Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)
ВЛАДИСЛАВ ПЕТРОВ
ТАЙНА ВСЕХ
ПРОВИНЦИЛИАДА, или ЧЕЛОВЕК ИЗ ЛАРЦА
1. Псих-бандит-царевич
От Сидорова ушла жена. По-хорошему, без скандала, напоследок сварила ему на три дня макарон и сказала: «Жаль мне тебя, Сидоров. Ни рыба ты и ни мясо!» И горько заплакала.
Когда макароны были съедены, Сидоров затосковал. Питаться он привык по расписанию и обязательно диетически, от иной пищи у него заболевал живот. Нежный был Сидоров человек.
Несколько дней он продержался на вареной колбасе. Жир выковыривал, а то, что оставалось, запивал чаем. Вскоре завтраки, обеды и ужины стали ему ненавистны.
В субботу вместо обеда он прилег на диван, собираясь почитать книгу Тура Хейердала об острове Пасхи, но заснул, и приснились ему устрицы в сметане. Он ел их деревянной ложкой из большой глиняной миски, а устрицы брызгались сметаной и пищали, как трехдневные котята.
Доев устриц, Сидоров проснулся. За окном стоял тусклый ноябрьский вечер, в кишках урчало. Он вздохнул и пошел готовить яичницу. Яйца были куплены утром у хромой бабки, торговавшей возле гастронома. «Бери, милок, хорошие яички, деревенские», – засуетилась вокруг Сидорова бабка, стоило ему взглянуть на плетеную корзину, в которой рядком лежали крупные яйца. «В деревенских витаминов больше, чем в инкубаторских», – рассудил Сидоров и купил.
Масла не оказалось, он использовал жир, накануне извлеченный из колбасы. Разогрев сковородку, неловко тюкнул ножом по скорлупе, но ни белок, ни желток не полились. А выскочила, слабо звякнув о плиту, иголка – тонкая, без ушка для нитки, с черным острием. Злой шутник проделал в яйце дырочку, вытряхнул содержимое и загнал внутрь иглу. Следовало пойти и пожаловаться. Но где искать управу на деревенских бабок? К тому же Сидоров совершенно не умел стучать кулаком в присутственных местах.
Затренькал звонок. На лестнице стоял с чемоданом Купоросов, сосед с пятого этажа. По меньшей мере раз в неделю Купоросов ссорился с женой и уезжал на далекие стройки, но дальше вытрезвителя никогда не добирался.
– Завербовался я. На север, на самый крайний, – сказал Купоросов. – Пусть, стерва, одна поживет. Займи на беленькую до возвращения. Можно золотом, можно ценными бумагами, но лучше ассигнациями. Ей-бо, отдам!
Лишних денег у Сидорова не было, но он полез в пиджак, висевший на вешалке. Помнил: Купоросов – мужик крутой, в хулиганстве изобретательный. Однажды, когда Сидоров неосторожно упрекнул Купоросова в пьянстве, тот втащил к нему в квартиру автогенный аппарат и аккуратно срезал перила на балконе. Не давай ему после этого в долг!
– Ишь какая! – заинтересовался Купоросов иглой, которую Сидоров продолжал вертеть в руках. – Подари на память. Опять же, сувенир. Буду на севере, на крайнем, доху подшивать и тебя вспоминать.
«Шут с ней, с иглой!» – подумал Сидоров и вручил ее Купоросову вместе с денежной купюрой. Купоросов воткнул иглу в воротник пальто, сказал:
– Ты мой чемодан, того, постереги. А я на север, значит, поехал.
И зачем-то посмотрел купюру на свет.
Сидоров взметнул легкий, как пушинка, чемодан на антресоли и вернулся на кухню. Жир в сковороде превратился в чадящие угольки. В сердцах он опрокинул сковороду в форточку.
Другие яйца подвоха не содержали. Сидоров заглотил их сырыми. Потом посмотрел по телевизору концерт, посвященный милицейскому празднику, свернулся калачиком и заснул.
Ровно в полночь Сидорова разбудил сильный стук. Дверь прогибалась под ударами, когда он, спросонья перепутав шлепанцы, подошел к глазку. Но лампочка на лестнице перегорела еще позавчера. Сидорову стало страшно.
– Вам кого? – вскрикнул он.
