Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 29 страниц)
Во дворе колыхался неизменный туман, уже разбавленный утренним светом, и все, что можно было разглядеть сквозь него, казалось неумело слепленной бутафорией. До будки дошли в молчании. Семен забежал внутрь и вынес два свечных огарка.
– Спички сыреют, наверное, при такой погоде? – сказал Аверин, будто вспоминая что-то важное, но давно забытое.
Семен достал из кармана зажигалку, щелкнул перед лицом Аверина.
– Как залезу в теплицу... делайте свое дело. И веселее, веселее! – сказал он, глядя на Аверина сквозь язычок пламени.
– Мне кажется, он следит за мной, – прошептал Аверин. – Все время следит и в последний момент схватит за руку.
– Тс-с... – Семен приложил палец к губам. – Не забывай, что я ни-ни...
– Да, – кивнул Аверин. – Он точно пошел на объект?
Вместо ответа Семен прыснул в кулак, но тут же обрез серьезный вид.
– Ну, давай пять! – сказал он, надувая щеки, но руку протянул как-то странно, держа ее чуть выше своего колена. – Успеха тебе!
– Спасибо! – Чтобы пожать руку карлика, Аверина пришлось согнуться.
Семен отвернулся и полез в блиндаж-теплицу.
– Лодка! – сказал Аверин.
– Лодка! – мгновенно отозвался из тумана Диплодок Иваныч.
– Присядь на корточки.
– Корточки.
Диплодок Иваныч подставил Аверину шею.
– Лодка! Бегом! – скомандовал Аверин.
Диплодок Иваныч уже набрал скорость, когда Аверина нагнал крик Семена. Он обернулся, но позади был только туман. «Да что же он кричал такое? – раздраженно подумал Аверин, который слышал крик ясно, но все равно не разобрал слов. – Не на иностранном же...» И сообразил тут же – что на иностранном; и подумал: «Чушь, не может быть этого...»
Диплодок Иваныч свернул с дорожки и понесся большими скачками между деревьями – как будто в сторону от реки. Чтобы не свалиться и уберечься от веток, Аверин пригнулся, упер подбородок ему в темя, покрытое редкими засаленными волосами.
– А у лодки меня встретит Вохромеев. Так? – прошептал он своему скакуну в самое ухо.
– Так! – ответил Диплодок Иваныч и остановился, как вкопанный.
Аверин кулем упал на землю. Рядом с ним темнела лодка, а чуть дальше матово блестела спокойная, как зеркало, вода; и не было никакого Вохромеева – не было! Аверин суетливо запрыгнул в лодку, закричал:
– Толкни меня! Подтолкни!
– Подтолкни, – сказал Диплодок Иваныч, и лодка, получив мощный толчок, отплыла от берега.
Со всех сторон Аверина окружил туман. Он взялся за вставленные в уключины весла и обнаружил, что лопасти у них спилены и оставшиеся палки едва достают до воды. Сгоряча он стал грести руками, но скоро вымок, и – главное – в какой-то момент ему показалось, что лодка развернулась и возвращается к берегу. Он бросил грести, опустился на узкую скамеечку и сидел так несколько минут, уставясь в захламленное дно лодки, а она едва ощутимо двигалась внутри колонны тумана.
– Вохромеев уже хватился... Ищет? Нет, не ищет. Весла свежеспиленные... кто, как не он... Не Семен же. Семену это не нужно, ему другое нужно. Чтобы я исчез. А лодка... Вода поднимается, а лодка непривязанная на берегу, у самой кромки. И не уплыла, и с места не сдвинулась? Вохромеев... кто, как не он?.. Все блеф, все игра, кошки-мышки. Но почему со мной?.. Так я ведь все равно уплыть могу. – Аверин встрепенулся, будто сделал открытие. – Вохромеев! – закричал он, что есть мочи. – Ты слышишь меня? Я все равно могу уплыть!
– Плыви на здоровье, мил человек! – раздался где-то совсем рядом голос Вохромеева. – Счастливого пути! Кто ж тебе не даст?
Аверин пробрала крупная дрожь.
– Я знаю, кто ты, Вохромеев. Ты – черт! – сказал он.
– А вот и не угадал, – с готовностью отозвался сторож.
– Или я сам с собой разговариваю? – тихо произнес Аверин.
