Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 29 страниц)
– Чистоплюй, однако. Что ты понимаешь в порнографии! Не то что Семен – большой знаток! Верно говорю, а, Семен? – Вохромеев бросил недоеденное яблоко в туман.
– Моченое, – сказал внизу голос Диплодока Иваныча.
– Это же что, я в тебя попал, Диплодок? По голове?! – обрадовался Вохромеев.
– По голове, – ответил Диплодок Иваныч.
– Хорошо! – сказал Вохромеев.
– Хорошо! – сказал Диплодок Иваныч.
В этот момент все сооружение затряслось.
– О, Еврипид бежит! – поднял палец Вохромеев.
К удивлению Аверина, Еврипид появился не снизу, а прискакал по настилу.
– Кушать подано? – осведомился Вохромеев.
Еврипид кивнул и ускакал, сотрясая настил. Вохромеев сделал приглашающий жест Аверину и, грузно ступая, пошел следом. Метров через пятнадцать настил делал поворот под прямым углом и заканчивался невысокой аркой, с верха которой свисал большой вылинявший лоскут. Аверин шел последним; отодвинув лоскут, он оказался на асфальтированной крыше. Позади раздались тяжелые шаги, и, обгоняя его, на крышу выбежал Диплодок Иваныч.
– Забыли! – выкрикнул он, прижимая ладони к груди.
– И в самом деле, – бросил на ходу Вохромеев. – Прости, мон ами!
– Ами! – повторил Диплодок Иваныч, пристраиваясь за сторожем.
Они дошли до винтовой лестницы и спустились во внутренний дворик. Здесь пахло стружками и столярным клеем. На верстаке стоял бачок и стопка мисок. Вохромеев разложил кашу, и все молча принялись за еду. Закончив, Аверин отставил миску и прилег на пол, подложив руку под голову. «Все сошли с ума, и я сошел с ума, – думал он. – Это хорошо, что Семен ненавидит меня. Найдет лодку, чтобы я убрался. Он боится, что я займу его место подле Вохромеева. Чушь какая... Это наказание. Бог наказал меня, потому что я такой. Не за что-то, а потому, что я такой. Именно потому. Это надо запомнить. Пожар – лей воду, потоп – строй лодку. Откуда это? Кто и когда это говорил?..»
...Аверин открыл глаза. Темнело. Он с трудом сообразил, что спал. Слышен был скрип, что-то стучало, позвякивало; потом после короткой паузы все повторялось снова. Он поднялся по винтовой лестнице, пошел на звук. Из мглы проступила фигура Диплодока Иваныча, возле которой громоздились ящики. Подойдя ближе, Аверин увидел, что Диплодок Иваныч крутит лебедку. Когда снизу возникал ящик, гигант стопорил барабан, наклонялся и подхватывал ящик одной рукой, чтобы тут же перехватить в другую и установить в штабель. Аверин не стал себя обнаруживать и присел прямо на асфальт – влажный, прохладный. Совсем стемнело, когда снизу раздался голос Семена:
– Последний! Спускайся давай!
Диплодок Иваныч выудил из сгущающейся тьмы ящик, крякнул, ставя его в штабель, и сказал, направляясь мимо неподвижно сидящего Аверина:
– Последний! Спускайся давай!
Аверин кашлянул. Диплодок Иваныч остановился, медленно повел маленькой головкой по сторонам и наконец родил:
– Кто?
– Комиссар, – ответил Аверин тихо.
– Комиссар, – повторил Диплодок Иваныч.
– Лодка, – сказал Аверин, приближаясь к нему.
– Лодка. – Диплодок Иваныч взмахнул рукой, будто указывая куда-то.
– Там? – Аверин показал в ту же сторону, проверяя свою догадку.
– Там.
– Там река? Лодка?
– Река. Лодка.
– Мне туда идти?
– Идти.
– Хорошо.
Аверин, не тратя времени, пошел, почти побежал к настилу. Он немного ошибся в выборе направления и чуть не свалился с крыши, но почувствовал опасность и вовремя затормозил. В ту же секунду рядом, не заметив его, пронесся Диплодок Иваныч. Он затопал по настилу, вскрикивая:
– Лодка – каша! Лодка – каша!
«Я не расплатился с ним, – подумал Аверин. – Теперь он поднимет шум. Но все равно...»