– Тебя! – грубо отвечали из-за двери.
«Телеграмма? Или пьяный кто?» – подумал Сидоров, покрываясь гусиной кожей. Дверь ходила ходуном. С каждым ударом внутри у него скало и обрывалось.
– Приходите утром, – со слабой надеждой сказал он.
– Как бы не так! Отворяй, все равно сломаю!
«В милицию звонить!..» – пронеслось в голове, но тут предсмертно проскрежетал замок, дверь стремительно распахнулась и ударила Сидорова по лбу. Он на миг отключился, а когда очнулся, обнаружил себя сидящим на полу. Перед ним стояли сапоги с загнутыми кверху носками.
Крепкая рука подняла его, встряхнула и поставила на ноги. Она принадлежала бородатому детине в кольчуге и шлеме, смахивающему на статиста из оперы «Князь Игорь». На поясе у детины висела фляга в дерюжной оплетке, на перевязи болтался меч.
«Псих! Такой не пощадит и ничего ему за это не будет!» – взгрустнул Сидоров и с отчаяния, а может быть, желая подороже отдать свою жизнь, сомкнул челюсти на волосатой руке...
На этот раз он приходил в себя значительно дольше. А когда пришел, то увидел, что бандит, наколов на кончик ножа кусок колбасы, внимательно его рассматривает. Стараясь не шуметь, Сидоров перевернулся на живот и по-пластунски пополз к двери.
– Стой, поганец! – гаркнул бандит.
Сидоров вжался в пол, как при артобстреле. Позади раздались тяжелые шаги.
– Не бойся, худа не сделаю. Ко мне ползи.
Бежать смысла не было – все равно догонит, кричать тоже – пока кто услышит да отзовется... А шизик-бандит – вот он, и меч у него, похоже, не бутафорский – наверное, в музее спер.
Псих стоял, почесывая в затылке, и смотрел на Сидорова вроде без злобы, а так – с превосходством и брезгливостью.
– Сказывай, где смерть Кощееву прячешь! – сурово потребовал он.
– Ка-к-кую смерть? – полязгал зубами Сидоров.
– Не отпирайся. Смерть Кощея на конце иглы, игла в яйце, а яйцо тебе вчера Яга продала. Враз призналась злодейка, когда я ее в печь на лопате заправил.
– Нет у меня иглы, у Купоросова она.
– Ты мне голову не морочь, знать не знаю я Купоросова! У тебя игла, и больше ей быть негде!
– Правду говорю, чем хочешь поклянусь! – Сидоров бухнулся на колени.
– Недосуг мне... – с затаенной угрозой сказал псих.
Сидоров понял: если сей момент он чего-нибудь не выдумает, быть ему изрубленным в кусочки.
– Не спеши, добрый молодец, – забормотал он ни жив ни мертв. – Скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается. Не по-людски у нас как-то получается, не по обычаю. Расскажи, кто ты, откуда, а я пока баньку истоплю и на стол накрою. А там и о деле поговорим.
Добрый молодец, он же псих и бандит, приосанился.
– Зовут меня Иваном-царевичем. Ищу я невесту свою Марью – Красоту Ненаглядную. Унес ее Кощей Бессмертный за тридевять земель в полночное царство. Ты владеешь смертью Кощеевой – отдавай иглу!
– Э-э-э... Так просто я тебе иглу не отдам, – пошел ва-банк Сидоров.
– Попробуй не отдай, – сказал царевич и загремел, вытаскивая меч из ножен.
Стало совсем паршиво.
– Погоди, Иван! – возопил Сидоров. – Не губи меня! Так дела не делаются!
– Делаются, делаются... – мрачно произнес царевич, нависая на ним.
– Давай полюбовно, – хриплым голосом сказал Сидоров. – Ты у меня год в работниках послужишь, а я тебе взаимо... взаимообразно иглу в качестве платы. Без обмана!
– В работники?! Я – в работники?!.
– Не ты первый, не ты последний, – героически пролепетал Сидоров. – Иван – крестьянский сын служил, Иван купеческий...
– Так это ж чьи сыны были? А я – царский! Царевич я!
– Василий-царевич служил! – продолжил от страха находчивый Сидоров.
– Васька-то? – менее уверенно переспросил псих. – У его родителя царство в пол-лаптя будет, не более. Курам на смех.
