Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц)
Мимо плыл оторвавшийся от стены галстук с пламенеющей на серебряной поверхности формулой – совсем не той, что помнил Аверин. Стало ясно: вот истинная формула, – но блики не давали толком разглядеть ее. Аверин из последних сил потянулся за галстуком, но продвинулся всего на несколько сантиметров; повторил попытку еще, еще, еще раз.
Воздух вокруг стремительно густел. Силы оставили Аверина, когда пальцы почти коснулись галстука. Он замер с вытянутыми руками, ни на что уже не надеясь, – сзади наползала тень. Он успел подумать, что тени быть не должно – ведь свет бьет навстречу рыбе, – и отчаянно рванулся, взламывая затвердевший хрусталь. Он схватил галстук, но прежде, чем прочитал надпись, галстук выскользнул из рук и обернулся вокруг его шеи.
И – все исчезло; остался только галстук, обвивающий шею. Аверин не сопротивлялся – лишь беззвучно кричал и плакал, жался себя. Потом свет померк. Но Аверин не умер. Он замахал руками и понял, что лежит на постели. В комнате было совершенно темно. Он сел, свесив ноги на пол. В поисках следов от петли потрогал горло; нащупал бьющуюся жилку, машинально стал считать удары пульса.
Кошмар понемногу удалялся. Но на освобождающееся место хлынули, как из прохудившегося мешка, обрывки событий прошедшего дня, будто закрутилась кинопленка, разрезанная на куски и склеенная, как придется. Аверин сидел с закрытыми глазами, уперев локти в колени и прижав ладони к ушам, – до тех пор пока перед ним в темноте не закачался галстук. Он выбросил руку вперед, но схватил воздух; галстук продолжал качаться, как маятник, проходил сквозь руку и возвращался обратно.
Аверин заставил себя встать; сделал четыре шага, пока не уперся в стену, развернулся, пошел назад и, дойдя до кровати, замер. Простоял несколько секунд, как бы прислушиваясь, потом выхватил из-под подушки галстук, бросил его себе под ноги и стал топтать с какой-то животной яростью; при этом он видел себя со стороны, точно как во сне, и сознавал невероятность того, что делает.
Он быстро утомился, но еще немало времени провел на ногах – метался по комнате и колотил по мягкой обивке двери, уверенный, что по другую ее сторону кто-то стоит. Но тот, кто был в коридоре, так и не дал о себе знать. Аверин прилег, но смутное ощущение необходимости что-то сделать не оставляло его – казалось, стоит найти хотя бы один верный шаг, и все придет в норму. Даже забывшись дремотой, он не прекратил своих мучительных поисков, впрочем, пришедшее к нему, но незапомнившееся новое сновидение было короче мгновения.
– Подъем – штанишки одеём! – заверещал карлик, тряся будильником и направляя Аверину в лицо свет фонаря.
Аверин, преодолевая слабость, сел.
– Одеём штанишки-то? – сказал Семен уже спокойно; через плечо у него были перекинуты брюки и пиджак Аверина.
Аверин кивнул. Он был заторможен, будто его в самом деле окружал вязкий жидкий хрусталь.
Семен терпеливо дождался, пока он наденет брюки, потом, брезгливо морщась, вынул из кармана курточки и бросил ему носки. Аверин опять сел и, прежде чем натянуть их, долго разглядывал потертое на ступнях.
– На одевание, умывание, оправку полчаса, – напомнил Семен. – Чего молчишь-то? Вчера был такой разговорчивый...
Не отвечая, Аверин поднял с пола рубашку и, чтобы заправить ее, снова расстегнул брюки. Вдел руки в рукава, покончил со всеми пуговицами, надел пиджак.
– Галстук не забудь, – сказал Семен.
Аверин замер на месте. Карлик дробно рассмеялся, перевел пятно света с лица Аверина на скомканный на полу галстук и ловко поддел его ногой. Галстук, разворачиваясь, подлетел вверх, шлепнулся на грудь Аверину и повис, зацепившись за лацкан пиджака.
– Вратарь – экстра... – проговорил Семен, отступая к двери.
Чутье не подвело карлика. Он успел выскочить в коридор и погасил фонарик прежде, чем Аверин, издав ни на что не похожий горловой звук, прыгнул в его сторону.