Шаги Диплодока Иваныча стихли. Аверин, стараясь ступать беззвучно, сошел на землю. Удаляясь в направлении, указанном Диплодоком Иванычем, он слышал несущийся из тумана его голос:
– Каша – лодка! Каша – лодка!
– Чего так орешь, дурак?! – сказал Семен.
– Дурак! Каша – лодка! – продолжал волноваться Диплодок Иваныч. – Комиссар – каша – лодка!
Аверин перевалил через какой-то бугор и в кромешной тьме стал спускаться, как ему казалось, к воде. Голоса остались позади, он уже не различал их, весь сосредоточившись на этом безрассудном спуске. От напряжения дрожали колени, всякий раз, ставя ногу, он боялся, что сейчас провалится в пустоту. На каждый шаг уходили секунды, но он времени не ощущал и очень удивился бы, узнав, что прошел едва ли метров двадцать, когда услышал, как его зовет Вохромеев:
– Замполит, где ты? Ау, замполит!
Аверин остановился; он понял, что сглупил. Нечего было соваться сюда в темноте: если даже он не свалится с обрыва, то как отыскать лодку и как плыть, когда не видно ни зги? В голове пронеслось, что Диплодок Иваныч его уже продал и, значит, возвращаться нельзя. Но тут же подумал, что Диплодок Иваныч объяснить толком ничего не сумеет и можно будет оправдаться...
Аверин развернулся и стал карабкаться назад. Неожиданно быстро он уткнулся в одну из опор сторожевой вышки.
– Где же ты, замполит? Куда исчез? – продолжал звать Вохромеев.
Аверин на цыпочках поднялся вверх на несколько ступенек и, нарочно топая, спустился на землю.
– Здесь я. Задремал. Проснулся, а никого нет.
– А я кричу, горло надрываю. Пошли ужинать.
Аверин понял, что Вохромеев еще ничего не знает.
– Семен, Диплодок Иваныч! Пошли ужинать! – закричал он.
– Тише ты, – отозвался Семен совсем рядом. – Я Диплодока к Еврипиду отправил, чтобы помог ему собраться. Заберем их по дороге.
– Тогда вперед! – скомандовал Вохромеев.
– Спасибо, – прошептал Аверин, наклонясь к уху Семена.
Семен хихикнул.
– Козел вонючий, – сказал он столь же тихо. – Попробуй теперь уговори Диплодока. Все испортил...
Когда дошли до будки Еврипида, Аверин, чуть опередив Вохромеева и Семена, нырнул в слабо освещенное пропитанное запахом уксуса помещение.
– Будет каша. Молчи, – сказал он Диплодоку Иванычу, не обращая внимания на копошащегося в углу Еврипида.
– Каша – сейчас, – вымолвил Диплодок Иваныч.
– Сейчас, сейчас, – подтвердил Аверин, оглядываясь на дверь. – Только молчи.
Боясь, что Вохромеев услышит их разговор и что-то заподозрит, он выскочил во двор, но Вохромеев с Семеном уже ушли вперед. Мимо него проскакал Еврипид. Аверин поплелся следом, но вдруг подумал, что не сможет объяснить Вохромееву, почему отдаст свою порцию риса Диплодоку Иванычу. Он дождался Диплодока Иваныча у входа в дом и сказал:
– Лодка – завтра, каша – завтра. Уйду – каша – вся – твоя. Сегодня отдам кашу – Вохромеев поймет – накажет.
Но для Диплодока Иваныча это рассуждение оказалось чересчур сложным.
– Накажет, повторил он и отрезал: – Каша сейчас.
– Ладно, – сказал Аверин, с трудом удерживаясь от продолжения бесполезного разговора. – Согласен. Каша сегодня, лодка завтра. Но молчи, ничего не говори про лодку. Понял? Молчи!
– Молчи, – ответил Диплодок Иваныч.
С тем они вошли в дом. Коридор пересекала длинная нервная тень Еврипида. Из комнаты сторожа доносился высокий голое Семена:
– Как отвечать, так Семен. А как получать, так... А?
– Замполит – человек нам нужный, – заговорил Вохромеев. – и я тебе это уже достаточно объяснял. А кроме того, замполит картошку не крал. Ума не приложу, куда ты мог деть этот мешок. Не съел же ты ее сырой? А впрочем, мог и съесть, с тебя станет. В доме ее вроде нет, на борту спрятать негде... Неужто в парке зарыл где-то? Ведь зальет все к едрене фене, а водолазы у нас штатным расписанием не предусмотрены, разве что тебя с камнем на шее отправить на дно. Лучше признайся, по-доброму прошу.
