Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 29 страниц)
4. Что вероятностно – то осуществимо
Дома Сидоров накапал живой воды в рюмку с коньяком и завалился на диван. Головную боль как рукой сняло. К вечеру, изрядно накапавшись, он пришел к выводу, что здорово всех провел, порадовался своей изворотливости и заснул с улыбкой на устах.
А ночью, против обыкновения далеко за полночь, пришел Иван. От него разило шашлычной. Его приключения были удивительны, а повествование о них нетрезво.
Въехав в заморские земли, он взял в толмачи некоего Троллия, существо дюже безобразное и печальное. Побывали они вместе в землях свейских и аглицких, нигде волшебной палочки не обнаружили, но прослышали, что имеется таковая в землях хранцузских. Во хранцузских землях правил могущественный король Карла, и были у него дети – прынц Фердинанд и принцесса Изольда. Жена прынца носила хрустальные туфельки, кои подарила ей тетя – добрая хвея. (Тут Сидоров, запутавшись в родственниках Карлы, на время утерял нить рассказа.) Как раз у этой тети, это Троллий прознал, имелась волшебная палочка. Нашли тетю, добрую хвею, говорит ей Иван: «Отдавай, старуха, палку волшебную, а не то хуже будет!» – «Не отдам, – говорит тетя, добрая хвея, – мне без нее нельзя». – «Раз так, – говорит Иван, – мой меч – твоя голова с плеч!» Троллий, понятное дело, все это на хранцузский переводит. Пока хвея в перевод вникала, выхватил Иван меч-кладенец да взмахнуть им не успел – коснулась его хвея волшебной палочкой, и замотал он серым крысиным хвостом. Делать нечего – пустил его Троллий в подполье, а сам бегом во дворец заступничества искать. Там, в королевских покоях, отделанных златом-серебром, встретилась ему красавица Изольда, и вмиг полюбили они друг дружку без памяти. А как полюбили, так сразу превратился Троллий в прекрасного прынца, а Изольда еще краше стала. Оказывается, Троллий был заколдован, о чем сам не ведал, и заклятье с него могла снять только любовь красавицы прынцессы. Рассказал Троллий Изольде про Иванову беду. Изольда к жене брата своего Фердинанда: так, мол, и так. Жена брата, Золушка, к тете своей, доброй хвее... В общем, возвернули Ивана из подполья в человеческий облик. Погулял он на свадьбе Троллия и Изольды и сам с трудом избежал женитьбы: уж очень хотел могущественный Карла выдать за него сестру свою Розалинду. Поклонился Иван могущественному Карле, но от великой чести отказался, отговорился, что есть, дескать, у него суженая. Закручинился Карла и, чтобы тоску развеять, закатил пир на весь мир. На пиру все прынцы да принцессы стали Ивану назваными братьями в сестрами, а добрая хвея названой тетей. Так и сказала: «Я твоя тетя», но волшебной палочки все равно не отдала. А чтобы не возвращался он с пустыми руками, подарила ему зеркальце, в коем можно будущее видеть.
Услышав про зеркальце, Сидоров встрепенулся и сказал:
– Давай сюда!
Конец рассказа царевича обеспокоил Сидорова не на шутку. На лестнице Ивану попались бойкие люди, ухватили его цепкими руками и налили в рог зелена вина. А потом плясал он с ними веселые танцы вокруг стола и кричал: «Ас-са!» «Точно! – вспомнил Сидоров. – К соседям со второго этажа грузины приехали, весь двор на уши поставили». После третьего рога Иван, глотая слезы, поведал грузинам про Красоту Ненаглядную и был приглашен после полной и окончательной победы над Кощеем провести медовый месяц в славном городе Тбилиси. В подтверждение этого он показал Сидорову бумажку с адресом.
Сидоров посуровел: в дело вплетались ненужные свидетели.
– Адресок я себе оставлю. Ты все равно читать не умеешь. И вообще, негоже на разговоры с посторонними время терять, когда Красота Ненаглядная в неволе томится. Добудь себе тоже шапку-невидимку и впредь сюда только в ней ходи, а то, не ровен час, выследят тебя слуги Кощеевы. Излови мне к следующему разу золотую рыбку. Все, ты свободен!