– А? Что ты сказал?
– Я разговариваю сам с собой?
– А как же иначе? Мы все только и делаем, что говорим сами с собой. Точнее: только сами с собой и говорим.
– Это я уже слышал: и молимся только себе, и говорим только с собой... – Аверин стал тихонько отгребать в сторону. – Если ты не черт, то очень хочешь, чтобы тебя считали за черта...
– Не хочу. Ничего такого я не хочу. Ты меня за меня считай, и не надо ничего больше. Э, да ты уплываешь?
– Уплываю...
– Семь футов под килем!
Аверин снял пальто и пиджак, закатал рукава по локоть, но грести на этот раз ему пришлось всего ничего. Едва ли прошла минута, прежде чем нос лодки ткнулся в берег.
– Вохромеев! – крикнул Аверин.
– Чего? – ответил сторож издалека, как будто и впрямь с другого берега. – Соскучился уже?
– Как же так? Почему ты отпускаешь меня, Вохромеев?
– О, санкта симплицитас!
– Это как... святая глупость, так?
– Да, пожалуй, и глупость... Недосуг мне, замполит. Ты отлыниваешь, гуляние на лодках опять же... А мне сборами руководить надо. Пойду я. .
Аверин промолчал. Но немного погодя не выдержал и позвал:
– Вохромеев!..
Никто не ответил. Аверин выбрался из лодки и неожиданно обнаружил под ногами уложенные с наклоном каменные плиты. Что-то здесь было не так. Вытащив лодку на плиты, он пошел между деревьями. Метров через пятьдесят из тумана проступила стена, и Аверин внезапно понял то, что просто обязан был заметить раньше: Диплодок Иваныч не вывез его за ворота. Он как мог быстро вернулся назад, но у лодки не задержался и направился вдоль воды. Каменные плиты кончились, но береговая линия всюду была одинаково ровной. Она плавно закруглялась, и вскоре ботинки Аверина снова застучали по плитам. Запыхавшись, он сбавил темп и только поэтому не налетел на лодку. С борта свисал рукав пальто.
– Вохромеев! – закричал Аверин в отчаянье. – Семен! Еврипид! Диплодок!
Никто не отозвался. Его обманули, его опять обманули! Аверин дернул лодку на себя – она проскочила по влажным плитам метра на полтора...
Через четверть часа он с лодкой был уже далеко от круглого, как циркулем очерченного паркового пруда. Каждые две-три минуты он менял позицию – то, пока не уставали пальцы, тащил лодку за небольшое железное кольцо на носу, то толкал ее сзади. Лодка легко скользила по ровному; хуже становилось, когда впереди оказывался хотя бы небольшой подъем. Лодка шла юзом, и несколько раз, пытаясь удержать ее, Аверин падал на колени. Брюки насквозь пропитались грязью, но он уже не замечал этого.
Он продвигался вдоль внутренней стороны стены к тому месту, где она уходила под воду. Нос лодки все чаще цеплялся за выходящие на поверхность корни, застревал между деревьями, но Аверин, как заведенный, шел а точнее, полз – вперед.
– Вот-вот, скоро уже, вот-вот, скоро уже... – успокаивал он себя.
Наконец наметился спуск. Не успел Аверин сделать и двух шагов, как крутизна стала критической; лодка нагнала его, поддала под коленки. Он отпустил кольцо, придержал ее за борт и в ту секунду увидел сквозь туманную дымку отсвечивающую внизу воду.
С предосторожностями он спустил лодку с небольшого обрыва, прыгнул в нее, чудом не опрокинув, и лишь после этого, оглядевшись, понял, что угодил в ловушку. Лодка покачивалась среди лесного мусора во рву, наполненном талой водой. Аверин проплыл, поспешно отталкиваясь от стенок, по периметру рва и убедился, что вытащить лодку наверх невозможно. Все же он сделал несколько мучительных попыток, но только напрасно растратил силы и окончательно измарался в грязи.
Выход, впрочем, был. Оставив лодку во рву, он выбрался наверх и пошел, выдерживая прежнее направление. Он вышел к стене и почти сразу под ногами захлюпало. Переступая с кочки на кочку, он прошел еще немного, пока не убедился наверняка, что перед ним открытая вода. Она продолжала наступать широким фронтом. Перепад высот здесь почти не ощущался – вода скоро должна была добраться до рва и залить его.