– Ну, чистый барс! – сказал Семен.
Аверин, ослепленный темнотой, бросится на голос, проскочил открытую дверь и ударится всем телом о стену.
– Нет, не барс! – словно подумав, продолжил Семен разочарованно. – Не барс, а козел. Да, козел!
Аверин снова прыгнул. На этот раз он налетел на какой-то угол и упал, но, падая, поймал-таки мерзкого карлика за руку, с грохотом повалит и вцепился ему в горло.
Неестественно гладкое горло запружинило под пальцами. Семен не сопротивлялся, вообще не двигался. Еще ничего не понимая, Аверин ослабил хватку, придержал карлика левой, а правой, сжатой в кулак, ткнул в лицо. Раздался сухой треск, голова Семена от несильного удара резко, словно сломалась шея, свернулась набок. Аверин отпустит его горло и осторожно провел по скользкой неживой коже вверх, к подбородку. За кадыком пальцы провалились в пустоту. Он отдернул руку и прямо перед собой – не осознавая, что темнота отступила, – увидел освежеванную голову, задохнулся от ужаса и оттолкнул ее. Голова оторвалась от тела и, блестя оскаленным, без губ, ртом, с деревянным стуком покатилась по полу.
Аверин попятился, вжался в стену, будто хотел спрятаться, слившись с ней. Умом понимал: обезображенный труп – это только муляж, – но все равно дрожал всеми внутренностями, почти терял сознание. Сквозь застилавшую глаза желтую пелену он увидел в глубине коридора две фигуры: большую, яйцеподобную, стоявшую неподвижно, и другую, вполовину меньше первой, вертлявую.
– По-моему, он вступил в противоестественную связь с человеком в разрезе и посредством копуляции поломал его, – сказал Семен, поигрывая фонариком. – А это, между прочим, ценнейшее медицинское пособие. Будет ему за сие усекновение, как ты полагаешь, Диплодок Иваныч?
– Полагаешь, – отвечал Диплодок Иваныч.
– И я того же мнения. Пошли, а то кашу пропустим.
– Каша, – улыбнулся Диплодок Иваныч.
Они двинулись к лестнице. На ходу Семен обернулся:
– Я тебя, замполит, предупреждал и опять предупреждаю: не плюй в колодец и знай свое место. А сейчас поторопись: до каши тебе еще надо умыться и просраться.
– Просраться, – подтвердил Диплодок Иваныч.
За углом щелкнул выключатель. Аверин остался один – опять в кромешной тьме. Касаясь спиной стены, он стал отодвигаться от обезглавленного муляжа, но попал в дверной проем, потерял равновесие, прикоснулся к чему-то влажному и холодному, выскочил на середину коридора и несколько раз ударился об какие-то углы, прежде чем оказался на лестнице. Здесь, нащупывая в темноте ногой ступеньки, обнаружил, что не надел ботинки. Пришлось возвращаться.
Он нашел ботинки и вышел в коридор – в последний момент испугался, что его опять захлопнут в комнате. Сел на пол, чтобы завязать шнурки – на ощупь они состояли из одних узелков, – и вдруг ослабел; ладони покрылись потом, подкатила тошнота.
Рядом что-то шевельнулось, может быть, повеяло сквозняком, но этого хватило, чтобы сорвать его с места. Он побежал, наступая на концы шнурков, чудом удерживаясь на ногах; скатился по лестнице, разбил колено, но рванулся дальше, мимо светлого прямоугольника двери вохромеевской комнаты, и влетел во что-то мягкое, упругое; отскочил, поняв, что это Диплодок Иваныч, прижался к решетке и затрясся в крике:
– Что?! Что вы хотите от меня?! Зачем?! Ну что я вам сделал... что? За что мне это?! Жить не даете, умереть не даете... Сволочи! Дерьмо! Сволочи, сволочи!.. – Аверин согнулся пополам, его вырвало. – Сволочи... сволочи! – продолжал он хрипеть между спазмами. – Отпустите, прошу вас... ну, что я вам? Я не виноват... ни в чем. За что мне мучения... Издеваетесь... за что? По-человечески нельзя... Нельзя? Отпустите... плохо мне... я ничего вам не сделал...
