Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)
– Ну так давай, чтобы завтра неразменный рубль у меня на столе лежал! – приказал Сидоров, хотя слыхом не слыхивал о наличии близехонько высоких гор и непролазных болот. – Садись, поешь перед дорогой. Эй, скатерка!..
Пока Иван насыщался щами и тыквенной кашей с малиновым вареньем, Сидоров достал из висящей на стене аптечки клизму и тайком высосал из фляги живую воду. Потом уселся напротив Ивана и долго убеждал его в необходимости пользоваться дверным звонком.
– Два длинных, один короткий – и я буду знать, что это ты, – повторил он несколько раз.
На том и порешили.
3. Под страхом высшей меры
Следующий день начался неприятно. Дождавшись слесаря из ЖЭКа и заменив очередной замок, Сидоров отправился в «Теремок» и после небольшого, но громкого скандала получил расчет, поскольку высококачественный продукт погиб под сапогами Ивана. За вычетом стоимости испорченного сырья ему выдали денег как раз на такси, чтобы доехать до маменьки. Опасаясь отчима, Сидоров дождался у подъезда, пока она выйдет за покупками. Выпросил у нее безвозмездную ссуду, но, к несчастью, решил возвращаться домой на трамвае и встретил Купоросова.
– Не доехал я до севера. Пальто сперли, пришлось вернуться. – бодро сообщил Купоросов. – Сам знаешь, как без пальто на севере-то! Одолжи на беленькую до получки. Ей-бо, отдам!
– А сдача найдется? – подозрительно спросил Сидоров, сжимая в кармане маменькины червонцы.
– Найдется, – ответил Купоросов, помогая ему достать руку из кармана и завладевая червонцами. – Сдачу тоже с получки отдам. Спасибо, старик!
Он отжал дверь и выпрыгнул на повороте. Когда Сидоров вспомнил про иглу, его и след простыл.
Возле дома Сидоров увидел Аллочку, бывшую Клюквину, выгуливающую Жоркиного наследника. Помог ей затащить коляску на пятый этаж и застрял в гостях. Пили они чай с бубликами, говорили за жизнь – тепло было Сидорову и уютно. На мгновение он представил ее головку в кудряшках на своем плече, и сердце его часто забилось, разные мысли забродили в голове. Но тут пришел с работы Жорка.
– Опять плывун! – бросил он на ходу загадочное слово и пошел умываться.
Жорка работал бригадиром проходчиков на строительстве метро, и начальство величало его не иначе как Георгием Ивановичем.
– Беда с этими плывунами, – сказала Аллочка.
– Но ничего – справляетесь? – поддержал разговор Сидоров.
– Справляемся, – кивнула Аллочка. – Жора недавно медаль получил за ударный труд.
Сидоров о медали слышал, но сейчас почему-то засомневался, и тогда Аллочка принесла блестящий кружочек.
Ужин с четой Вольтерянц добил Сидорова окончательно. Разговор крутился вокруг твердости пород, горнопроходческой техники и прочего, Сидорову малоинтересного, но каждая фраза ударяла его прямиком в солнечное сплетение. Почему, понять он не мог, и страдал от этого еще сильнее. Жорка рассказывал о работе охотно, произносил специальные термины так, будто откусывал от большого сочного яблока. По странной ассоциации Сидоров вспомнил яблоко, которое лежало за стеклом маменькиного серванта. Однажды маленький Сидоров не удержался и куснул его. Яблоко оказалось из папье-маше.
Домой Сидоров пришел в полном расстройстве. Но глоток живой воды расправил складки на его помятой душе.
Иван явился с двенадцатым ударом часов, грохнул по столу неразменным рублем и сказал:
– Говори скорее, что еще принести. Неохота мне на твою рожу долго смотреть!
– Но-но, полегче! Как с хозяином разговариваешь! – осадил его Сидоров. Перед самым приходом Ивана он тяпнул рюмашку живой воды и поэтому чувствовал себя с ним на равных.
– Нет в тебе ни стыда, ни совести. Воду живую ты выцедил, больше некому.
– Ничего, обошелся ты без воды.
– Я-то обошелся, а вот Пантелей... Добрался я до него. Отдавай рубль неразменный, говорю. Он, как водится, не отдает. Я за меч, он за меч. Раскроил я его пополам, рубль неразменный взял и думаю: что зазря человека губить – сложу, думаю, водой живой окроплю, целее прежнего будет. Глядь, а фляга почти пустая. Не хватило на Пантелея...