– Подожду, – сказал он. – Куда мне спешить? Мне ведь некуда спешить. Чего молчишь, Вохромеев?
Ответа не было. Аверин вернулся ко рву и забрался в лодку.
– Вохромеев... – позвал он еще раз. – Прячешься, значит... На кой тебе это? Что, тоже спешить некуда? Так ведь сборы у тебя. И куда это ты собрался, Вохромеев? От себя не убежишь. Как быстро ни беги, как пятками ни сверкай, а все останешься на месте, и со стороны если смотреть, то и выйдет, будто просто ножками сучишь. Я знаю... Я знаю, как это бывает, я знаю, Вохромеев. И думаешь... нет, неужели ты думаешь, что я понял все только благодаря тебе?.. Хотя ты прав, без тебя мне вряд ли было бы разобраться. Я без тебя как слепой был, искал чего-то, будто мне чего-то было нужно: то ли истина, то ли покой, то ли спасение души. И ведь мне чего-то точно было нужно. Только что – вот вопрос! Так велика потребность и так неясна цель, что... Поверь, Вохромеев, я благодарен тебе. Ты помог понять мне, что не было у меня никакой цели, а был самообман, и ничего мне нужно не было, врал я себе, крал у других и сам у себя и глаза закрывал, чтобы не видеть ничего и честным оставаться. И Надежда мне была не нужна, не к ней я шел, а от себя бежал, она просто случайно на дороге попалась. Без цели бежал, без смысла – главное убежать, а там посмотрим. Ведь убежать было почти как победить, а кто ж победителя судит? Только вот победить в этой игре невозможно: когда себя побеждаешь, то все равно в конечном счете проигрываешь. Это выражаться так хорошо фигурально... Ты меня слышишь, Вохромеев? Ты же любишь, когда фигурально... О чем это я? Да! Так вот; от себя бежать глупо и бесполезно. И тебе, Вохромеев, тоже бежать глупо. К себе и прибежишь... Знаешь, о чем я подумал вдруг? Мы же с тобой похожи, мы же как братья, даже говорим иногда похожими словами. Думаешь, это ты меня довел до ручки? Нет, это я сам себя довел. И ты сам себя доведешь, если уже не довел... Чушь несу, да? Или, может быть, ты думаешь, я прикидываюсь? Ты же прикидываешься невесть кем, хотя и не нужно тебе это, потому что ты и так невесть кто. Кстати, кто ты, Вохромеев?.. Молчишь?.. Ладно, молчи. Знаешь, на чем ловлю себя? Наплевать мне на тебя и все твои уловки и обмолвки, случайные и неслучайные. Скучен ты, неинтересен мне, хотя и страшен. Страшен, а все равно наплевать, вот такой парадокс. Руки дрожат, когда о тебе вспоминаю, а все равно наплевать... Наверное, это оттого, что ты мне ни на фиг не нужен, а я тебе совсем наоборот, пусть даже ты и презираешь меня сверх меры. Вот только зачем я тебе нужен, понять не могу. Может быть, как зеркало, чтобы пенять на него, раз своя рожа крива? Впрочем, это я повторяю твои слова... Слушай, Вохромеев, может, ты за то и презираешь меня, что я на тебя похож, свое во мне презираешь, а?.. И молельная эта твоя... Что там у тебя в раме? Бог на облачке? Черт с рогами? Ох, Вохромеев, я, кажется, догадываюсь: ты настолько прост, что не можешь не казаться невероятно сложным. Ты растекшаяся амеба, которая корчит из себя океан. Вохромеев, ты сам себе веришь?.. Что, смеешься?.. Смеешься? Ты... здесь...
Аверин задергался в лодке, стараясь одновременно смотреть во все стороны, – ему в самом деле послышался смех. Лодка закачалась, туман заколыхался вокруг нее; слева показалась земляная стена, наклонилась над Авериным, тут же отшатнулась и исчезла.
– Вохромеев! – крикнул Аверин хрипло. – Я не боюсь тебя! Слышишь?!