Постепенно он затих. Мимо проскакал Еврипид с бачком.
– Сволочи, – сказал Диплодок Иваныч.
– Миски мыты? – донесся из комнаты голос Вохромеева.
– Мыты, – ответил голос Семена. – А вот некоторые не умылись, не оправились и, наоборот даже, напакостили в коридоре, а все туда же – стоят и свою порцию ждут.
– Не твоего ума дело, – оборвал его сторож. – Или – нет, и твоего тоже. Бери тряпку и подотри за ним. Ать-два!
Повисла тишина. Слышен был только стук половника о стенки бачка.
– Давай, Семен, давай, родимый! Не то лишу тебя порции, которую, впрочем, ты и так не заслужил, – сказал Вохромеев и закричал: – Диплодок Иваныч, мон шер ами, примите миску!
Диплодок Иваныч втиснулся в комнату и освободил Аверину проход. Пошатываясь, Аверин пошел по коридору; на него не обратили внимания. Сам он ни о чем не думал – вообще ни о чем.
Он не заметил, как оказался в парке. Было еще совсем темно, туман стоял по-прежнему, и деревья угадывались лишь потому, что Аверин знал об их существовании. Он ударялся о них и, как бы удивляясь, всякий раз останавливался, потом брел дальше; возникающие из ниоткуда ветки притрагивались к его лицу и нервно отдергивали влажные пальцы.
Понемногу обозначалось утро. Мгла не переставала быть мглой, но пошла неясными, едва отличимыми от общего темного фона пятнами; они оставались на месте, но в то же время колыхались, как студень. Неожиданно впереди, на расстоянии шага, возникла бревенчатая стена. Аверин остановился, прислонился лбом к холодному дереву. Сверху мерно капало – в ватной тишине звук растягивался, зависал. У этого звука был цвет – серый, зеленоватый. Он вспомнил, что Надежда говорила, будто ощущает в цвете все звуки: звонок будильника – васильковый, шелест листьев – коричневый, крик петуха – оранжевый с голубым. Вот теперь и он...
Аверин оттолкнулся от стены и вскоре, судя по тому, как вокруг посветлело, вышел на открытое место. Он находился внутри гигантской колонны с матовыми стенками, за которыми кое-где проступали нечеткие контуры. Можно было хоть как-то ориентироваться в пространстве, но Аверин бездумно шел вперед, какими-то механическими неосознанными движениями отклоняясь от веток и обходя то и дело попадающиеся небольшие канавки. Было тепло и сыро. Очень хотелось пить, во рту стоял мерзкий кисло-горький привкус. Он подумал , что неплохо бы найти кусок льда или чистого снега, но ничего подходящего не попадалось; маленькие бурые пятачки, с хрустом разлетавшиеся под ногами, вызывали отвращение...
Не сразу Аверин понял, что идет вниз по склону. Где-то рядом была вода, – правда, он не сумел бы объяснить, почему так в этом уверен. Он пошел поперек склона, отыскивая более пологий спуск, когда позади раздался сложный звук: сначала ухнуло, потом – он успел обернуться – послышался шлепок. Он сообразил, что это, замер, испугавшись повторения вчерашнего купания, и тут же увидел воду – совсем рядом с собой. Кусочек водной поверхности, попавший внутрь колонны, был совершенно спокоен, на нем, как на твердом, лежала доска, утыканная гвоздями.
Несколько секунд Аверин стоял в нерешительности – боролся с желанием сейчас же напиться; вспомнилось, однако, что, разливаясь, реки вымывают всякую дрянь и вода непременно заражается. Он расхохотался; смех получился сухой, будто специально разъятый на части каким-то особым акустическим приемом. Аверин выталкивал его из себя сознательно, вовсе не испытывая потребности смеяться. Он не знал, зачем это делает, но, как ни странно, дурацкий неестественный смех помог ему: когда он наконец разрешил себе остановиться, то почувствовал... нет, не облегчение – скорее это походило на неожиданное просветление посреди тяжелого похмелья.
– Смешно... нет, правда, смешно... – пробормотал он, наклоняясь, чтобы завязать все еще болтающиеся шнурки. – Хотел удавиться, а теперь боится не то утонуть, не то чумы... Так пусть же властвует чума...