Сидоров на глазах обретал сходство с юным лейтенантом, развивающим командный голос. Не обходилось без писклявых нот, но уже прорастало в его речах нечто мужское, значительное, чего не слыхивала Нюра, произведшая Александра Филиппыча в сомнительный ранг соломенного вдовца. Разительная перемена происходила с Сидоровым – вот что власть делает с человеком! Пусть власть призрачная, к тому ж над полоумным, но все равно штука приятная, помогающая слепить стержень самоутверждения и крепче стоять на ногах. А призрачность – это еще как повернуть.
Но может быть, не ощущение власти стало причиной сидоровской метаморфозы, а живая вода, которую он регулярно принимал натощак. Попробуйте, если достать сумеете. Здорово помогает.
Зеркальце, что подарила Ивану тетя, добрая хвея, оказалось занятной штучкой. Лучше телевизора. Стоило назвать день и час, как оно показывало события, которые произойдут в это время. Одно жаль: изображение шло без звука, и не всегда можно было понять что к чему. В каком НИИ работает добрая хвея, Сидоров подумать не озаботился. Вообще надо сказать: он был не из тех, кто долго чему-нибудь удивляется.
Не откладывая, он ознакомился со своей будущей жизнью и остался доволен просмотром, несмотря на очевидный дефект, обнаружившийся у хвеиного подарка. Когда он пожелал узнать, что будет с ним через год, в зеркальце беззубо заулыбался младенец, которому меняли пеленки. Тогда Сидоров углубился в будущее на два года, но увидел то же дитя, но уже сидящее на горшке. Еще через четыре года ребенок пошел в школу. Дальше Сидоров смотреть не стал, не про себя ему было неинтересно.
Зато события, предшествующие появлению младенца, он изучил с большой тщательностью и сделал приятные для себя выводы. Во-первых, стало ясно, что убийство Пантелея раскрыто не будет и, следовательно, бояться милиции не нужно. Во-вторых – что этак через полгодика заживет он Рокфеллером, заимеет автомобиль, дачу с бассейном, мебель по спецзаказу, полное собрание сочинений писателя Михаила Булгакова и будет летать обедать в Париж на ковре-самолете. Рядом с ним снова появится Нюра, а чуть раньше Нюры другая женщина, с вытянутым лицом.
Возник в зеркальце и Егор Нилыч – лез чокаться хрустальным бокалом, по правую руку тестя сидел городской голова Баобабов. Часто мелькали Иван, Купоросов, супруги Вольтерянц, бывший сотоварищ по художественным промыслам Гоша Калистрати и двое незнакомых парней в косоворотках, похожих друг на друга, как две капли живой воды. Они поразили Сидорова, покатившись верхом на дельфинах. Пару раз выглянула грустная, но безвредная физиономия участкового старшего лейтенанта Затворова.
С работой тоже будто бы утряслось: в зеркальце то и дело появлялись какие-то скульптуры, – видно, опять пришлось заняться чем-то художественным. Чем именно – не удалось распознать из-за отсутствия звука. Несколько обеспокоило Сидорова обилие похоронных процессий, но хоронили все людей незнакомых. На закуску зеркальце преподнесло мультфильм: рисованный Сидоров летал на крылатой лошади, бегал по длинным коридорам с низкими потолками, ел из бочки соленья и т.д.
Верность предсказаний он тут же проверил на практике. Спросил о своих занятиях в предстоящий час и увидел себя спящим. Прилег не мешкая, но заснуть, как ни старался, не сумел. Неужто все врут зеркала? Очень не хотелось расставаться с уверенностью в грядущих успехах. Поразмыслив, Сидоров решил, что зеркальце демонстрирует вероятностное будущее, вполне осуществимое, но которого может и не быть. Посему надо жить так, чтобы его не вспугнуть. Ведь мог же он сейчас спать? Мог, даже наверняка придавил бы часок-другой, если бы не перенервничал, не перевозбудился от открывшейся блестящей перспективы. Только как не вспугнуть? Об этом следовало крепко подумать.
Золотую рыбку Сидоров заказал не с бухты-барахты. Скатерть-самобранка, шапка-невидимка и тому подобное – вещи полезные, но чересчур специализированные, а у рыбки что хочешь проси: хочешь ешь, хочешь пей, хочешь невидимым становись, а хочешь по путевке подле священной японской горы Фудзиямы отдыхай. Как затребовал Сидоров рыбку, так не стало ему житья без нее. В предчувствии исполнения всех желаний он стащил из зоомагазина аквариум – ушанка-невидимка действовала безотказно.