И снова услышал звук, похожий на смех. Он хотел крикнуть еще что-то, но страх охватил горло. Чувствуя, что задыхается, он рванул ворот рубашки. Слева опять выдвинулась земляная стена, он уловил какое-то движение на ней и не сразу понял, что это ручеек, стекающий со стенки рва, подгреб к нему и подставил руку. Холодные брызги ударили в лицо.
– Вода... журчит... – сказал он, – а я вообразил, что смеется кто-то.
Струйка на глазах превратилась в небольшой водопад; вода начала заливать лодку. Аверин отплыл на середину рва и понял, что вода шумит со всех сторон. Словно хитроумно скрытый подъемник выталкивал его наверх – все быстрее и быстрее. Вокруг лодки образовался небольшой водоворот, Аверин вцепился в борт – ему почудилось, что лодка переворачивается; но тотчас поверхность воды исказилась крупной рябью, круги исчезли, и неуправляемая лодка, двигаясь кормой вперед, покинула пределы рва и зацепилась за что-то днищем.
Вода покрывала землю сантиметров на десять – пятнадцать – плыть дальше пока было нельзя. Аверина как обожгло, когда он подумал, что до обиталища вохромеевской компании нет ни одного подъема и, значит, вода уже дошла до стен дома или вот-вот дойдет. Ему стало жутко, но он заставил себя не вычислять в очередной раз, насколько вырос уровень воды, успокаиваясь тем, что мог ошибиться в тумане еще тогда, в первый день, и с тех пор только множит ошибки, путаясь в расстояниях и ориентирах.
– У страха глаза велики, – сказал он, нерешительно опуская ногу за борт. Ботинок обжало, Аверин почувствовал, как набухает носок, поморщился и твердо стал на грунт, несколько минут назад ставший дном. – Не утес же это, который на Волге... – продолжал он говорить сам с собой, разворачивая лодку и половчее берясь за кольцо на носу. – Не утес же, с которого... Обыкновенный берег, не такой уж и высокий... Ну залило – и залило... И за борт ее бросает... Сплошной Илья Ефимович... Все хорошо, хорошо...
Он шел, то проваливаясь по колено, то спотыкаясь о скрытые водой корни. Однажды попался высокий пень, Аверин присел на него, поставил ноги на борт лодки и вылил воду из ботинок, ясно сознавая бессмысленность своих действий, потому что собирался, не мешкая идти дальше. И в самом деле, когда ботинки, освобожденные от воды, оказались на ногах, он соскользнул с пня в мутную жижу и снова пошел, нарушая всплесками гнетущую тишину тонущего леса. Лодка по-прежнему цеплялась днищем, но вода прибывала – он чувствовал это. Тащить лодку было легко, лишь пару раз она уперлась во что-то, но, чтобы возобновить движение, хватало резкого рывка. Он ждал, что лодка вот-вот поплывет, и даже прихватил подходящую, чтобы грести, ветку с плоским, похожим на лопасть, расширением на конце. Но достиг глубокого места неожиданно – просто шагнул и провалился почти по шею, и только потом, с трудом забравшись в лодку и оглядевшись, увидел, что деревья перед ним наполовину скрыты водой.
Набухшая одежда прилипла к телу; он разделся, снял брюки и даже майку – и облачился в пальто, которое, по счастью, лежало в лодке и осталось сухим. Слева и справа оказалось мелко; он погреб по узкому коридору, неловко лавируя между деревьями, но после нескольких поворотов завяз в каких-то кустах. Попробовал вернуться назад, но не смог узнать места, с которого начал свое плавание – все вокруг было одинаковым. Тогда он решил плыть наудачу, стараясь править прямо от «берега». Из-за деревьев это было невозможно, но он тешил себя иллюзией, что плывет в нужном направлении, и туман помогал ему эту иллюзию поддерживать. Вскоре, однако, он решил, что кружится на месте. Он перестал грести и явственно услышал шлепок по воде – совсем рядом, за деревом.
– Кто здесь?!. – воскликнул он.
– Я, мил человек, кто же еще, – ответил Вохромеев, и Аверин увидел, как из-за дерева выползает резиновая лодка.
– Я ждал... я ждал... – громким шепотом произнес он.
– Еще бы не ждал. Я ж вроде как спасатель сейчас. – Вохромеев описал полукруг и, взявшись за свисающую из тумана ветку рябины с красными кистями, остановился на грани видимости. Силуэт его вырисовывался нечетко, невозможно было угадать выражение лица.