Он оттолкнул носком ботинка доску и, подождав, пока разойдутся пошедшие по воде круги, зачерпнул горстью. Вода не была противной на вкус, но Аверин сделал всего два-три глотка – в самый последний момент перед ним возник образ размытого паводком кладбища; неясные тени над рекой мгновенно оформились в медленно плывущие гробы. Он все-таки умылся и быстро полез вверх по склону; на ровном месте заставил себя оглянуться: река скрылась в тумане, но гробы продолжали плыть – теперь уже по воздуху. Они огибали матовую колонну, в центре которой стоял Аверин, то теряли, то опять восстанавливали зыбкие очертания и в какой-то неуловимый миг пропадали; им на смену появлялись новые. Аверин представил в одном из этих гробов себя – посиневшего, с выпавшим наружу черным языком, с широкой запекшейся полосой на шее.
– Так и вчера... так и вчера... – Он не замечал, что говорит вслух. – Получись все вчера... Хотя откуда гроб? Они бы просто закопали... с галстуком на шее, как был, закопали бы, без всякого гроба, голым... откуда гроб?., чушь какая... дурак, ведь ничего же не было... такого ничего не было... и сегодня ничего не было, сам виноват... дурость какая, дурость!.. дурак и трус, дурак и трус!..
Аверин выбрался на посыпанную кирпичной крошкой дорожку, прикинул, в какой стороне ворота. Он шел, не поднимая глаз, и продолжал бормотать:
– Трус и дурак, трус и дурак, трус и дурак...
Когда он снова огляделся, то не увидел вокруг ничего, кроме деревьев и привычных уже нечетких пятен.
– Вот так-то! – сказал он; звук собственного голоса поддерживал его. – Но здесь, конечно, все дело в деревьях, которые мешают летать гробам.
И опять натужно рассмеялся.
Деревья и впрямь все плотнее обступали дорожку Уходящие в туман ветви, должно быть, смыкались где-то наверху и едва пропускали свет. Стремясь выбраться из темноты, Аверин ускорил шаг и чуть не расшибся о выросшую на пути каменную преграду, повернул налево, туда, где было светлее, и внезапно оказался перед воротами.
Его план, если, конечно, это можно было назвать планом, выглядел просто: дойти по бетонке до разлившейся воды и, забирая влево, в сторону от реки, найти «перешеек», соединяющий с большой землей; он думал именно такт «большая земля», «перешеек». Странно, что он не осуществил этот план вчера.
Вода показалась раньше, чем он ожидал. Вдоль кромки валялся всякий мусор, прямо на бетонку вынесло целлулоидную куклу. Ноги и руки куклы лежали отдельно от туловища, но в каком-то странном порядке. Аверин присмотрелся: они соединялись с туловищем резинками. Он поднял куклу за руку, качнул; потерявшая эластичность резинка оборвалась, кукла со стуком упала на дорогу. Аверина передернуло от близкой ассоциации. Он поддал розовое туловище ногой и, хотя смотреть было тошно, не отводил глаз, пока оно нехотя уплываю в туман, становясь серым, неразличимым. Потом он медленно побрел по краю суши, отмечая, что берег сменил место, но как бы оставляя за скобками все выводы, которые следовало сделать.
Прошел час, а может быть, два-три часа. Аверин тащился еле-еле, низко опустив голову, словно специально сопровождал взглядом каждое движение ног. Из-за тумана он повторял все причудливые извивы берега, догадываясь о них, лишь когда они оставались позади, – то обходил похожие на фиорды узкие заливчики в низинах между холмами, то карабкался по крутым террасам, а потом спускался, скользя как на салазках или прыгая с риском не устоять на ногах. Он не считал, сколько раз возвращался назад, не прикидывал, сколько прошел, не следил за временем, не думал ни о чем, не вспоминал – то есть не делал ничего, что делают люди в таких случаях; он действовал как автомат, весь, каждой клеточкой сосредоточившись на движении, и только тем держался; идти было трудно – вчерашние волдыри лопнули, и ботинки терли по живому.