За проверкой влагонепроницаемости аквариума и застал его участковый Серафим Затворов, разбиравший в свое время факт купоросовской агрессии с применением автогена.
– Замечены вы, гражданин Сидоров, в нехорошем поведении. И вообще! – сказал Затворов.
– Неправда это. Наветы клеветников.
– И это наветы? – Затворов извлек из кожаной папки бумагу из вытрезвителя.
Сидоров заизлучал раскаянье.
– Подобное не повторится! – торжественно пообещал он.
– Ну а после двадцати трех ноль-ноль кого принимаете, с кем вместе соседей беспокоите? Есть сигнал, пьянствуете по ночам с подозрительными личностями.
– Марья Ипатьевна нажаловалась? – поинтересовался Сидоров.
Марья Ипатьевна, хозяйка кота Вельзевула, принадлежала к известной породе старушек наблюдательниц, что сидят в любую погоду от зари до зари на скамеечке у подъезда и фиксируют все, что творится в округе, даже то, чего не было и быть в принципе не могло.
– Не нажаловалась, а сигнализировала, – поправил Сидорова участковый. – Не стыдно дружку вашему шутки со старухой шутить?
– Какие шутки? – обмер Сидоров.
– А такие! – Затворов протянул ему заявление Марьи Ипатьевны.
«Участковому,
старшему лейтенанту милиции
Затворову Серафиму Порфирьевичу
У мужа моего Гаева П.Н. камни в почках, в связи с чем произошло радостное событие. Профком завода, откуда он с почетом уходил на пенсию, выделил ему льготную путевку в санаторий.
После того как муж мой Гаев П.Н. уехал, мне спится плохо. Сон стариковский чуток, а когда остаешься одна, тем более. Под утро 18 декабря с.г. услышала я шум на лестнице, будто кто мебель с вечера привез и теперь затаскивает к себе на этаж, или холодильник купил, или еще что. Приоткрыла дверь, а он стоит, вид у него хулиганский, одет, как артисты, которые на электрических гитарах играют, и вином дышит. На меня не глядит, будто не видит, но как начал: «Марьюшка моя ненаглядная, жить без тебя не могу, не вынесу злой разлуки с тобой. И тебе лучше не жить, чем вековать с Кощеем беззубым». Услышала я угрозу эту в ногами слаба стала. Хулиган этот недавно в наш дом повадился. Ходит по ночам к соседу нашему Сидорову А.Ф., с которым они водку пьянствуют и оргии устраивают.
Сидоров А.Ф., которого я мальчиком еще знала с самой плохой стороны, жену свою выжил и нас, соседей, ветеранов труда, от кого ничего, кроме добра, не знал, тоже выжить хочет. Разберитесь во всем, убедительная моя просьба, выселите Сидорова А.Ф. из нашего дома, а также оградите меня от пьяных угроз и мужа моего Гаева П.Н., ныне отсутствующего по причине льготной путевки, от ругания его Кощеем беззубым. Пусть зубов у него нет, но потерял он их не по собственной воле, а там, куда его посылали партия и правительство, и потому он считается победитель социалистического соревнования и ударник труда, награжденный почетными грамотами. и ему оскорбительно будет узнать про себя такое сообщение.
С уважением и ожиданием принятия неотложных и самых строгих мер
Гаева М.И., пенсионерка с трудовым стажем».
Пока Сидоров читал, участковый достал расческу и, глядя в подарок доброй хвеи, повешенный Сидоровым на дверь, поправил примятую шапкой прическу.
– Этой сигнальщице соврать, что алкашу выпить, – сказал Сидоров, в сущности повторяя мысль Чехова: «Ложь – тот же алкоголизм».
– Разберемся. Твой дружок где живет? – неожиданно перешел Затворов на «ты». – Он часом не с моего участка?
– Нет, он из другого района. Где живет, не знаю. На улице познакомились.
– Значит, не мой он... – раздумчиво протянул участковый. – Смотри, чтобы я его здесь больше не видел. И на работу устраивайся. Не то я тебя устрою канавы рыть. Сейчас оно, конечно, на это дело по-другому стали смотреть, но я человек старорежимный и меняться мне поздно. Так что имей в виду. Освобождение себя от труда – преступление!