– Спасатель?.. – выдохнул Аверин. – Меня... спасатель?..
– А кого ж? Как ты в овраг грохнулся, так я и понял: пора, спасать пора.
– Овраг?..
– Овраг. Ты ж по оврагу блудишь, по бывшему оврагу, а ныне, выходит, заливу. Назовем его залив Спасения, а? Или Обретения – в смысле, что снова, значит, мы друг дружку обрели. А из оврага этого, то бишь залива, выход узенький, узее не бывает. Тебе его самому вовек не сыскать, вот я и помогу... А давай назовем его заливом Надежды, что будет справедливо, поскольку я надежду тебе вернуть собираюсь. Или заливом Дружбы и Взаимопонимания Между Высокими Договаривающимися Сторонами. Хорошее название. Вот ты грамотный человек, ответь мне... Ведь ты грамотный?
– Что?..
– А коли грамотный, так подправь меня. Есть такое слово «узее» или я его выдумал? Есть или нет? Отвечать, когда спрашивают! – вдруг рявкнул Вохромеев.
Аверин дернулся как от удара током, его ладонь судорожно сжала палку-весло.
– Не... знаю... – выдавил он.
– Вот так всегда, – опять обретя добродушный тон, сказал Вохромеев. – Никто ничего не знает. Хоть плачь... Хоть плачь, прямо... Ну да ладно, плыви ко мне, замполит. Навигаре некесе эст. Плыть необходимо. Плыви ко мне, и я выведу тебя через узкое горлышко, узее которого не бывает. – Он отпустил ветку и оказался вполовину ближе к Аверину. – Ну же, плыви, плыви!
«Все это было, все это уже когда-то было», – успел подумать Аверин. В самом деле – когда-то, может быть, в какой-то прошлой жизни он уже переживал это. Из тумана надвигалось нечто не имеющее четких форм, тянулось к нему и по мере приближения проявляло свои жесткие черты, но разглядеть, понять их не оставалось времени.
– Сейчас! Сейчас! Сейчас!.. – трижды вскрикнул Аверин; у него перехватывало дыхание.
Вохромеев был на расстоянии вытянутой руки. Аверин отодвинулся, насколько мог, навалился спиной на борт и опрокинул бы лодку, но вцепившиеся в другой борт пальцы Вохромеева удержали ее в равновесии.
– Если гора не плывет к Магомету, то Магомет плывет к горе, – произнес Вохромеев, вглядываясь в белое, как бумага, лицо Аверина. – Видел я того Магомета, верблюдов у него было много. И лошади... хорошие лошади... И жирафы. Ну-с!..
Дальше Аверин наблюдал все, будто со стороны; даже когда его спеленали и бросили на дно лодки – он и тогда, казалось, не осознал происшедшего. Он просто лежал и смотрел прямо вверх, не видя ничего, кроме каких-то мелькающих в тумане теней. Только когда лодка, чиркнув несколько раз по дну, остановилась намертво и его приподняли сильные руки Диплодока Иваныча, он изогнулся, насколько позволили путы, упал в воду и забился там, как большая рыба, попавшая на мелководье, – захлебываясь, теряя сознание, почти умирая. Когда же его вернули на воздух, он воспринял это как избавление и преисполнился благодарности к своим спасителям.
Диплодок Иваныч понес его, прижимая к груди, как большого ребенка с нелепо торчащими из-под пальто голыми коленками. Аверин не сопротивлялся; в его памяти, как будто разъятой на части, а после кое-как слепленной, прокручивался эпизод виденного давным-давно фильма – как кто-то, безумный, полуодетый, стоящий по колено в воде, подхватывает плавающую дубину и замахивается на человека с бесцветными, как у снулой рыбы, глазами. И кто-то третий в последний миг перехватывает дубину и пригибает сумасшедшему голову к острому, покрытому гусиной кожей плечу. И за кадром кто-то – еще один – смеется, рассыпаясь мелким бисером, смеется, смеется...
Аверин вспомнил то, что с ним случилось, и заплакал.
Он плакал тихо, не меняя безучастного выражения лица, слезы медленно стекали на рукав Диплодока Иваныча и смешивались с пропитавшей его влагой. От рукава пахло кислым, но Аверин не отворачивал лица, словно специально заставляя себя вдыхать запах чужой нечистоты. Он ощущал себя смешным и жалким и был смешным и жалким; он был раздавлен, уничтожен.