– Какой-никакой, а тоже царевич. В общем, как хочешь; либо согласно обычаю в работники, либо смерти Кощеевой тебе не видать.
Душа Сидорова зажмурилась и бросилась в пятки.
– По обычаю оно, конечно... – вдруг, как и полагается в сказках, согласился царевич. – Ладно! Топи баньку, корми, пои меня, а там все обговорим. Да прикройся, негоже так.
Сидоров смутился: одежд на нем было – трусы да шлепанцы. Торопливо он натянул физкультурные штаны с пузырями на коленях и поспешил в ванную.
Вода шла только горячая. Под пристальным взглядом царевича Сидоров наполнил ванну.
– Хреновата банька, – заметил псих, раздеваясь и распространяя запах давно немытого тела. – Веник у тебя березовый али как?
– Уж какая есть, – виновато развел руками Сидоров. – А веники кончились. Но могу спинку рукавичкой поролоновой потереть.
По-доброму как-то вышло, почти по-семейному. Псих-царевич плескался, крутил краны, интересовался, где находится печь и кто подкладывает дрова. Короче, нес всякую дребедень, вполне извинительную, учитывая его душевное состояние. Человеком он оказался невредным, и Сидоров мылил мочалку уже без особого страха. «Ну, грубоват, воспитания должного, наверное, не получил, – размышлял он. – Ну, пунктик у него... Так у кого не бывает?..»
Отмывшись, Иван без церемоний уселся за стол. Угощение получилось небогатое: батон, минтай в томате и колбаса, зияющая дырками подобно швейцарскому сыру. Поколебавшись, Сидоров извлек из серванта бутылку армянского трехзвездочного, подарок тестя из старых запасов, и вазочку с конфетами « Тузик»
Коньяк Иван одобрил, закусил минтаем и загрустил. Пришлось Сидорову выслушать длинную историю про вероломство Кощея и не состоявшуюся женитьбу. Излагал псих складно: не знай Сидоров наверняка, что никакой он не царевич, то несомненно поверил бы. Но все равно – посочувствовал он Ивану. Переживал тот искренне, по-настоящему. Повеяло на Сидорова романтикой, захотелось ему тоже полюбить кого-нибудь, пусть до умопомрачения, пусть даже окончательно с катушек слететь, но зато воспарить, проникнуться этаким сладостным чувством. Жена тут, понятно, в расчет не шла.
– Завидую тебе, Ваня, – сказал Сидоров, когда бутылка показала дно. – Какое счастье любить! Хочешь, вместе твою Марью пойдем выручать?
– Ты лучше иглу отдай, – печально ответил Иван.
– Нельзя, – сочувственно вздохнул Сидоров. – Сам знаешь, без службы не полагается. Порядок такой... Кроме того, нет у меня иглы.
– Будет врать-то! – поморщился царевич. – Сказывай, какую службу служить, коли порядок такой.
И застал Сидорова врасплох. «Раскис, кисейная барышня... – обозвал себя Сидоров. – Что бы придумать такое? Даст Бог, выпровожу».
В ожидании задания Иван допил коньяк, заел «Тузиком». Сидоров окинул взглядом скудный стол.
– А знаешь, – сказал он, – добудь-ка мне первым делом скатерть-самобранку.
На большее фантазии не хватило.
– Скатерку? – встрепенулся царевич. – Это мы мигом. Не служба это, а службишка!
«Продешевил! – огорчился Сидоров, но одернул себя: – Вовсе рехнулся... С кем поведешься!..»
– Идти надо, Ваня, тебе, пока ночь на дворе.
– Чего мне света бояться?
– Слуги Кощеевы всюду рыщут. Не будь храбрым по-глупому, будь умным по-храброму, – замысловато выразился Сидоров.
– Твоя правда, – согласился псих-бандит-царевич. Он перепоясался, проверил с помощью выдранного из бороды волоска, не затупился ли меч. У двери обернулся. – Жди меня через три дня и три ночи.
Выйдя из подъезда, он пересек улицу напротив гастронома, поглазел на неоновых трех поросят на витрине, обогнул гастроном и одним махом перескочил через забор на его задний двор.