– А ты его точно... пополам?..
– Может, и вчетвертную, какая разница...
Уголовный кодекс снова навис над Сидоровым грозной карающей дланью. Откуда-то выплыли нехорошие слова «сообщник», «предварительный сговор», «убийство с целью ограбления» и даже «высшая мера». Ивану – что? Псих – он и есть псих, с него взятки гладки. Значит, кто виноват? Сидоров виноват! Кому мера? Сидорову мера!..
У каждого труса бывают минуты, когда он, осознав опасность, ненадолго обретает решительность и твердость. Именно такой момент, спасибо живой воде, наступил у Сидорова. Поборов желание спрятать голову под подушку, он сказал отрывисто:
– Шапку-невидимку принеси. И гребень, из которого лес вырастает. И все остальное, что от преследования помогает. Волоки, что попадется. Я разберусь. Больше никого не руби. Через сутки жду.
Нет, недаром Сидоров был круглым тезкой великого полководца.
Ночью он не сомкнул глаз. То мерещилась милицейская мигалка у подъезда, то одолевало желание сдаться с повинной, то становилось жалко себя до слез и умопомрачения. В тоске Сидоров сочинил длинную элегию, как он полагал, гекзаметром, трижды прочел ее вслух срывающимся голосом и рассиропился до полной потери человеческого облика.
Утро не принесло облегчения. Хилое солнце наполнило мертвенным светом комнату, оскудевшую мебелью после погрома, учиненного Иваном, и Сидоров живо представил, как некто натыкается на хладные останки расчлененного Пантелея... Внизу завыла сирена, два ангела в серых шинелях, противно хлопая крыльями, влетели в окно и заключили сидоровские руки в наручники. Сидоров задергался, упал со стула и проснулся.
Он долго сидел на полу. Очень хотелось, чтобы пришел кто-нибудь и его пожалел. На столе тускло и бесполезно блестел неразменный рубль величиной с блюдечко. Покупательною способность он утратил еще во времена Микулы Селяниновича. Но не об этом думал Сидоров. Проклятым Пантелей!..
К вечеру Сидоров с удивлением обнаружил, что ждет Ивана, как манны небесной. Весьма симпатичной представлялась ему перспектива сделаться невидимым. Отличная, должно быть, вещь эта шапка, думал он. Чудесная вещь. Никакая милиция не страшна. Уэллс да и только!.. И сапоги-скороходы тоже отличная штука...-
Убедившись в исправности шапки-невидимки, Сидоров услал Ивана в новый поход – за волшебной палочкой. Проверить свойства гребня, из которого лее вырастает, не удалось. Гребень оказался одноразового использования. Кроме того, Иван, согласно указанию волочь все, что попадется, принес склянку с жабьей кровью, якобы помогающей от сглаза. Содержимое склянки Сидоров после ухода Ивана с отвращением вылил в унитаз. Потом проверил, хорошо ли заперта дверь, натянул шапку-невидимку по самые уши и заснул.
Прошла неделя, другая. Милиция Сидорова не потревожила, страх разоблачения притупился. Иван тоже не подавал вестей. По предположению Сидорова, его наконец-то схватили и препроводили в дурдом. Похоже, псих-царевич не выдал местонахождения украденных вещей, иначе давно бы уже сменил Сидоров самобраночные витамины на некалорийный тюремный харч.
Никогда не жил он так независимо, хозяином самому себе. Валялся на диване до одури, ел от пуза. Вот только разнообразием скатерка не баловала: щи-борщ, каша-макароны, кисель-компот. Иногда, перед сном особенно, хотелось чего-нибудь этакого-разэтакого, разносольного. Семь бед – один ответ: Сидоров рискнул посетить под покровом шапки-невидимки бывший обкомовский распределитель, переименованный, согласно требованиям времени, в благотворительную закусочную.
Шапка-невидимка походила на излюбленный головной убор кавказских горцев – сванскую шапочку. Она хорошо сохраняла тепло, но не защищала от мороза уши. Поэтому вечер накануне вылазки Сидоров употребил на пришивание ее к старой облезлой ушанке.
И уши спас, и провизии припас. Жадность и страх, соединившись, заставили хватать все подряд. Опомнился, когда кошелка, которую повесил на шею под пальто, пригнула голову к груди. Так и шел домой, согнувшись. Прохожие устремлялись на заполненное им пустое место и наставили ему синяков.