Словно протестуя против этого неминуемого вывода, он трепыхнулся, но тут же, повинуясь рукам Диплодока Иваныча, усилившим хватку, снова затих, снова стал жалеть себя; и слезы снова потекли, оставляя полоски на покрытых грязью небритых щеках. И что удивительно: будто бы отключившись, впав в прострацию, он тем не менее ощущал то, что происходит вокруг, и даже, казалось ему, слышал, как вода, растекаясь, продолжает завоевывать новые куски суши; но он ошибался – это шлепали ноги Диплодока Иваныча, с размеренностью автомата разгребавшие мусор на поверхности воды.
«Вохромеев... Где Вохромеев?» – подумал Аверин и вздрогнул. Ему показалось, что по оплошности вопрос прозвучал вслух, и он этого испугался, словно опасался выдать какие-то свои потайные мысли. Но никто не ответил, и он столь же необъяснимо начал успокаиваться, будто впереди забрезжила надежда на лучшее.
Он не смотрел вниз, на воду; видел лишь плечо Диплодока Иваныча, обтянутое синим рабочим халатом, и – в необычном ракурсе – его лицо с гладким, никогда не знавшим растительности подбородком, который покачивался в такт шагам. Но обострившимся чутьем он уловил, что Диплодок Иваныч все больше погружается в воду.
Представил, как Диплодок Иваныч, прижав его к себе, скрывается под водой, подобно танку, форсирующему реку, и возникает снова где-то там, на невидимом за туманом берегу, но уже без него – то есть с ним, с его телом, но уже без него, потому что он захлебнется и его не будет уже.
– Так и надо, так и надо... – пробормотал Аверин, почти ощущая, как вода заливается в глотку, заполняет легкие...
Диплодок Иваныч одним движением переложил Аверина себе на плечо. Вода зарябила перед самым лицом Аверина; он попытался оглядеться – вокруг была вода и над ней туман, туман...
Аверин бессильно закрыл глаза. Последнее, что он видел, была отдаляющаяся вода. Ему пришла мысль, что танк уже форсировал реку и выбирается на берег и, значит, он, Аверин, умер. Чтобы убедиться в обратном, достаточно было разлепить веки, но он даже не подумал об этом. Мерное движение баюкало его.
– Как хорошо... – зашептал он чуть слышно, – как хорошо!..
Дальше в его сознании как будто случился провал. Он открыл глаза, когда его положили на темные от влаги доски, давным-давно отполированные тысячами ног, а теперь подгнившие, с торчащими шляпками гвоздей. Над ним сквозь туман проглядывала сторожевая вышка – он отметил бездумно, что вчера отсюда вышки видно не было и, выходит, туман поредел. Снизу доносился скрип – словно кто-то переминался с ноги на ногу на ступеньках.
Долгое время ничего не менялось. Потом послышались приглушенные туманом всплески и что-то сказал голос Вохромеева. Аверин напрягся, вслушиваясь, – так, что веревки, которыми был опутан, врезались в тело. Но больше снизу не донеслось ни звука.
– Зачем?.. – прошептал Аверин.
И тут доски под ним затряслись, и над площадкой взошла размытая туманом голова Вохромеева. Он перешагнул через Аверина и полез на сторожевую вышку.
– Я сдался, – сказал Аверин, глядя на удаляющиеся подошвы сапог. – Я ваш, делайте, что хотите.
– Мой будешь, когда перестанешь думать: «сдался – не сдался», – ответил Вохромеев, растворяясь; слышно было, как он прошел по настилу.
Установилась тишина, нарушаемая лишь бесконечным скрипом. Аверин забылся. Он вглядывался в туман, понемногу теряющий белизну, но был как во сне и ощущал как во сне. К действительности его вернули удары весел по воде и голос Семена. За мгновение до этого Аверину показалось, что он нашел ответ на какой-то важный вопрос. Оставался миг, чтобы расставить все точки, но вот этого мига как раз и не хватило.
Судя по репликам Семена, карлик никак не мог причалить и ругал за это Диплодока Иваныча. Аверин сделки последнюю попытку вспомнить, в чем же заключались вопрос и ответ, но вспомнил лишь ощущение собственного удивления, почему столь простое решение не пришло к нему раньше.