Целеустремленность, с которой он продолжал преодолевать препятствия, была мнимой – просто он боялся остановиться, сознавая, что вряд ли потом сдвинется с места. Ему все казалось, будто береговая линия загибается, и если сначала он шел перпендикулярно бетонке, то теперь вроде бы – почти параллельно ей; одно это, собственно, и заставляло его передвигать ноги.
Он поднялся на высокий холм и, когда поднял глаза, вскрикнул от неожиданности – в тумане проступала треугольная пирамида невероятного механизма, похожего на киношный инопланетный корабль, видно было даже существо, сидящее в прозрачной рубке, – маленькое, ростом с пятилетнего ребенка, с непропорционально крупной головой. Аверину стало жаль, что это всего лишь мираж; он пошел прямо к механизму, но тот не отдалился, как полагалось бы миражу, а проступил четче и превратился в триангуляционную вышку. Большеголовый пилот оказался врытым у ее основания бетонным столбиком, на который кто-то водрузил овальный, похожий на дыню камень. Из-под камня торчал свернутый в трубочку листок бумаги. «Кто читает, тот дурак!» – разобрал Аверин вылинявшие буквы.
– Дурак, – повторил вслух, – дурак и трус.
У подножия холма он обогнул принесенное водой раскидистое дерево, похожее на спящего ящера, и после долго шел почти по прямой линии, пока впереди, метрах семи-восьми, на границе поля зрения, не возникла стена. Справа от Аверина стена уходила под воду, слева терялась в тумане. Подойти к ней ближе мешала полоска воды.
– Вот и надежда... – сказал он. – Надежда, надежда, надежда...
Он не ощущал двусмысленности произносимого слова той Надежды, что носила в себе разбухшую яйцеклетку, сейчас для него как бы не существовало.
Аверин пошел по широкой дуге влево. К нему неожиданно привязался мотив дурацкой строевой песни: прилаживаясь к его ритму, он декламировал странные, распадающиеся на слоги фразы и тут же забывал их.
Полоса воды оказалась куда длиннее, чем он предполагал. Стена то приближалась, то отдалялась настолько, что растворялась в тумане; к ней никак не удавалось подойти. Пройдя сотню метров, Аверин встревожился – стена все не кончалась, но, словно отгоняя мысль о мираже, он только громче забубнил , не слыша себя: во-челове-цех-бла-говоле-ние-во-челове-цех-бла-говоле-ние-во-челове-цех-бла-говоле-ние... Нет, нет – стена была реальна, она наводила на предположение о каком-то заводском помещении. Но откуда здесь быть заводу?
– Откуда здесь быть заводу? – сказал он и замер на полушаге.
Он все понял! Мотив сразу оборвался; теперь Аверин при веем желании не сумел бы его воспроизвести. По инерции он все-таки дошел туда, где вода, не одолев подъем, приостановила движение. Стена, когда он наконец подошел вплотную, оказалась высоким каменным забором, на котором через равные промежутки чуть выше человеческого роста красовались небольшие выступы, похожие на неумело вылепленные корабельные носы. Выходит, он заблудился и, сделав круг, вернулся назад, к исходному рубежу.
– Все дороги ведут в дурдом. Никакого перешейка нет, – сказал он, как будто бы равнодушно, еще сопротивляясь осознанию того, что рухнула последняя надежда.
Впрочем – что «перешеек»! «Большая земля» тоже была не реальнее инопланетного корабля или летящих по небу гробов. Она могла быть, но могла и не быть – ее существование проявлялось лишь в том, что он помнил о ней.
– Существует, конечно, – счел он нужным отмести сомнения.
И сомнения исчезли – он вспомнил о сыне; так горько ему стало, так горько и стыдно. Он опустился на валун у самой воды; но не видел ни колышащейся на поверхности радужной пленки, ни торчащей из земли прямо перед носком ботинка колючей проволоки, ни постоянно меняющих очертания, как бы ищущих что-то языков тумана – все заслонил улыбчивый мальчик с запавшими глазами. Аверин сжал ладонями уши, заскрипел зубами.
– Нет, я не дурак, – сказал он громко. – Я трус и подлец.
Помолчал, будто ожидая чьих-то возражений, и повторил;
– Трус и подлец, трус и подлец.