– Не брал я вашей картошки, – взвизгнул карлик. – У замполита под кроватью поищите!
Как-то само собой получилось, что Аверин затаился и стал слушать. Невероятно, но Диплодок Иваныч тоже замер, прижавшись к стене; Аверин слышал его осторожное дыхание.
– Ты на замполита баллон не кати, – сказал Вохромеев. – Не нужна ему наша картошка. Ему бы смыться отсюда...
– И пусть смывается.
– Да ведь я его не держу. Ворота открыты.
– А кто присматривать за ним просил?
– Так я тебя и за картошкой присматривать просил. И как это ты вторым человеком быть собираешься?
– Теперь не собираюсь. Теперь замполит второй. – Семен как будто всхлипнул.
– Ну и пускай замполит. А первым, может, тебя поставлю. Ты, Симеон, по батюшке, часом, не Бекбулатович?
– Подкидыш я, – сказал Семен. – Как папу звали, не знаю...
– Племяш ты мой бедненький! – Теперь звук, похожий на всхлип издал Вохромеев. – Вдвойне бедненький, потому как не Бекбулатович. Но картошечку общественную ты все-таки верни. Иначе не станешь ни первым, ни вторым, ни даже третьим. Я просто тебя с собой не возьму.
Последовала пауза, нарушаемая лишь стуком мисок.
– А вот что я думаю, – сказал наконец Семен неожиданно веселым голосом. – Потоп – это я понимаю. И что все утопнут – тоже ясно. Но есть же еще корабли, авианосцы там всякие, танкеры, траулеры, лодки.
Вохромеев шумно зевнул.
– Вытащи-ка бачок из-под стола, – попросил он. – А что до кораблей, то мысль эта неумная и вредная. И я бы попросил, настоятельно попросил бы тебя, закадычный мой, навсегда ее позабыть. Ибо если помнить что-то всегда, то оно рано или поздно перед тобой возникнет, а если забыть, как следует, то вряд ли... Слышишь, замполит? – И поскольку оторопевший Аверин не проронил ни слова, добавил: – Ну чего ты там, заснул в темноте, что ли? Иди кашу получать. Диплодок Иваныч, Еврипид!
– Каша! – проревел Диплодок Иваныч, уставший от затянувшегося ожидания.
Аверин вошел в комнату, согнувшись пополам и держась за живот.
– Мою пайку Диплодоку Иванычу... – сказал он, выдавливая из себя слова, как пасту из засохшего тюбика.
Желудочные колики были хорошим поводом без лишних расспросов уступить кашу Диплодоку Иванычу, но теперь, когда Вохромеев застукал его за подслушиванием, гримаса боли выглядела вдвойне фальшивой. Аверин понимал это, но, не зная, как поступить, продолжал гнуть свою заведомо проигрышную линию – склонил голову чуть ли не к коленям и застонал.
– Язва у меня... обострение, наверное. Тяжелое поносил, и вот! – сказал он, садясь на краешек табуретки и утыкая голову в ладони.
– Ясное дело. – Вохромеев усмехнулся и потерял к нему интерес. – Диплодок Иваныч, будьте добры, примите мисочку. Кстати, Семен, ты миски вымыл?
– Вымыл, – пропищал карлик.
– Молодец! – Вохромеев хлопнул его по плечу. – А теперь топай за картошкой!
– Я не...
– И я не... Тебе доверено, ты и виноват. Вперед, милай! Кто ищет, тот всегда найдет!
– Не пойду.
– Диплодок Иваныч, обеспечьте отбытие Симеона Не-бекбулатовича!
Семен выбежал в коридор, не дожидаясь, пока Диплодок Иваныч осмыслит приказ.
Аверин, продолжавший держаться за живот, искоса взглянул на Вохромеева и увидел его неожиданно близко. Присев на корточки, сторож пытался заглянуть ему в лицо. Аверин прикрыл глаза. Лампа светила сторожу в затылок, но Аверин, хотя лишь мгновение видел нечеткое серое пятно со светлыми точками глаз и темным провалом рта, понял, что Вохромеев улыбается. «Ну и пускай, – подумал он. – Даже хорошо: пускай радуется, что поймал меня за подслушиванием, и делает выводы. Главное, чтобы о лодке не узнал. Ну да: я потому и схватился за живот, что меня поймали, – чтобы скрыть смущение. Я – как бабочка в коконе...»