– А... все ясно, мираж, мираж... – сказал он. – Легче верить, что выход есть и ты знал, каков он, да забыл...
Он замолчал, потому что доски под ним опять затряслись и на площадку поднялись Семен и Диплодок Иваныч.
– Приподними его, – деловито сказал карлик.
Толстые пальцы Диплодока Иваныча взяли Аверина под мышки и подержали на весу, пока Семен опоясывал его еще одной веревкой, пропускал ее под связанными за спиной руками и перекидывал на лодыжки. Крепко опутав до того свободные ноги Аверина, он отошел на шаг с видом скульптора, только что закончившего изваяние, постоял, задумчиво теребя перья над ушами, и лишь затем бросил свободный конец веревки Диплодоку Иванычу. Тот зажал веревку в кулаке и полез наверх.
– Готов? – спросил Семен, задрав голову.
– Готов, – ответил Диплодок Иваныч.
– Давай! – Семен взмахнул рукой, будто Диплодок Иваныч мог его видеть. – Сейчас, замполит, вознесешься...
Диплодок Иваныч принялся выбирать веревку, и Аверин закачался в воздухе вниз головой. В следующее мгновение мощный рывок выдернул его наверх. Диплодок Иваныч дождался, пока Семен одолеет лестницу, и тем же манером, что и в лесу, взвалил Аверина себе на плечо.
Они прошли по настилу и спустились во внутренний дворик; здесь уже установились темные сумерки. Семен шмыгнул за перегородку, проход в которой закрывала тряпка, прихваченная гвоздями, а Диплодок Иваныч затоптался на месте, словно не знал, как поступить.
Аверин свисал с его плеча, как приготовленная к закланию овца. Он испытывал неприятное ощущение от прилившей к голове крови, но пока это было терпимо, и он терпел – просто терпел, и все, не дожидаясь, что станет лучше.
Совсем стемнело. Из-за перегородки доносился шум, слышались неразборчивые голоса, сквозь щели просачивался свет. Всякий раз, когда различался голос Вохромеева, Диплодок Иваныч вскидывался и начинал шумно тянуть носом, но ничего не происходило, и он успокаивался и снова застывал на месте.
Наконец тряпка сдвинулась, в образовавшееся отверстие просунулась голова Семена и жизнерадостно закричала:
– Эй, Диплодок, иди сюда, тебя кушать зовут! А этого брось пока... Да, не на пол, не на пол, не на пол! Вон, на стружки!
– Стружки, – сказал Диплодок Иваныч и стряхнул Аверина с плеча.
Аверин завозился, подполз, извиваясь на животе, к стене и после нескольких безуспешных попыток сесть привалился к ней боком. Влажная штукатурка холодила затылок. Он не чувствовал ни рук, ни ног, ничего не видел – если не считать размытых туманом блесток, обозначивших щели в перегородке.
– Миски мыты? – спросил за перегородкой Вохромеев.
– Мыты, мыты, – ответил Семен.
– А вот я тебе в самую грязную положу... Пожалуйте кашу, Диплодок Иваныч!
– Иваныч!..
За перегородкой замолчали. «Едят... – подумал .Аверин. – И я мог быть с ними. Почему я здесь, а не там?.. Ну да, я хотел уйти, меня не пускали... Так ведь и нельзя было уйти. Некуда. Я бы погиб, сгинул, если бы ушел. Все залило. В городе спасательные работы. А мне бы никто не помог... Жена к матери, наверное, уехала. Или нет – не бросит тещу одну, а тещу к матери нельзя, глотки друг другу перегрызут. Все равно дура, если к матери не уехала. Сыну в сырости нельзя, приступ обеспечен, нельзя ему не дома, а их, если эвакуируют, в бараке поселят каком-нибудь. Идиотка, дура!»
Ему вдруг показалось, что он нашел виновницу своего нынешнего положения. Если бы он мог надеяться на жену, то он никогда бы не повел себя так с Вохромеевым. Пересидел бы здесь спокойно, переждал... «В том-то и дело, что жена мамочку свою не бросит, будет сыном рисковать, а не бросит. Дура, дура набитая! Все напортила... Теперь Вохромеев ему не простит. Да еще и Семен – гад, провокатор! Убить его, удушить! Только бы освободить руки! Руки, руки, руки... Руки!.. Где руки?!»