Обнаженная толстушка-луна бесстыдно выставилась в предрассветном небе. Мошкарой вокруг нее вились звезды. С земли с ними перемигивалась, поблескивая из ящиков, стеклянная тара. Иван миновал груду картонных коробок и подошел к бочке из-под соленых огурцов. На дне бочки тонким ноябрьским ледком застыло небесное отражение. Стояла такая тишина, что слышалось, как в соседнем квартале зажигают спички. Иван присел на край бочки и соскользнул в нее. Хрустнул лед.
Бочка, как была, так и осталась пустой. Иван как сквозь дно провалился.
2. Пендрик с задатками
Сидоров съел две таблетки элениума и забрался под одеяло. Засыпал тяжело: мерещились звуки на лестнице. А когда заснул, то увидел сон, будто выиграл в лотерею рог изобилия. До поры до времени рог исправно снабжал его всем необходимым, но потом вылез из широкого раструба Кощей со свитой, у которой зубы наружу и когти, как клещи. «Отдай иглу!» – завопил Кощей голосом тестя Егора Нилыча. Какая-то ушастая нежить подпрыгнула и впилась Сидорову скрюченными пальцами в пипку носа. В ужасе он оттолкнул ее, нежить вякнула по-кошачьи, и Сидоров проснулся.
В комнате, залитой неверным утренним светом, метался в поисках выхода соседский кот Вельзевул. Сидоров выдворил кота, оторвал в туалете задвижку и приспособил ее на входную дверь. Он так обалдел от тяжких ночных перипетий, что после ухода Ивана улегся, оставив квартиру открытой всем нашествиям.
В голове была совершеннейшая каша. Дурацкие сны и не менее дурацкая явь спеклись в единое целое, и не представлялось возможным точно определить, что было, а чего вовсе не было. Сидоров поплескался под краном, доел остатки минтая, вздохнул и приступил к работе.
Трудился он в художественном кооперативе «Теремок» надомником – резал из дерева ковши и ложки. Попал туда милостью Егора Нилыча, большого специалиста по части творчества с производственным уклоном. «Задатки у тебя, Пендрик, есть, – ободрял тесть Сидорова. – Научишься работать руками, глядишь, и голова заработает. Так что дерзай, Пендрик!» Почему Егор Нилыч называл его Пендриком – неизвестно.
Сидоров засунул филологический диплом в старые бумаги и с рвением взялся за художественный промысел. Он дерзал, но ложки из-под его резца выходили некондиционные, словно специально предназначались для желающих похудеть. Квартира погрязла в стружках. Раньше убирала жена, теперь приходилось самому. Сидоров боролся со стружками, как Лаокоон со змеями, но они все равно проникали всюду, а на мебель ложилась противная деревянная пыль.
В «Теремке» Сидорова терпели благодаря тестю. Мужик Егор Нилыч был хваткий, из тех, что рождаются руководителями. Обществу он отдавал по способностям, а получал от него, соответственно, по потребностям. Последнее так понравилось Сидорову, что подвигло его сделать предложение своей сокурснице Нюре, которая по счастливому совпадению обстоятельств оказалась дочерью Егора Нилыча. Нюра была некрасива, как пьяная драка, но зато с приданым.
Правда, с приданым вышла заминка. Когда Сидорова окольцевали, Егор Нилыч вдруг заявил, что зятю прежде, чем претендовать на чужие щедроты, следует хоть как-то себя проявить. Это был удар ниже пояса, но Сидоров собрал волю в кулак, возмущения не выказал и стал себя проявлять изо всех сил. Егор Нилыч спуску ему не давал, но и с результатами не торопил. Понимал: ходить бы Нюре до второго пришествия в девках, если бы не Сидоров. Однако иллюзий по поводу зятя не питал.
Невезучий был Сидоров человек, профессиональный, можно сказать, неудачник. Не везло ему всегда, везде и во всем. Родился он семимесячным и к тому же 29 февраля.
Отец его, автобусный контролер Филипп Сидоров, достойно отметил появление на свет наследника, утром по ошибке опохмелился клопомором и в одночасье помер. Только и сказал последнюю волю, чтобы сына нарекли Александром, сиречь защитником. Так еще не научившийся пачкать пеленки Сидоров стал полным тезкой великого полководца Македонского.