Почему-то считается, что в благотворительных заведениях подобного рода торгуют амброзией пополам с нектаром. Сидоров свидетель – это злостные инсинуации: среди его добычи амброзии не оказалось. А оказались вполне обыкновенные колбаска салями отечественной выделки, кусок тамбовского окорока, упаковка крабовых палочек, сыр пармезан, пара бутылок «Мартини», кофе со сгущенным молоком, грибки, конфетки «Мишка на севере» и по недоразумению три кило австрийского желатина, прельстившего Сидорова яркостью упаковки. Икра и то не попалась.
Успех окрылил его. В течение недели он побывал в благотворительной закусочной трижды и создал солидный запас продуктов. Освоившись, нагружал кошелку с выбором, смотрел на срок годности и принюхивался, чтобы все было свежее, первосортное. На появление нового источника питания отреагировала самобранка. Невесть как ощутив конкуренцию, она начала избавляться от старорежимных вкусов и однажды даже изготовила настоящий узбекский плов и мороженое крем-брюле. Жить стало лучше и веселее. Вечерком Сидоров выкушивал наперсток коньячку, заедал бутербродом с семушкой, и так становилось ему хорошо, что стихи писать не хотелось. Огорчало только, что роскошествовать приходилось подпольно. Для иного требовались живые деньги, а ими не пахло. Брать кассу Сидоров боялся, все-таки касса – не банка с ананасовым компотом. Ох, и ругал же он себя за неразменный рубль – нет чтобы просто попросить чемодан с купюрами разного достоинства. И с этой мыслью родилась другая – загнать неразменный рубль какому-нибудь собирателю старинных момент.
Через знакомства, доставшиеся от Егора Нилыча, Сидоров вышел на председателя клуба нумизматов по прозвищу Драхма. Соклубники уважали Драхму за постоянную готовность снять последнюю рубашку ради пополнения своей коллекции. Впрочем, рубашка всегда оставалась при нем, стеснения в средствах Драхма не испытывал.
Встреча состоялась в парке. Посвистывала метель, хрустели замороженные ветки. Драхма минут десять вертел монету – и бормотал непонятные слова: реверс, аверс, гурт, донатива, белый леняз и прочая. Когда он назвал цену, Сидоров, примерзший было к скамейке, подлетел от радости так высоко, что, приземляясь, едва не сломал ногу.
– Мало! – сказал он, поднимаясь и отряхивая снег.
Драхма прибавил.
– Мало! – повторил Сидоров, взопревая под сиротским демисезонным пальто.
Драхма прибавил еще.
– Мало! – Сидоров распустил шарф.
– Большего монетка не стоит. – Глаза Драхмы светились в метельной круговерти желтыми фонарями.
– Стоит! – сказал Сидоров хрипло. – Я пошел.
Роднички пота взбугрились на его сутулой спине.
– Все! Последняя цена! – Драхма назвал сумму. – Больше не могу. Как зятю, из почтения к Егору Нилычу, зная о его неизбывной любви к родной культуре...
И в сидоровский карман взамен одинокой монеты перекочевала тугая пачка.
На следующий день в клубе нумизматов царил небывалый ажиотаж. Из толпы вокруг Драхмы слышалось: редкая монета... невероятно... ни в одном музее нет... ни в одном каталоге... легенда на аверсе уникальная... русский альбус... вроде как Змей Горыныч... И точно: на лицевой стороне неразменного рубля оскалившееся трехглавое чудище изрыгало сноп пламени.
Счастливый Драхма ходил гоголем и по двадцать раз повторял одним и тем же людям:
– За бесценок взял... За бесценок!..
Сидоров же прямо из парка направился в ресторан. Здесь он быстро надрался до звона в ушах и сразу стал невероятно придирчив. Уже почти доеденный цыпленок вдруг показался недожаренным, в рыбном ассорти почуялась тухлинка, а в коньяке сивушный привкус. Он приказал все это заменить, а когда получил отказ, потребовал «главного».
– Но прежде, дорогой, – капризным тоном сказал он официанту, который разглядывал его с непонятным сочувствием, – принеси-ка мне еще двести граммов. «Курву... курвуа... зье» принеси, чтобы клопами на весь зал пахло! Да чтобы одна нога... и другая нога... Ну, ты понимаешь!..
Пока официант ходил за коньяком, Сидоров, скучая, вяло ковырялся в салате и думал об Аллочке. Ах, если бы она была рядом!.. Он заскрипел зубами: так ясно представил нежную руку, гладящую его по щеке. От уха до подбородка, от уха до подбородка, от уха до подбородка... У-у-у! Как захотелось ему спрятать звон свой в мягкое, в женское!..