Он застонал, в ужасе пытаясь вспомнить, когда в последний раз ощущал свои руки: у него не было рук, его лишили рук! Тело выгнулось, и какое-то мгновение он касался лишь пятками пола и теменем стены; потом рухнул, корчась. Протяжный жалобный звук рвался из его горла и на выходе терял звонкость, становился глухим, похожим на мычание. Каким-то чудом он услышал голос Вохромеева:
– Рис был теплый, и чай сегодня горячий.
Вспухая до невероятных размеров, растягивая, раздвигая на стыках черепные кости, в голове Аверина заворочалась какая-то важная мысль. Но не успел он осознать ее, как его рот взорвался словами. О! Аверин мог поручиться, что не сам произносит их. Он сразу оказался как бы в стороне и с удивлением наблюдал за существом, которое катается по полу, занозя страшное лицо о стружки, и кричит. кричит...
– Руки! Мои руки! – кричало существо. – У меня нет рук!
Перегорела дрожала над ним серебряными блестками. В злом перевернутом мире она походила на поставленную на попа небесную твердь. Лишь когда существо выдохлось – перестало выгибаться и затихло, негромко постанывая, – тряпка откинулась и над существом склонились четверо; двое держали свечи. Аверин, глядевший со стороны, неожиданно увидел, что они, такие разные, на самом деле выглядят на одно лицо. Но он не дал этой мысли развиться – его занимало куда более важное – есть у него руки или нет, потому что он был не только Авериным, но и этим лежащим на полу странным существом. И он сказал:
– Мне по нужде... Развяжите руки...
Он хитрил: станут развязывать – значит, руки есть.
– Давай в штаны! – заржал Семен,
Но Вохромеев разрешительно кивнул, и карлик побежал за ножом, Вернувшись, он перекатил существо на живот и разрезал веревку. В ту же секунду, когда Аверин понял, что хитрость удалась, случилось то, чего он меньше всего ожидал: существо, которым он был и не был одновременно, ощутило руки и в каком-то невероятном прыжке из лежачего положения со связанными ногами бросилось на карлика и нашло его горло.
Что-то хрустнуло под пальцами Аверина, и с этого мига он опять целиком совпал со странным существом. Семен осел на пол, а он побежал, забыв о спутанных ногах, и повалился в полный рост. На спину ему навалилось что-то тяжелое, завернуло руки за спину.
– А вот я тебя тройным морским, – сказал Вохромеев. – Семка, шприц Еврипидов давай!
Семен попытался встать на четвереньки, но схватился за горло и снова растянулся на полу.
– Еврипид, мать твою! – крикнул Вохромеев.
Еврипид унесся вскачь и тотчас вернулся.
– Диплодок Иваныч, придержи его покрепче, чтобы не дернулся, а то иглу погну, – сказал успокоившийся Вохромеев.
Аверин не почувствовал укола. Он лежал смирно и думал, как жаль, что у него снова отобрали руки. И еще: что сегодня похоже на вчера, вчера на позавчера, а завтра будет как сегодня – и так навсегда. Неожиданная разгадка чудилась во всем этом. Она ускользала, как вода из пригоршни, но, казалось, достаточно сделать одно последнее усилие, и все станет на свои места. Аверин сосредоточился на этом усилии и не заметил, как стоящая на ребре небесная твердь опрокинулась на него. Лишь ощутив ее тяжесть, он испугался и закричал, но крик получился беззвучным – потому что Аверин вместе с придавившим его небом провалился куда-то, где спрессованную тишину невозможно раздвинуть голосом.
Возвращался назад он медленно, с остановками, вспоминая и вновь забывая, кто он и почему здесь оказался. Когда же наконец пришел в себя, обнаружил, что лежит в темноте на гладкой деревянной скамье. Он сел, опустил ноги на пол и только тут удивился тому, что не связан.
Хотелось пить. Он провел сухим языком по губам – как наждаком. Доносились шорохи, выдававшие чье-то близкое присутствие, но он не стал просить воды – боялся показать, что очнулся. Лучше было остаться как можно дольше одному и обдумать свое положение.