Рос Александр-защитник хилым и скучным. Коклюш сменялся краснухой, корь следовала за ветрянкой. Свинка, скарлатина, желтуха, грипп всех мастей и еще дюжина болезней со столь мудреными названиями, что здоровый человек и не выговорит, боролись одна с другой за организм юного Александра Филиппыча. В перерывах между инфекциями он падал на лестнице, касался оголенных проводов и опрокидывал на себя кипящие чайники. Шалости здесь были ни при чем – Сидоров слыл очень серьезным мальчиком, – но над ним довлели роковые, никому не подвластные обстоятельства. Стоит ли удивляться тому, что лицо Александра-защитника постоянно украшала кислая мина.
Частое пребывание на постельном режиме располагало к размышлениям и деланию разных изобретений. Одно из них – баржу, плывущую против течения за счет силы самого течения, – юный Сидоров даже пытался реализовать на практике, но ничего не вышло – во-первых, из-за отсутствия материалов для постройки баржи, во-вторых, из-за отсутствия поблизости быстротекущей реки. Когда же он написал письмо в Академию наук с просьбой прислать денег на постройку баржи где-нибудь в низовьях Терека, чтобы подняться против течения в верховья, ему пришел ответ, в котором почему-то упоминался вечный двигатель. Сидоров обиделся, написал в Академию еще одно письмо, где сравнил себя сразу с Ползуновым, Можайским и братьями Черепановыми и в знак протеста объявил о своем отказе от научно-технического творчества.
Переживания, вызванные непризнанием со стороны научной общественности, привели к тому, что он обратился к искусствам. Перепробовав поочередно рисование акварелью, лепку из пластилина и резьбу по дереву (например, он вырезал гигантскую цепь из цельного осинового ствола), Сидоров остановился на поэзии, справедливо сочтя ее наименее энергозатратным видом творческого труда. Вирши в хронологическом порядке записывались в толстую коленкоровую тетрадь. Позже тетрадь съели мыши, но один стих, сочиненный к юбилею учительницы физкультуры Людмилы Тимофеевны, чудом остался недоеденным. Вот он:
Людмила Тимофевна,
Учитель наш родной!
По школе ежедневно
Стучите вы клюкой.
(Людмила Тимофеевна была хромонога и ходила с палочкой.)
Педдеятельность ваша
Дала свои плоды:
Я, Сидоров Саша, –
Поэт чистой воды!
Пик поэтических занятий совпал с получением аттестата зрелости. Созрев, Сидоров ни минуты не сомневался, кем быть, – разумеется, поэтом. Издательство, куда он отослал пухлую рукопись, печатать ее не спешило, но Сидоров, к несчастью литконсультантов, уже был закален предыдущими неудачами и в уныние не впал. Желая быть поближе к литературе, он устроился курьером в областную газету и принялся терроризировать своими произведениями толстые журналы.
В свободное от курьерских обязанностей время Сидоров читал свои стихи редакционной машинистке Аллочке Клюквиной. Она кротко слушала, и потому нет ничего удивительного в том, что Сидоров полюбил ее всей душой. Она же его полюбить не успела, потому что вернулся из армии сосед Сидорова по дому Жорка Вольтерянц. Сидоров сдуру познакомил его с Аллочкой, и через два месяца Жорка вероломно на ней женился. Сам Сидоров не служил из-за плоскостопия.
В Литинститут Сидорова не приняли, зато с пятой попытки он пробился на филфак педагогического. Студентом он продолжал заниматься изящной словесностью День получения диплома о высшем образовании ознаменовался акростихом:
Сея разумное, доброе, вечное.
Искренним сердцем своим дорожа.
Даже пусть денежно не обеспеченный.
От холода-голода даже дрожа.
Разум ты свой сохрани неувеченным.
Осень минует, и солнцем беспечным
Вступишь ты прямо любимой в глаза.
«Солнцем беспечным» был, естественно, сам Сидоров. «Любимой» – неверная Аллочка, которую, поддерживая огонь поэтического вдохновения, он продолжал любить трепетно и нежно.
Жуткие мытарства ждали Сидорова после окончания института. Старания маменьки пошли прахом: уберечь сына от распределения не удалось, и он поехал учительствовать в сельскую глубинку.