Сначала пришло сравнение, а потом уже Аверин стал осознавать его смысл. Чем больше он примерял его к себе, тем оно казалось ему точнее и глубже. Извне в его кокон не доносилось ни звука, если не считать гулкого топота Еврипида, ускакавшего со своей порцией в глубь коридора, и чавканья Диплодока Иваныча. Вскоре умолк и Диплодок Иваныч, только какой-то новый звук, далекий, ноющий, вызывающий ассоциацию с зубной болью, доходил до Аверина. Так продолжалось довольно долго. Аверин вообразил, что его оставили одного, но глаза долго не открывал – боялся вновь натолкнуться на взгляд Вохромеева. Наконец он чуть-чуть разлепил веки и увидел плохо освещенный кусок пола с продолговатой, узкой, как сабельное лезвие, тенью. Все вокруг замерло, застыло – даже воздух. Аверин расслабил мышцы, обмяк и огляделся – насколько можно было, не изменяя Положения шеи. Сомнения исчезли – он был один. Он выпрямился, потер виски. На столе стояла нетронутая миска с кашей. В колеблющемся свете показалось, что длинные рисинки шевелятся. Он протянул руку, чтобы отодвинуть миску подальше от себя, но подумал, что ни сегодня, ни, возможно, завтра есть не придется, и замер в нелепой позе с вытянутой рукой, не решаясь ни оттолкнуть миску, ни придвинуть к себе.
– Перемена блюд для Диплодока Иваныча! – заорал ему в самое ухо Вохромеев.
Аверин подпрыгнул, как ужаленный, ощущая, что сердце обрывается и не хватает воздуха. Теряя под собой опору, валясь на пол, он успел зафиксировать удивительно схожие в этот миг физиономии Вохромеева и Диплодока Иваныча, никуда не уходивших, а вставших – всего-то навсего – позади него.
– У меня был обморок? – спросил Аверин спустя мгновение; ему показалось, что он терял сознание.
– Язву хорошо капустным соком лечить, – сказал Вохромеев. – Или картофельным – не помню... А вы, Диплодок Иваныч, кушайте порцию замполита, не стесняйтесь. Он же вам ее завещал, прежде чем помирать начать.
Над головой Аверина мелькнула быстрая тень и раздалось знакомое чавканье. Аверин привстал, опираясь локтями на пол; перед глазами все плыло.
– Я бы прилег, – сказал он тихо.
– Чего? – переспросил Вохромеев.
Аверин промолчал и поднялся, держась за стол. Дурнота проходила, он чувствовал себя уже вполне сносно, но чем лучше ему становилось, тем больше он старался продемонстрировать Вохромееву свою слабость. Сторож, впрочем, не обращал на него внимания. Он не спеша наполнил еще одну миску и стал есть, задумчиво кладя в рот аккуратные горсточки. Диплодок Иваныч играл в этой немой сцене роль изваяния: вычистив миску, он застыл с нею на вытянутых руках. В тишине снова стал слышен далекий звук, похожий на непрерывный стон.
– Рис был холодный, зато чай теплый, – сказал Вохромеев, берясь за термос. – Еврипид! – крикнул он в коридор.
Еврипид впрыгнул в комнату, будто только и ждал этого, взял кружку и собрался удалиться, но Вохромеев его задержал.
– Все закончил? – спросил он строго.
Еврипид затряс помпончиком.
– Помидоры, что остались совсем зеленые, в ящики уложи. Дозреют. Пришлю Диплодока Иваныча завтра, перенесете их. И баллоны с газом неиспользованные. Плитку тоже. Доски посмотри, какие там есть поцелее, тоже прихвати, пригодятся. Ну и вообще... Понял?
Еврипид снова энергично закивал.
– И смотри, чтобы никто, никакие враги!.. – внезапно возвысил голос Вохромеев. – Никакие гераклы, фемистоклы и агамемноны, никакие вредители и прочие периклы! Чтобы мышь не проскользнула, мать твою клитемнестра! Ух!..
Вохромеев тряхнул плечами, и это движение словно передалось Еврипиду – тот затрясся мелко, дробно, всем телом, на губах его выступила пена.
– Ай, беда! – засуетился Вохромеев. – Ай, несчастье какое! Смотри, замполит, видишь, как оно бывает, если не понарошку?! Будешь еще дурака валять?!
– Не буду, – ответил Аверин спокойно, будто разделяя себя и свое неестественное поведение.