Он сидел долго – морщился, неслышно шевеля губами, и как будто мучительно размышлял о чем-то, но на самом деле голова была пуста, а рот вышептывал все те же слова: трус-подлец, трус-подлец, трус-подлец. Глаза, смотрящие вниз, под ноги, увидели, как вода преодолела плотинку из трех лежащих в ряд камешков и вертким ручейком потекла под ботинок. Колючая проволока теперь походила на диковинную водоросль. «Все прибывает», – подумал он о воде отстраненно – так, будто смотрел из космоса.
И очнулся; прикинул уровень, на который поднялась вода, – получилось нечто невообразимое. Екнуло сердце, но тут же он успокоил себя: до города далеко, сын вне опасности – не могла вода залить все и вся. И вспомнил, что Надежда живет у реки и на первом этаже, впервые за последние дни подумал о ней без раздражения. «Родится мальчик, – говорила Надежда, – ты будешь иногда приходить, ругать меня, что не так все делаю. Нам от тебя ничего нужно не будет, ни денег – ничего. Только приходи». И он обещал не раз – и приходить, и помогать деньгами, и – главное – дать мальчику фамилию и отчество; знал: так и сделает, потому что это тоже его сын – его! И страшился новой для себя ситуации; мальчик с запавшими глазами – другой мальчик, другой сын, старший сын – возникал перед ним. Аверину становилось не по себе; он боялся самого простого – что узнает жена и лишит его сына. Дыхание сдавливало, когда он заставлял себя думать, что будет тогда.
Вода обтекла подошвы и подобралась к валуну. В час она поднималась на десяток сантиметров, не меньше, – спокойно и неуклонно. Аверин подумал, что вода и туман действуют как одно целое. Он не поручился бы, что где-то далеко, а может быть, и совсем рядом, за гранью видимости, они перемешаны. Представилась фантасмагорическая картина: гигантские капли плавают, будто в невесомости, в белом молоке тумана, и люди идут между ними, как слепые, вытянув перед собой руки.
– Надо что-то делать, – сказал он.
– Надо что-то делать, – повторил он через минуту.
– Надо что-то делать, – повторил он еще через полчаса.
Итак, он находился на острове; нужна была лодка, на худой конец бревна, чтобы связать плот. Аверин вспомнил о похожем на ящера дереве, которое обходил по дороге; встал – под ногами хлюпнуло – и пошел, но не вдоль воды, а наискось, сокращая путь и как бы замыкая треугольник. Теперь он уже всерьез думал, что поплывет на плоте, будто всю жизнь вязал плоты и знал, как ствол с многочисленными ветками без пилы и топора превратить в бревна, а бревна без веревки связать вместе.
Едва ли не впервые за последнее время Аверину повезло – он вышел точно к лежащему у воды дереву; возьми он десятком метров правее, и пришлось бы потратить на поиски куда больше времени и сил. Дерево по-прежнему напоминало ящера, только комель, прежде скрывавшийся в воде, вытолкнуло на сушу, и создавалось впечатление, что ящер, приподняв голову с длинными, торчащими вбок наростами, вглядывается в туман.
Мысль о плоте – так и не успев осознать ее неосуществимость – Аверин отбросил в тот момент, когда, раздвинув мокрые ветки, прикоснулся к шершавому, в лоскутьях коры стволу. Он уперся в дерево, пытаясь сдвинуть его в воду, но оно намертво сцепилось с грунтом. Тогда он натаскал камней, обложил ими ствол, чтобы тот не двинулся вслед за уходящим берегом, и с великим трудом, намучившись, открутил две не самые крупные ветки.
Вода поднималась, пожалуй, даже быстрее десяти сантиметров в час. Когда голова ящера всплыла, Аверин вставил ветки под ствол как рычаги, налег на них всем телом, упираясь ногами так, что носки ботинок вдавились в мягкий грунт. Дерево не поддалось, но он не отступил и не ослабил напора. У него был союзник – прибывающая вода.
Противостояние продолжалось довольно долго. Аверин уже стоял по щиколотки в воде. Больше всего он опасался, что тонкие ветки не выдержат и переломятся. Стал наполняться правый ботинок. Аверин перенес весь упор на левую ногу и приподнял правую, словно хотел поставить ее повыше. И – тут затрещало; он навалился на свои рычат и упал вперед, на колени, разбрызгав веером воду; еще падая, вообразил, что подломились ветки, но нет – это приподнятый водой ствол наконец сдался и стронулся с места. Отброшенный отчаянным движением Аверина, он медленно отплывал – к нему можно было подойти по мелководью или дотянуться веткой, если бы...