Сеятель разумного, доброго, вечного получился из Сидорова неважный. Перед детьми он тушевался, объяснял невнятно, а когда хотел прикрикнуть, срывался на ультразвук. Дети наградили его обидной кличкой Нибениме. Самые примерные ученики, отсидев урок Александра Филиппыча, вдруг будто срывались с цепи и совершали нехорошие поступки. Дохлая мышь, привязанная за хвост к классному журналу, или корабельный гвоздь в стуле – мелочи в сравнении с тем, что пережил Сидоров.
Закатный день педагогической деятельное Александра Филиппыча начался с того, что он приятно поразился отсутствию на уроке близнецов Кряковых. А близнецы, пока он бормотал про сложносоставное предложение, разбирали пролет лестницы, ведущей на первый этаж. Завершив работу, они бросили в класс дымовую шашку, изготовленную из старой кинопленки с секретными добавками, и спрятались за дверью. Расталкивая детей, Александр Филиппин побежал спасаться, в дыму не замелил, что ступеньки исчезли, и рухнул вниз. Он опустился аккурат на металлический наконечник школьного знамени, хранившегося под лестницей. С тех пор правая ягодица Сидорова хранит немыслимую отметину.
Но нет худа без добра. Директор школы, сжалившись над ним и учениками, выправил бумажку, удостоверяющего отработку положенного по распределению срока, и в тот же вечер перебинтованный школьной фельдшерицей Сидоров отбыл восвояси.
Вернувшись к пенатам, он устроился корректором в газету «Путь труда», где угнездившийся в нем вирус невезения окончательно разгулялся. Какие только ошибки не проникали в печать по сидоровскому недогляду! Маркса он превратил в Мракса, а в фамилии городского головы Баобабова допустил совершенно уж неприличную опечатку. Когда же в газету благодаря шкодливой корректорской правке попало категоричное утверждение «Борьба социализма с коммунизмом завершится неминуемым крахом последнего», редактор очистил место корректора по собственному желанию Сидорова, что самому редактору не помогло – на следующий день бюро горкома очистило от редактора редакторский кабинет.
К этому времени Сидоров уже был женат, и Егор Нилыч, по достоинству оценив осиновую цепь, составил ему протекцию по части художественного промысла. «Главное, Пендрик, руку набить. – говорил он. – Жизнь – штука сложная. Не набьешь себе руку – она тебе набьет морду». Егор Нилыч был философ с большим жизненным опытом.
Разлад с Нюрой автоматически лишил Сидорова покровительства тестя, в «Теремке» с ним церемониться перестали. Когда он запорол очередную партию ложек, дали для исправления положения день и пригрозили выгнать взашей, если он не выдаст высококачественный продукт.
Сидоров закусил удила и прыгнул выше головы: ложки вышли на славу, хоть на выставку в Америку посылай. Вечером, смахнув последние стружки, он выстроил их вдоль стены и залюбовался. Приятно было глядеть на деяние рук своих.
Бог знает, сколько просидел он в безмятежном созерцании. Но когда часы с кукушкой, подаренные тещей в прошлом году, прокуковали одиннадцать, он, как наяву, увидел написанные огненной древнеславянской вязью слова психа-царевича: «Жди меня через три дня и три ночи». Как раз заканчивались третьи сутки после знакомства с Иваном.
Сидоров засуетился. Побежал за иглой к Купоросову, но тот, как уехал на север, больше дома не появлялся – вероятно, загремел на пятнадцать суток. Решил позвать на помощь Вольтерянца, но остановился на полпути – вспомнил про Аллочку. Собрался звонить в милицию, но одернул себя: «Куда, дурак?! А если не придет?! Ждать надо!..» И стал ждать.
Все произошло весьма буднично. Когда кукушка прокричала полночь, между дверью и косяком просунулся кончик меча-кладенца. Новенький, накануне врезанный замок крякнул, что-то в нем лопнуло, и в квартиру вступил псих-царевич Иван. Выглядел он прескверно: глаза слезились, нос распух от насморка. Спрятав меч в ножны, царевич опустился в кресло и зачихал. Пока он прочищал нос, Сидоров собрался духом.
– Ну что, исполнил службу? – спросил он, отодвигаясь подальше в опасении заразиться гриппом.
– Ясное дело! – отвечал Иван, доставая из-за пазухи линялую скатерть. – А ну, скатерка, накорми нас, напои по-царски! А-ап-чхи!..