Еврипид стоял, выгибаемый судорогой, раскорячившись, чуть приподняв руки, ставшие похожими на нездоровые корявые ветки. Еще мгновение – и он упал бы спиной на стол, но Вохромеев был начеку. Он обхватил Еврипида за пояс, удерживая его в шатком равновесии, и закричал:
– Диплодок Иваныч, Диплодок Иваныч!
– Иваныч! – ответил Диплодок Иваныч, ничего не делая, чтобы помочь.
– Возьми его! – Вохромеев толкнул Еврипида в объятия Диплодока Иваныча и вышел из комнаты.
Диплодок Иваныч перекинул через плечо рвущееся из невидимых пут тело и удалился следом за ним.
Аверин перевел дух. Он присел и сразу встал, заметив сваленный за вешалкой тюфяк, на котором спал прошлой ночью. Осторожно потянул тюфяк за угол; изнутри выпали свернутые в комок пальто и простыня. Он оттащил тюфяк насколько можно было от двери и лег, не раздевшись и даже не сняв ботинки. Перед глазами замаячила стойка вешалки и пустой угол за ней. Вчера там стоял какой-то куль или мешок. Точно: мешок – наверняка тот самый, с картошкой, из-за которого пострадал Семен. Это ни о чем не говорило, но Аверин вдруг догадался, кто спрятал мешок.
Он взял лампу со стола и заглянул под кровать. Мешок был там. Аверин остался сидеть на корточках, лихорадочно соображая, какую пользу можно извлечь из этого открытия. До него снова долетел далекий звук. Помедлив, он выглянул в коридор и, не заметив ничего неожиданного, направился к холлу. Звук шел из тамбура между дверями. Аверин остановился посередине холла, постоял и повернул назад.
– Плевать... – прошептал он. – Всего ничего до утра дотерпеть. Плевать!
И похолодел – звук последовал за ним. Дойдя до комнаты, он резко обернулся – на него, едва угадываемый в темноте, шел Семен. Когда карлик поравнялся с ним, Аверин увидел, что он изо всех сил дует в пластмассовую дудку – некое подобие флейты. Завороженный извлекаемым звуком, Семен, казалось, не замечал Аверина, и сам Аверин, словно зачарованный, оцепенел и только смотрел, как он, миновав решетчатую дверь, растворяется в темноте. Дудка вдруг умолкла. Аверин встрепенулся и, забыв про боль в пояснице и натертые ноги, настиг Семена, схватил его за ворот и потащил в комнату Вохромеева. Карлик не сопротивлялся, а лишь как-то странно взмахивал руками и что-то лопотал.
– Смотри! – Аверин откинул свесившееся с кровати одеяло.
Семен опустился на четвереньки, ощупал мешок, по-собачьи поскреб ногами по полу и одним прыжком принял вертикальное положение.
– Оп-ля! – выкрикнул он; лицо его вновь обрело привычное нагловатое выражение. – Козел вонючий! Думаешь, я не знал?!
– Что же ты не сказал, если знал?
Семен улыбнулся.
– Так ты, козел вонючий, выходит, еще и дурак. А что если я тебя продам, а?
– За что?.. Почему?.. – Аверин и нс заметил, как они поменялись ролями.
– Да ни за что! – Семен запустил руку в бачок с кашей и проговорил уже с набитым ртом: – Завтра, смотри, голову на месте держи. Главное, не суетись. Когда придем на объект, выберешь момент и подойдешь к Диплодоку. Если сорвется, про меня молчи. Ничего не докажешь, а толченое стекло в кашу рано или поздно получишь. Понял?
Аверин неопределенно кивнул. Семен, действуя правой ладошкой, как лопаточкой, забросил в рот очередную горсть каши и прижал левую ладошку к губам, чтобы не просыпать ни рисинки. Проглотив, он повторил:
– Ну, понял?
– Понял, – прошептал Аверин. – Почему ты на мешок указать боишься, а кашу, которой он тебя лишил, ешь спокойно?
– Молчи! – Семен задвинул бачок под стол, но тут же выдвинул обратно и молниеносным движением набил рот.
– Я понимаю, что дело не в каше и не в картошке...
– Молчи! – повторил Семен. – Молчи, замполит! Тем более, если понимаешь. Лучше молись, уповая на завтрашний день. – Семен снова задвинул бачок под стол, перескочил через тюфяк и пропел, страшно фальшивя: – Надежда – наш компас земной...
