборе и вела спор о степени влияния Мане на импрессионистов (аргументы и за, и против приводил исключительно Геша), на пороге возник Артем Храбрюк.
– Привет, братцы-кролики! – сказал он. – Я ваш новый директор!