Последней своей фразой Затворов, сам того не подозревая, дословно процитировал Льва Толстого.
На работу Сидоров устроился просто. После ухода Затворова он вышел погулять и встретил Гешу Калистрати, которого накануне видел в зеркальце.
Геша был настроен меланхолически. Он трудился директором кладбища, но меланхолия его проистекала вовсе не от частого лицезрения похорон, а наоборот – из почти полного их отсутствия на вверенном ему объекте. Кладбище было новое, покойников везли сюда неохотно – план по захоронениям катастрофически не выполнялся. Особенно жалкое существование влачила мастерская, изготовлявшая надгробия, для солидности называемая цехом. Оплата труда здесь была сдельная, в создавшихся условиях – символическая. Неделю назад заявление об уходе написали скульптор и резчик по камню, за ними сложил полномочия завцехом, чье место Калистрати и предложил Сидорову. Он прекрасно знал, что Сидоров способен провалить любое дело, но, во-первых, проваливать в цеху было совершенно нечего, а во-вторых, Геша как глубоко порядочный человек не мог бросить бывшего коллегу в беде. Уж очень жалостно рассказывал Сидоров про изгнание из кооператива и преследования со стороны участкового.
На следующее утро Калистрати заехал за Сидоровым и повез его вступать в должность. Кладбище располагалось далеко за городом возле деревни Поганьково. Оно так и называлось Поганьковским кладбищем. Здоровенные псы встретили их у ворот и проводили до конторы, украшенной табличкой «Предприятие высокой культуры обслуживания». Внутри конторы, под лестницей, на груде кирок и заступов, лежал расколотый мраморный крест с намалеванным красной краской нехорошим словом, коротким, как выстрел. Вдоль стены висел выцветший кумачовый лозунг «Труженики, боритесь с потерями! Потери – наши резервы!».
Калистрати поволок Сидорова наверх, в директорский кабинет, где показал богатейшую коллекцию фотографий похоронных обрядов чуть ли не со всего света, а потом повел вьюжной аллеей к длинному бревенчатому строению. Когда-то здесь была животноводческая ферма Поганьковского колхоза, с учреждением кладбища ее упразднили, а помещение коровника приспособили под пресловутую мастерскую, сиречь цех.
В цеху стояли стандартные обелиски из шамота и чугунные кресты разной величины. Над ними, похожие на противотанковые ежи, возвышались два железобетонных памятника-монстра времен конструктивизма, попавшие сюда после закрытия кладбища в центре города. На полу вперемешку со строительным мусором валялись гипсовые заготовки, сделанные, казалось, из грязного льда.
За перегородкой, у еле живой печки-буржуйки сидели унылые мужчины с небритыми лицами, надгробных дел мастера, как отрекомендовал их Калистрати, и играли в домино на плите из серого лабрадора. Над их головами висел покосившийся фотостенд, посвященный субботнику, оставшийся цеху в наследство от коровника. На единственной сохранившейся фотографии под едва читаемой надписью «Только так мы придем в далекое далеко» десятка полтора человек копали большую яму.
Калистрати познакомил Сидорова с подчиненными и ушел, а Сидоров счел необходимым произнести тронную речь.
– Дисциплина, дисциплина и еще раз дисциплина, – заговорил он под стук костяшек, – исполнительская, трудовая, производственная и любая иная – вот о чем мы должны помнить везде и всегда. Она одна может явиться той основой, на которой будет ликвидировано отставание от плана, допущенное на вашем... нашем участке. План должен быть выполнен и перевыполнен. Народ в лице дирекции оказал нам доверие, и мы обязаны его оправдать. В едином трудовом порыве мы должны опрокинуть прежние представления о своих возможностях, интенсифицировать производственный процесс с тем, чтобы добиться наивысшей в отрасли производительности труда. При этом необходимо отрешиться от командно-административного стиля в работе, быстрее переходить на экономические методы управления производством, смелее внедрять хозрасчет, аренду и самофинансирование...
До рокового исхода оставалось сказать две-три фразы.
От зверского избиения Сидорова спас, того не ведая, гонец от Калистрати, принесший указание срочно прибыть в контору.
Когда новый завцехом удалился, надгробных дел мастера единодушно пришли к выводу, что он либо круглый дурак, либо еще та штучка, которая далеко пойдет.