Вмиг возникли на скатерти караваи черного хлеба, чугун со щами, другой чугун, поменьше, с гречневой кашей, жбанчик глиняный и пара чарок тонкой работы.
«Самобранка! Настоящая! – полыхнуло в мозгу Сидорова, но тут же заюлил червь сомнения. – Цирк. Кио. А вдруг, – подумалось наперекор червю, – наука уже дошла до этакого? Кибернетическое чудо! Опытный образец! Чего не бывает?!» Убежденный был Сидоров материалист. Может быть, поэтому, посмотрев на появившиеся яства, он сказал пренебрежительно:
– И это все?
– Все. Самое царское угощение. Язык откусишь!
Сидоров понюхал щи и аж закачался – божественный запах исходил из чугуна. Дальше он действовал на автопилоте – в мгновение придвинул стул, выбрал ложку собственного изготовления и, не отрываясь, выхлебал чугун до дна. Он собирался приступить к каше, когда сопение Ивана вернуло его к суровой реальности.
Иван спал, по-детски неловко свесив голову набок. Нелегко далась ему самобранка.
«Откуда у него скатерть эта? – спросил себя Сидоров. – Из кагэбэшного НИИ, что на космонавтов работает? Господи, какой же всюду бардак! Кто дал ему допуск в этот НИИ?! Вот и свихнулся человек... Неудивительно: любой свихнется от таких возможностей!»
Размышляя, Сидоров опрокинул чарку, закусил кашей и... подавился. Выходило: это он толкнул невменяемого Ивана на кражу сверхсекретного государственного имущества с несомненным оборонным значением. Да-а...
Чистосердечное признание его не прельщало. Как говаривал Егор Нилыч, неблагодарная вещь доказывать, что ты не кэмел.
– Вань, а Вань... – Сидоров осторожно тронул психа-царевича за плечо.
Иван открыт мутные от жара глаза, сказал тихо, но внятно:
– Кошей... Кощей Бессмертный здесь...
– Что ты, бог с тобой! Какой Кощей?! – почуяв неладное, зачастил Сидоров. – Помер давно Кощей, в двадцатом веке живем!
– Кощей, погань нечистая! Удавлю тебя, в прах развею! – продолжал бредить Иван.
Безумно вперив взгляд в одну точку, он поднялся, медленно, как бы сомневаясь, взялся за меч и вдруг с диким криком, от которого, как домино, посыпались приставленные к стене ложки, бросился на воображаемого противника. Сидоров забился в угол и прикрылся газетой.
Иван смерчем пронесся по комнате – походя разворотил кресло, срубил люстру, превратил в капусту ковер – и орал неистово:
– Так тебе, гадина бессмертная! Так! Вот я тебе голову снесу!
И ударил мечом по тульскому самовару, который мирно покоился на серванте.
– Вот я твои косточки потопчу! – кричал он и тут же демонстрировал единство слова и дела, танцуя канкан на ложках. Ложки с хрустом превращались в щепки.
Сидоров, каждый миг ожидая удара, дрожал под газетой мелкой дрожь. Прощаясь с жизнью, он не сразу услышал наступившую тишину. А когда выглянул, его осторожному глазу открылась картина полного разора. Иван стоял на развалинах гардероба и непонимающе смотрел по сторонам.
– Где Кощей? Где?! Ведь я же... Эх!.. – произнес он, еле держась на ногах.
– Спокойно, Ваня! – хрипло сказал Сидоров, косясь на меч-кладенец. – Приляг. Температурку измерим, аспиринчика примем.
Иван безропотно подчинился: лег на чудом уцелевшую во время побоища сидоровскую постель, позволил засунуть себе под мышку градусник. В груди у него булькало и клокотало.
Ртутный столбик зашкалило. Богатый личный опыт больного нашептывал Сидорову про двустороннее воспаление легких. Одно предположение, что Иван может умереть здесь, в его квартире, повергло Александра Филиппыча в ужас. Он всыпал в нежданного пациента пригоршню таблеток и ночь провел в нервическом ожидании.
Таблетки подействовали, псих-царевич забылся беспокойным сном. Но утром он опять стал заговариваться, искал меч, порывался бежать куда-то, хотя был слаб и с трудом садился на постели. Сидоров кружил над ним всполошенной наседкой. Когда Иван снова заснул, он сгонял в аптеку и на остатки денег накупил лекарств.