Если бы в то короткое мгновение, когда Аверин еще не успел подняться, на плечо ему не легла рука. Голос, знакомый тонкий голосок, сказал:
– Пойдем домой, поздно уже. Загулял сегодня.
Даже помедлив несколько секунд, Аверин мог рвануться за исчезающим деревом и настичь его – пусть вплавь, а там будь что будет! – но ничего этого он не сделал.
– Ладно, – сказал он, вставая с колен. – Ладно.
Ящер развернулся головой вперед и, покачивая гребнем из веток, скрылся в тумане. Аверин оглянулся – Семен уже стоял на почтительном расстоянии.
– Ну что ж, пойдем! – сказал он, делая шаг к карлику; тот отступил. – Пойдем, пойдем! – повторил он. – Сейчас же пойдем!
Два человека сосуществовали в нем, но один с решительным, твердым, как у статуи, лицом был только оболочкой для другого – слабого и опустошенного.
– Пойдем, пойдем! – выкрикнул Аверин рыхлым голосом и остановился, сам испугавшись повторения утренней истерики.
Последовала пауза, в продолжение которой Семен несколько раз открывал рот, но так ничего и не сказал. Из тумана вышел Диплодок Иваныч и присел перед карликом на корточки, склонив набок голову и растянув свое непропорционально маленькое личико улыбкой.
– Они мне плохого не сделали, только я во всем виноват, – сказал Аверин, не замечая, что думает вслух.
– Тебе виднее, – отозвался Семен и вскарабкался Диплодоку Иванычу на шею. – Пошли, что ли, замполит, а?
Аверин кивнул. Семен ткнул Диплодока Иваныча пятками в ребра.
– Но-о! Пошел, родимый!
– Диплодок Иваныч! – сказал Аверин. – Хотите... я вам свой ужин отдам?
Диплодок Иваныч, уже собравшийся взять с места, переступил ногами и произнес веско:
– Ужин.
– Отдам, – продолжил Аверин, – если его сбросите, а меня посадите. Идет?
На лице Диплодока Иваныча отразилась напряженная работа мысли.
– Не смей! – выкрикнул все понявший Семен, но опоздал: звук еще не вылетел из его глотки, как Диплодок Иваныч тряхнул плечами и карлик оказался на земле.
Еще мгновение – и Диплодок Иваныч, улыбаясь, присел перед Авериным. Тот заколебался, но возмущенный визг Семена подтолкнул его к действию. Он оседлал короткую мощную шею и скомандовал:
– Вперед!
Диплодок Иваныч рванул рысью. Семен остался позади, но еще долго настигали Аверина его суматошные вопли.
Невероятный скакун несся громадными прыжками, туман совсем ему не мешал. Аверину, чтобы не упасть, ничего не оставалось, как, скрючившись, обхватить руками его голову.
– Послушайте, вы! – закричал он. – Где достать лодку?! Здесь есть лодка?!
– Лодка, – ответил Диплодок Иваныч, продолжая бежать в неизменном темпе.
– Ты знаешь, что такое лодка?
– Лодка.
– Я дам тебе сколько хочешь каши. Найди мне лодку!
– Каша, – сказал Диплодок Иваныч.
– Сколько хочешь каши – и рисовой, и гречки, и пшенной.
– Манной, – твердо произнес Диплодок Иваныч и даже приостановился на мгновение, гордый, что родил самостоятельную мысль.
– И манной! Сколько хочешь манной каши! – отчаянно закричал Аверин, обрадованный неожиданному проблеску.
– Сколько хочешь нет, – возразил Диплодок Иваныч, подумав.
– Есть! – Аверин кричал все громче, будто боялся, что его не слышно. – Я накормлю тебя! Только покажи лодку!
Диплодок Иваныч погрузился в раздумья. Аверин терпеливо ждал. Лишь гулкий топот раздавался в тишине.
– Лодка, – наконец сказал Диплодок Иваныч.
– Да, лодка! Где лодка?!