В директорском кабинете сидел заказчик, рыбак с севера, желавший увековечить память любимой бабушки. За деньгами рыбак не стоял, но хотел, чтобы над местом, где зарыты дорогие его сердцу останки, парил, распушив крылья, беломраморный ангел. В крайнем случае он соглашался на гипсового. Это желание в корне расходилось с намерениями Геши сбыть ему одного из конструктивистских монстров. Рыбак охотно выслушал лекцию по эстетике конструктивизма и влиянии разработок Гана и Родченко на эволюцию надгробий, но под конец заметил, что бабушка была человек отсталый, в искусстве неискушенный, и потому перед смертью просила установить на своей могилке именно ангела. Он, дескать, сам понимает, что это идет вразрез с веяниями времени, но нарушить бабушкину последнюю волю никак не может.
– Почему бы и нет? Сделаем! – прервал этот спор Сидоров.
Геша хотел возразить, но поморщился и безнадежно махнул рукой: делай, что хочешь. Все равно давший течь кладбищенский корабль могло спасти только чудо.
– Сделаем, – повторил Сидоров. – Но стоить вам это будет недешево. И деньги вперед!
Геша обреченно взялся за голову.
Золотую рыбку Иван принес в кожаном ведре, до краев налитым живой водой. Второй шапки-невидимки в природе не обнаружилось. Как и прежде, он шел, не таясь, но на этот раз лютая стужа разогнала по домам энтузиастов ночных прогулок, и ему не встретилось ни души. Марья Ипатьевна лежала под тремя одеялами и читала Юлиана Семенова.
Рыбке Сидоров обрадовался чрезвычайно. Выслушав подробности рыбалки и услав затем Ивана на кухню ужинать, он склонился над ведром и сказал вкрадчиво:
– В море-окиян хочешь?
– Хочу, – ответила простодушная рыбка.
– Тогда сотвори мне черную «Волгу» со спецсвязью. Или иностранную машину какую. Буду на работу с комфортом ездить.
Про спецсвязь Сидорову в голову пришло в последний момент. И на черта ему сдалась спецсвязь?!
– Выпусти меня, а потом награду проси, – сказала рыбка.
– Как же, ищи-свищи потом тебя в море-окияне. Здесь мне будешь служить. И не пререкаться! Я этого не люблю! – Сидорову показалось, что рыбка недовольно шевельнула плавниками. – Чтобы утром автомобиль у подъезда стоял, с номерами, техпаспортом, ну и остальным, что требуется. И чтобы я его водить умел!
– Не ты меня ловил, не тебе мне служить! – вильнула золотым хвостом рыбка. – Дурачина ты, простофиля!..
– Бельдюга недожаренная! Простипома фаршированная! – парировал Сидоров. – Ты попляшешь у меня на сковородке!
Он вытряхнул рыбку в припасенный аквариум, налил туда воды из крана, а содержимое ведерка аккуратно слил в банку из-под болгарских помидоров. Потом пошел на кухню и зашептал Ивану на ухо, чтобы рыбка, не дай Бог, не услышала:
– Пойди попроси у нее что-нибудь стоящее. Будто бы для себя.
– Ага? – смекнул Иван. – Что просить-то?
– Ну-у... Дачу попроси. Двухэтажную.
Иван отправился в комнату. Сидоров услышал, как он растягивает слова, почти поет:
– Смилуйся, государыня-рыбка! Мне зело захотелося нынче, чтобы ты для меня сотворила двухэтажную новую дачу.
– С корыта начинай, – сказала рыбка. – Потом избушку проси, лотом грамоту дворянскую, потом, чтобы царем сделала...
– А потом? – не выдержал на кухне Сидоров.
– Суп с котом! – отрезала строптивая рыбка. – Тебе вообще ничего не будет!
– Что ж, давай сначала корыто, – сказал Иван.
Корыто тотчас возникло. Да расписное – чистая хохлома. Но одновременно исчезла вышедшая из строя стиральная машина, используемая в коридоре под тумбочку.
– Согласно закону сохранения масс и предметов, – пояснила рыбка.
– Теперь избушку давай двухэтажную.
– Стой! – завопил Сидоров. – Она же дом наш в избушку превратит, согласно этому своему закону!
– Погодь! – распорядился Иван и пошел на кухню совещаться.
– Проси, чтобы избушка была в Поганьково, там за кладбищем местечко дачное есть, – зашептал Сидоров. – Но узнай прежде, вместо чего она появится.