Он вышел за дверь, и тотчас оттуда донесся стон пластмассовой флейты.
– Плевать... – сказал Аверин. – Мне плевать...
Он снял ботинки и лег, накрывшись пальто. В ушах по-прежнему стоял заунывный звук, уходящий, но не исчезающий окончательно, и Аверин не понимал, чудится он ему или слышится на самом деле. Он пытался и не мог вспомнить, что заставило его задать Семену глупый, казалось бы, вопрос, но и не такой уж, выходит, глупый, если судить по реакции Семена.
– Дело, конечно, не в каше и не в картошке... – попробовал он начать с того места, где его прервал карлик, но мысли путались, и ниточка обрывалась. – Плевать... Ночь продержаться... Не в каше и не в картошке... Надежда наш компас земной... Вот и устроилось все с Надеждой, вот и устроилось... Забыл я про Надежду, и – нет Надежды... И стал я свободен, свободен, свободен... За этим и ехал. За что боролся, на то и напоролся...
Послышались шаги. Аверин замолчал, хотя не сознавал до этого, что произносит какие-то слова. В комнату вошел Вохромеев. Аверин закрыл глаза и сделал вид, что спит. Сторож постоял над ним, потом вздохнул и перешагнул через тюфяк. Слышно было, как он раздевается. Аверин напряженно ждал, когда погаснет лампа, но тянулись минуты, а свет продолжал горсть – будто Вохромеев специально не спешил, чтобы уличить его в притворстве. Положение Аверина становилось невыносимым: он переставал чувствовать руки и ноги, и в то же время ощущал все свое тело сразу, как один громадный камень. Казалось, что если сейчас, вот сейчас не пошевелиться, то остановится и закаменеет сердце. Он уже был готов сдаться, но за миг до этого свет погас и заскрипела кровать, принимая грузное тело сторожа.
Аверин расслабился, приоткрыл глаза – вокруг была темень.
– А я все ждал, что ты помолиться придешь, – сказал Вохромеев. – Негоже засыпать без молитвы-то. Еврипидушко наш болезный и тот нашел в себе силы, потому и спит сейчас с чистой совестью...
Аверин молчал, продолжая бессмысленное притворство.
– Нет, ты, конечно, можешь возразить: чего ж бить поклоны, коли Бога нет, – продолжал Вохромеев. – И если встать на твою точку зрения в вопросе наличия-отсутствия Бога, то спорить с тобой трудно, почти невозможно. Однако я попробую... При этом прошу помнить, что твоя точка зрения признается временно, ибо по данному предмету я имею мнение четкое и окончательное, кое невозможно подвергнуть ревизии, поскольку оно опирается на первоисточник. Но – к делу! Итак, Бога нет. Что это означает? Это означает кранты роду человеческому, потому как люди – не все, понятно, а так называемые лучшие умы, носители культуры, так сказать, – страдали всегда не от отсутствия жратвы, денег, света, свободы, не от боли и насекомых, а от мысли, что Бога, быть может, и нет вовсе. И эта мысль в конечном счете приводила их к страху, от которого не загородиться никакой надеждой, что Бог, быть может, все-таки есть. А страх убивает, поверь моему богатому опыту: ничто так верно, так точно, так, я бы оказал, качественно не убивает, как убивает страх. Стоит человеку увериться в несуществовании Бога, так все – готов человечишка. Но таких, кто доходит до конца, – немного. Большинство спасает инстинкт самосохранения: скинув в прах одно божество, они спешат затащить на пьедестал другое. Заметь, я не говорю: Бог. Я говорю: божество. Увы, я вынужден сделать эту оговорку. Людям свойственно подменять истину суррогатом, так удобнее жить. Попробуй, однако, указать им на это, попробуй ткнуть носом в их собственное дерьмо. Им это не понравится, так не понравится, что тебя же и растопчут. Чего на зеркало не попенять, коли рожа крива. Люди этого своего лицемерия не сознают, подлости своей не видят, ибо внутрь себя заглянуть не умеют. А подлость человеческая в природе человеческой, и уничтожить подлость можно лишь... Как? Как, ответь мне, разрушить часть, не тронув целого? Невозможно!.. Но возвратимся к тому, с чего начался наш разговор: стоит ли бить поклоны, если Бога не существует? Отвечаю с полной ответственностью: стоит, еще как стоит – и вдвойне стоит, если не веришь! Ибо поклоны мы бьем, если вдуматься, не Богу, а себе. И все людишки, верующие и неверующие, расшибают лбы исключительно ради себя единственных. Отличие наше от них в том, что они врут себе и другим, подличают, подлости своей не ощущая, а мы эту их подлость ощутили и вместе с ними врать, лицемерить и подличать не хотим. И потому молимся мы искренне – искреннее не бывает. Вот и суди, есть у нас Бог или нет.