– Лодка.
– Много каши! Много манной каши за лодку!
– Каша... манной... – Диплодок Иваныч причмокнул губами, должно быть обуреваемый приятными воспоминаниями.
Впереди призрачно замаячили ворота – намного раньше, чем можно было предположить.
– Стой! – заорал Аверин. – Опусти меня!
– Опусти, – повторил, прежде чем исполнить команду, Диплодок Иваныч.
Аверин сполз по широкой спине.
– Дам много манной каши. Дам всю кашу, – сделал он последнюю попытку, четко по слогам выговаривая слова, как говорят обычно с плохо знающими язык иностранцами.
– Каша, – сказал Диплодок Иваныч и после томительной паузы: – Всю – нет.
– Почему – нет?! Всю – кашу – тебе! Найди – лодку – лодку – лодку!
– Лодка, – сказал Диплодок Иваныч.
Аверин почувствовал себя вконец обессиленным.
– Иди. – Он махнул рукой. – Иди домой. Передай привет Вохромееву,..
Диплодок Иваныч переступил с ноги на ногу.
– Каша, – улыбнулся он.
– Иди, иди. У него и получишь.
Улыбка сползла с лица Диплодока Иваныча.
– Каша, – повторил он недоуменно.
– Нет лодки, нет и каши! – Аверин шагнул от ворот, но в ту же секунд Диплодок Иваныч вцепился ему и плечо,
– Каша! Ужин! – грузно наклонясь, просипел он; изо рта у него дурно пахло.
До Аверина дошло, что он не выполнил уговор – обещал отдать ужин, а теперь хочет уйти, не оставив на лишнюю вечернюю пайку никаких шансов. В глазах Диплодока Иваныча блестели слезы обиды.
– Каша! Каша! Каша! – гневно хрипел он, все крепче стискивая плечо Аверина.
Тот дернулся, но только усугубил положение; что-то треснуло: ему показалось – сломалась ключица.
– Будет каша, – сказал он, не видя уже ничего, кроме концентрических черных кругов. – Довези меня до конца, и будет каша.
Диплодок Иваныч ослабил хватку, но плечо не отпустил, прикидывая, не обманет ли его Аверин снова; потом все-таки присел на корточки и подставил шею.
Через минуту они были у крыльца. Темнело, туман сдвигал стенки, и Аверин, слезая на ступеньки, заметил стоящего у дверей Вохромеева лишь тогда, когда тот сказал, нарочито чеканя слова:
– Ничто нас в жизни не может вышибить из седла!.. А Семена где потеряли?
– Потеряли, – повторил Диплодок Иваныч.
– Ай-яй-яй! – Вохромеев пожат плечами и удалился внутрь здания, вполне удовлетворившись этим ответом.
Аверину стало тошно; он с отвращением подумал о предстоящих процедурах раздачи пиши, молитвы, отхода ко сну и о самой ночи – как бы сразу обо всем. Стоило, однако, замешкаться, как недовольно запыхтел, засуетился Диплодок Иваныч – стараясь держаться позади Аверина, он заглядывал ему в лицо из-за спины то справа, то слева и теснил его в сторону двери. Аверин брезгливо оттолкнулся локтем от огромного мягкого брюха и почти бегом последовал за Вохромеевым.
Сторож поразил его открытой, какой-то домашней улыбкой. Впрочем, он и раньше улыбался по-разному, но сейчас Аверину так захотелось поверить в эту улыбку – так захотелось.
– Намаялся? – участливо спросил Вохромеев. – Садись, отдыхай! – И подвинулся на кровати, освобождая место.
Сетка глубоко промялась под Авериным, отчего его колени поднялись к подбородку. Оглядевшись, он увидел висящее на вешалке пальто; то, что пальто не исчезло, вызвало у Аверина новый прилив добрых чувств к сторожу – и пальто, конечно, было только поводом, а не причиной. Уже в который раз он подумал, что Вохромеев не сделал ему ничего плохого. Нет, если приглядеться, сотни таких мужиков живут вокруг – жестких и даже жестоких, но жестоких ровно настолько, насколько лишена сострадания окружающая их жизнь. Договориться с ними можно – если вести себя соответственно, без интеллигентских соплей.