– Значит, так! – сказал Иван, возвратившись в комнату. – Смилуйся, государыня-рыбка, сотвори для меня поскорее ты избушку о двух этажах, чтоб стояла она во Поганьково. Но поведай допрежь без утайки, что исчезнет согласно закону сохранению масс и предметов.
– Сауна в дачном поселке мэрии. – Рыбка перекувыркнулась через голову и сказала: – Уже исчезла. Просись теперь в столбовые дворяне.
– Я и так царевич.
– Тогда, хочешь, владыкой морским сделаю?
Иван задумался, в коей мере это будет споспешествовать победе над Кощеем, и рот раскрыл, чтобы ответить, но тут мимо него вихрем пронесся Сидоров, выхватил рыбку из воды и раздавил в кулаке. Только золотые брызги полетели.
– Совсем свихнулся?! – напустился он на Ивана. – Она же тебя провоцировала, сказки читать надо? Не хватало еще, чтобы я по твоей дурости дачу потерял, у разбитой стиральной машины остался! Катись отсюда, глаза б мои тебя не видели! Принесешь ларец, в котором два молодца одинаковых с лица! Те, что любую работу делают!
Вставал теперь Сидоров рано, в полседьмого, опрокидывал для бодрости дежурные десять капель живой воды и спешил на поганьковский автобус. В дороге успевал подремать и являлся на кладбище свежий, как огурчик.
После его тронной речи надгробных дел мастера уволились от греха подальше, и в цехе он остался один-одинешенек. Чтобы не скучать и, главное, не мерзнуть – буржуйка с трудом обогревала самое себя, – он часами просиживал у Геши и развлекался, листая каталоги надгробий, которые тот неведомыми путями выписывал из-за границы.
Геша был настоящим энтузиастом похоронного дела. В нем говорили гены – и прадеды, и дед, и отец его славились по этой части большими специалистами. В кабинете Геши на стене висела, заключенная в массивную раму, грамота с большой сургучной печатью, пожалованная одному из его предков местным губернатором в знак особого признания похоронных заслуг. Когда Геша по настоянию жены оставил семейное занятие и бросился в пучину художественных промыслов, с ним начали твориться жуткие вещи. Пропал аппетит, руки покрыла экзема, в желудке прописалась язва, а сердце постоянно тревожила тупая боль. С год он терпел, но гены взяли свое – он одновременно развелся, вернулся к покойникам и избавился от болезней. Нельзя сказать, что Геша был черств душой, – напротив, каждого усопшего он провожал в последний путь как родного, искренне сострадая горю безутешных родственников. Но запас сострадания не иссякал, его требовалось расходовать постоянно. Иначе на Гешу наваливалась бессонница – предвестница уже испытанных язвы и гипертонического криза.
В кладбищенские иерархи его вывела новая кадровая политика, связанная с переменами в руководстве ГУБО – городского управления бытового обслуживания. Попросту говоря, прежнее руководство проворовалось и было посажено в полном составе за решетку. Геша, до того бывший начальником подотдела безалкогольных поминок и свадеб в отделе гражданских ритуалов, рьяно включился в работу. Его душа ликовала – и в самых розовых снах он не мечтал о таком полигоне для апробации своих погребальных идей.
Должность директора кладбища обязывала преступать закон, и он преступал, но оставался невинен, как дикарь, слопавший миссионера, потому что очень кушать хотелось. Все прегрешения совершались Гешей исключительно ради любимого дела, без какой-либо личной выгоды. В ГУБО ходили легенды о его бессребреничестве, там не могли уяснить, как на таком месте можно работать таким образом. Одни – их было большинство – видели в Геше выдающегося жулика и копили раздражение, будучи не в состоянии разгадать его хитроумные комбинации, другие – кто знал его получше – тоже копили раздражение и называли Гешу блаженным.
Сидоров, войдя в курс кладбищенской жизни, поначалу пробовал учить его уму-разуму. Но Геша оказался безнадежен, а у Сидорова хватало и других забот.
Отправившись наутро после гибели рыбки в Поганьково, он в глубине души подозревал, что никакой дачи в действительности не существует. Сомнений было бы меньше, знай он о судьбе сауны. Она рассылалась в прах, явив морозу четыре разгоряченные фигуры. Мужчины молча прикрывались портфелями с блестящими застежками, тонконогие девицы не прикрывались и визжали. Позже местные экстрасенсы объявили место, где была сауна, геопатогенной зоной, а ее разрушение объяснили воздействием таинственного теллургического излучения из глубинного тектонического разлома.