Иван стонал, комкал простыню. Сидоров никогда стойкостью духа не отличался, а тут вконец расклеился. Ему стало так тошно, что он чуть не сбежал. Остановило лишь то, что бежать, кроме маменьки, было не к кому, а ее мужа, отчима своего, Сидоров боялся не меньше, чем сумасшедшего царевича. Отчим невзлюбил Сидорова за откровенное вымогательство и обещал при случае спустить с лестницы.
Чтобы унять постыдную дрожь в коленках, Сидоров решил выпить.
– А ну-ка, скатерка, напои меня! – сказал он вещие слова. – Водки хочу завода «Кристалл» в экспортном исполнении!
Но скатерть, будто в насмешку, выдала вареную картошку в мундирах, пару луковиц и блюдечко с постным маслом. Сидоров приказал вес это убрать и повторил заклинание. Возник борщ в эмалированной кастрюле и пирожки с яйцами. Он приказал убрать и это. С третьей попытки скатерть произвела макароны по-флотски и кувшин клюквенного морса. Сидоров пригорюнился было, но вспомнил про фляжку, что висела у Ивана на поясе.
Пояс валялся на полу. Сидоров отцепил флягу, поболтал у уха, понюхал, вынув затычку – ничем не пахло, – и опасливо попробовал на язык. В голове сразу утвердилась ясность, мышцы наполнились силой, а кошмар чистосердечного признания отодвинулся за горизонт. Появилось желание стащить царевича с дивана за шиворот и вышвырнуть за дверь. Однако тут же его посетила новая идея, простая и гениальная.
Когда Иван очнулся, перед Сидоровым лежал внушительный список. Чего только в нем не было: ковер-самолет, шапка-невидимка, гусли-самогуды, молодильные яблоки, неразменный рубль, сапоги-скороходы, лампа Алладина, птичье молоко, жар-птица, золотая рыбка, Сивка-бурка, аленький цветочек, то – не знаю что, волшебная палочка и волшебный посох и тому подобное. «Только бы ноги не протянул... Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, тара-ту-тум, тарам-турум-та-та...» – воодушевленно мурлыкал Сидоров.
– Дай хлебнуть, – попросил Иван, увидев на столе флягу.
Сидоров великодушно дал. Царевич глотнул, и с ним случилась метафорфоза. Мигом исчез нездоровый румянец, появилась бодрость во взгляде. Он резво вскочил, схватил меч и сделал несколько выпадов.
– У тебя там что, самогонка? – спросил озадаченный Сидоров, с опозданием соображая, что сам алкоголя не почувствовал.
– Да нет, – отмахнулся Иван. – Вода живая.
– Мне живая вода очень нужна. – Сидоров потянул флягу к себе. – А себе ты еще наберешь...
– Никак не получится. Вдруг чудо-юдо поперек пути встанет или разбойники нападут. Чем раны залечивать? Как тебе служить тогда буду?
Довод выглядел резонно, тем более что силы у Сидорова после выздоровлений царевича вроде как поубавилось.
– Вот тебе списочек, – сказал он, уходя от спора. Здесь вес указано, что добыть требуется.
– Не царское дело в буковках копаться. Неграмотный я! – гордо ответил царевич.
Сидоров зачитал список вслух.
– Все зараз добыть невозможно, – с ходу вернул его на землю Иван. – Шапка-невидимка у царя Аникея, сапоги-скороходы у царя Евсея, неразменный рубль у царя Пантелея, то – не знаю что вообще не знаю где, за лампой к басурманам скакать надобно, золотая рыбка в море синем, а это в противоположной стороне... Не взыщи, но что-нибудь одно называй.
Аленький цветочек и птичье молоко Сидоров отбросил сразу как ненужные излишества. Сивку-бурку тоже, где его содержать, этого Сивку? То – не знаю что при ближайшем рассмотрении показалось чем-то не совсем ясным. Вот неразменный рубль... С деньгами у Сидорова всегда было туго, особенно после маменькиного замужества.
– А этот... как его... Пантелей далеко живет?
– За лесом дремучим, горами высокими, болотами непролазными. Тут, близехонько.