– Кто это мы? – не выдержал Аверин.
– Мы – это я. Помнишь, я с тобой Идеей обещал поделиться? Помнишь?
– Помню.
– Так вот, считай, что поделился. Но только – почти. Будет желание, поделюсь на всю катушку. Впрочем, тебе по должности и самому соображать положено, на то и назначен замполитом, чтобы делать выводы, разумеется, в пределах генеральной линии. Я, пожалуй, тебе подскажу кое-что, чтобы ты, как слепой щенок в поисках титьки суке под хвост не тыкался. Запомни: Бог есть! Только это ничего не значит. Бог-то есть, но ему никакого дела нет до происходящего во вселенной и ее окрестностях. Он занят собой и еще раз собой. Между прочим, так называемые лучшие умы шарахаются от этого простого вывода, как черт от ладана, им легче признать несуществование Бога.
– Так черт от ладана все-таки шарахается?
– Эх, замполит! У нас такой доверительный разговор, а ты хочешь поймать меня на слове. Нечестно. И я мог бы не отвечать, но я отвечу. Черта нет и не было никогда. Достаточно того, что есть Бог... Однако мы заболтались. Мне спать пора, а тебе думать. Ты ведь еще часик-другой промучишься, прежде чем найдешь простые решения. Правда, когда проснешься утром, то выяснишь, что ни до чего ты не додумался и ничего по-прежнему не понимаешь. Но не сразу все, замполит, не все сразу...
И Вохромеев задышал ровно, с присвистом. Аверин долго не верил его ровному дыханию и ждал продолжения разговора; потом он постепенно забыл о Вохромееве, но еще полночи ворочался с боку на бок не в силах заснуть. Наутро с отвращением сознавая, что Вохромеев оказался прав, он не смог вспомнить ничего из того, о чем думал ночью. Да еще мешала, не шла из памяти приснившаяся Надежда – необычная, какая-то загадочная. Но что это был за сон, о чем – Аверин тоже забыл.
Он встал раньше Вохромеева, быстро умылся и, вернувшись в комнату, надел пальто.
– Замерз? – спросил открывший глаза Вохромеев. – Правильно: коли замерз, погрейся. Хотя зря тереть пальто жалко – французское все-таки, драповое...
– Наше, какое там французское...
– Воротник бы еще лисий – так вылитое было бы французское...
Аверин почувствовал прилив раздражения, но заставил себя промолчать – побоялся сорваться.
– Французское, французское... – пробубнил Вохромеев, поднимаясь с постели. – Пойду нашу команду будить. Завтрака сегодня, между прочим, не предвидится. Еврипид Моисеич со вчерашнего не оклемался, а других кашеваров у нас... Аут Еврипид, аут нихил. Никому доверить ничего не могу. Воруют! Представляешь? Воруют, черт их дери! У себя самих воруют! Сырую крупу жрут, она у них в животах пухнет, и пердят, прости Господи! Ох и пердят!.. – Вохромеев прервался, быстро натянул брюки и, прежде чем затянуть ремень, зачем-то несколько раз пересчитал на нем дырочки. – Так о чем бишь я?.. Да! Я тебя, замполит, назначаю главным. Пойдешь с Семеном и Диплодоком Иванычем в теплицу, снимете помидоры, что Еврипид не собрал, и разложите по ящикам. Плитку и один баллон неиспользованный пришлешь с Диплодоком на объект. Сам буду кашу варить. И гляди, чтобы они там помидоры на халяву не очень жрали. Головой ответишь!
– Головой? – переспросил Аверин.
– Головой, головой... Шутю я, – усмехнулся Вохромеев и вышел.
– Плевать! – неслышно, одними губами сказал ему вслед Аверин. – Немного осталось.
Сказал – и поразился тому, что почти не думает о предстоящем побеге. Надо было что-то делать, как-то готовиться. Ну да: он надел пальто – не оставлять же. И надо поесть. Точно: он голоден, он так мало ел в последние дни...