Первый встречный указал Сидорову избу, выстроенную за ночь и разрисованную веселым хохломским узором. Скорость строительства никого не удивила. По соседству с хохломой высился особняк с бельведером, возведенный генерал-лейтенантом Коноваловым за 17 часов 45 минут. При этом стройбат, сообразно своим представлениям о законе сохранения масс и предметов, успел развеять по ветру пивной ларек.
Сауна была об одном этаже, потому и дача вышла одноэтажной. В остальном золотая рыбка не обманула, потрудилась на славу. Не дача явилась алчущим глазам Сидорова, а форменный шедевр деревянного зодчества – чистые Кижи! Расписанная снаружи дивными красками, она подсвечивала стылое небо. Крышу венчал охлупень – резной конек. Внутри, в сенях, покоился громадный кованый сундук, заполненный домашней утварью, справа от сундука был вход в жилую комнату, слева – в горницу. В красном углу висели иконы, вдоль стен стояли широкие лавки из мореного дуба. Обогревалась изба настоящей русской печью, по заслонке которой змеилось, сплетаясь в батальную сцену, чугунное литье. Сбоку от печи располагались полати, оттуда пахло овчиной. Пол был деревянный, добротный, а окна затянуты подсиненным бычьим пузырем.
Об электричестве рыбка не позаботилась. Зато на столе лежали документы, удостоверяющие, что строение и участок, на котором оно стоит, является собственностью Сидорова. Они были предъявлены председателю Поганьковского сельсовета, который долго таращился на свою подпись, подтвержденную печатью с «ятями», но, выпив с Сидоровым коньяка, сказал: «Пользуйся, раз хороший человек!»
И Сидоров стал пользоваться. Улучив минутку, он сбегал с работы, забирался на полати и предавался мечтам о временах, когда сбудутся предсказания зеркальца. Благо печка топилась сама собой, и на полатях было тепло и уютно.
Вышло так, что даже новый 1988 год он встретил на даче. Накануне, в ночь на 31 декабря, заявился Иван – принес заказанный ларец. Слово за слово – потек разговор о Красоте Ненаглядной и вообще о любви. Сидоров, истосковавшийся по женской ласке, расчувствовался, когда речь зашла о таком деликатном предмете, и попотчевал Ивана лирикой собственного изготовления.
Иван послушал немного, закручинился и упал на колени. Вскричал:
– Не надо! Не могу терпеть я эти мучения! Отдай иглу, вечным рабом твоим буду!
Убедительно вскричал, проникновенно. Будь игла у Сидорова, он, может быть, и задумался: нужен ему вечный раб или нет. А так – ответил гордо, что не на базаре они, чтобы торговаться. Сжал Иван кулаки, но сдержался-таки и спросил, опустив глаза:
– Что принести, хозяин?
– Что твоя душенька пожелает, – ответил Сидоров.
Больше всего он хотел, чтобы Иван поскорее убрался. Прежнего страха перед психом-царевичем он не испытывал, но и на рожон не рвался. Кулаки у Ивана были, что литровые банки.
На службу Сидоров приехал невыспавшимся, но с ларцом под мышкой. В цеху извлек из ларца условной фразой двух молодцов, определил им фронт работ и подался на дачу. Там влез на полюбившиеся полати и заснул. Когда проснулся, было часов десять вечера, автобусы в город уже не ходили.
Самобранку Сидоров всегда носил с собой – не хотел нарушать режим питания. Так что проблем с закуской к новогоднему столу не было: ради праздника скатерть выдала поросенка с хреном, круг твердокопченой колбасы и рогалики с маком. От себя Сидоров добавил хранящиеся в погребе две бутылки коллекционного анжуйского из подвалов герцога Ришелье, экспроприированные с помощью чудесной ушанки с выставки французских вин.
В полночь он поднял тост за свои будущие успехи, потом еще один – за то же самое и третий – опять же за себя. Анжуйское оказалось дрянь, – видать, герцога здорово надули, но Сидоров все равно наклюкался.
Ничего более примечательного в новогоднюю ночь с ним не случилось.