Бачок тускло отсвечивал под столом ребристым боком. Аверин с усилием оторвал прилипшую крышку; половника внутри не оказалось. Он бросил молниеносный взгляд на дверь и запустил в бачок руку; пальцы ткнулись в скользкое дно, завозились, соскребая рис со стенок, – они словно принадлежали не ему. И в это время раздались шаги в коридоре. Как завороженный, Аверин застыл, не вынимая руку из бачка.
Вошел Диплодок Иваныч.
– Каша, – сказал он и лучезарно улыбнулся. – Каша – лодка.
– Это я съем сам. Я тебе ужин отдал.
– Отдал, – подтвердил Диплодок Иваныч. – Каша – лодка.
– Я не могу совсем не есть.
– Есть.
– Лодка – сегодня?
– Каша – лодка.
Аверин извлек из бачка склизкие зерна, протянул их Диплодоку Иванычу на ладони.
– На, ешь! На, скотина, ешь, ешь! – Он вдруг вспомнил, как вчера шевелились рисинки в миске, и едва сдержал рвотный спазм.
Диплодок Иваныч наклонился, будто изучая угощение, и одним махом, как большая собака, слизнул рис.
– Еще каши, – сказал он, осмыслив происшедшее.
Аверин протянул ему бачок.
– Сам скреби. Понял?
– Понял, – ответил Диплодок Иваныч и заозирался, не прикасаясь к бачку.
– А-а, боишься? Не бойся. Если что, скажешь, я разрешил. Я замполит, второй здесь после Вохромеева. Жри, не бойся! Жри, не бойся! Жри, ну!
Диплодок Иваныч не выдержал искушения. Продолжая оглядываться, он прижал бачок к груди и принялся по одной добывать из него рисинки. Аверину все казалось, что они живые. Чтобы не смотреть, он отвернулся к двери и – скорее почувствовал, чем увидел какое-то движение.
– Семен? – спросил он неуверенно.
Никто не показался и не ответил, но Аверин, пока ждал ответа, уверился, что в коридоре кто-то стоит. Он, крадучись, подошел к двери, послушал и все-таки заставил себя выглянуть: там, куда доставал свет, никого не было. За спиной Аверина самозабвенно щелкал челюстями Диплодок Иваныч, словно не ел вареный рис, а грыз орехи.
– Хватит, – сказал Аверин, оборачиваясь. – Пошли. Лодка – сегодня.
– Каша, – осклабился Диплодок Иваныч, что, вероятно, означало: пока он не выловит все до последнего зернышка, то никуда не пойдет.
В ту же секунду затопали на лестнице, лязгнула решетчатая дверь, и в комнату вбежал Семен, увидел бачок в руках Диплодока Иваныча и заныл:
– Значит, знаете, что каши не будет, и Семену, наверное, ничего не оставили? Вечером не кормят, утром не кормят, а как работать – так Семен! Что я, лошадь двужильная?
– Пони. Карлик – пони, – сказал Диплодок Иваныч с непроницаемым лицом.
– Нет, я человек, я гордое имя ношу!.. Забастовка! Я объявляю забастовку! Так и ему доложите!
– Сам доложишь, – сказал Аверин, не сводя изумленных глаз с Диплодока Иваныча.
– Так чтобы доложить, надо на объект идти. А я никуда не пойду! Забастовка!
– Зачем на объект? Он же здесь, наверх пошел, – сказал Аверин, вслед за Семеном не называя Вохромеева.
– Пошел да ушел.
«Это Вохромеев был, когда я с Диплодоком Иванычем препирался из-за каши, – подумал Аверин. – Слышал все... Господи, мы же о лодке говорили!..» Он схватил Семена за ворот, выволок в коридор и закричал, не слыша своего крика, – так, что затрясся дом и Диплодок Иваныч, оторвавшись от бачка, испуганно втянул голову в плечи.
– Сейчас же сделай так, чтобы он отвел меня к лодке! – кричал Аверин и тряс Семена. – Или я убью тебя, или я убью тебя!..
– Хорошо... нормально все... секундочку... – залепетал карлик и, набравшись сил, взвизгнул: – Вохромеев идет!
В комнате зазвенело, упало что-то тяжелое, и не успел звук падения затихнуть, как Диплодок Иваныч вырос рядом с ними.
– Вохромеев идет! – повторил он восхищенно.
– Идет, идет... – процедил Семен, – идет наш ненаглядный. А мы за ним пойдем...