Он одолел без закуси стоявший на столе коньяк, забыв о его сивушном привкусе, потом глотнул из графинчика кстати принесенного «Курвуазье», произведенного в Саратовской области из азербайджанского коньячного спирта посредством добавления в него воды, сахара и ванили.
– Не надо, не зови главного! Живи спокойно! – вдруг простил он официанта. – А если будешь по соседству, заходи. Можно с супругой, и подругу она пусть с собой прихватит... Супруга – подруга. Рифма... Вот так!
Сидоров вскинул голову и победно оглядел зал. У противоположной стены за сдвинутыми столами гуляла свадьба. Как раз в очередной раз откричали «горько» и ансамбль бородатых мальчиков запел песню, слова которой удивительно напоминали сидоровские стихи.
– Эй! – крикнул Сидоров, ни к кому персонально не обращаясь, но привлекая к себе всеобщее внимание, нетвердо подошел к невесте и попытался ангажировать ее на танец. Смелее поступка в жизни за ним не числилось.
– Она не танцует, – сказал жених.
– Танцуют все! – отвечал Сидоров, похожий на массовика-затейника на детском празднике. – Я плачу!
Он полез в карман. Деньги закружились по залу как опавшие листья.
– Гражданин, спрячьте деньга!
– Танцуют все! Оркестр, ламбаду давай! Я плачу!
– Она не танцует!
– А-а!.. Не уважаете, за человека не считаете!..
– Гражданин, уймитесь!
– Сами вы...
Оркестр заиграл ламбаду, и Сидоров, прервавшись на полуслове, принялся танцевать. Его тут же занесло, и, чтобы не упасть, он вцепился в скатерть свадебного стола, но все равно упал, стянув на себя многочисленные судки и тарелки.
– Милиция! – хором закричала свадьба.
– Я плачу! – продолжал размахивать руками Сидоров, исполняя на холодце тройной лутц и попутно отпихивая льнущего к ногам жареного поросенка. – Танцуют все!
С непривычки к фигурам высшего пилотажа у него закружилась голова. Накатила тошнота, душа отделилась от тела, но чей-то пинок, пришедшийся след в след по отметине, оставленной наконечником школьного знамени, вколотил душу на прежнее место. Сидоров выпал из аквариума ресторана в сугроб и словно со стороны наблюдал, как приснившиеся давеча ангелы в серых шинелях, но без крыльев, берут его под мышки и укладывают в машину веселою желтого цвета, прозванную в народе хмелеуборочной. Последним, что прорвалось в сумеречное сознание, была песня, исполнявшаяся по просьбе родителей жениха. Сидоров всхлипнул и подхватил:
Зачем вы, девушки, красивых любите?
Непостоянная у них любовь...
Сидоров проснулся от страшной головной боли. Попробовал разлепить веки, но резкий белый свет лампочки, заключенной в сетку под потолком, больно ударил его по глазам. Сомнений не было: он в тюрьме! «Допрыгался!» – подумал он, еще не до конца проникнувшись своим новым положением, но через мгновение проникся и дико взвыл. От ужаса его даже перестало мутить.
– А, проснулся? – услышал он знакомый голос, увидел сидящего на койке Купоросова и связал все в единую цепь: Кощей, бабка, торгующая деревенскими яйцами, игла со смертью Кощеевой, подаренная им Купоросову, убиенный Иваном Пантелей и он, Сидоров, вместе с Купоросовым в одной камере.
– Не виноват я... – сказал он сдавленно.
– Да кто же здесь виноват! – охотно подхватил Купоросов, подходя к двери. – Никто не виноват! Держат невинных тружеников в заточении, а у них, может быть, дети плачут и работа стоит. Эй, люди! История вам этого не простит!
На это обращение, однако, никто не ответил. Купоросов поковырялся в месте сочленения металлической ножки койки с лежаком и добыл оттуда помятую беломорину, а из другой ножки – спичку.
– В прошлый раз заначил, – пояснил он, чиркая спичкой о стену. – Как тебя сюда угораздило?
– Соучастие в убийстве. Но я не виноват. Не просил я убивать этого Пантелея.
Купоросов пустил несколько колец, мастерски нанизав их на тонкую струйку дыма и участливо потрогал лоб Сидорова.
– Может, тебе еще раз под душ попроситься?
– Пантелея это не воскресит, – обреченно сказал Сидоров. – Не виноват я, не виноват...
– И кто же его убил?
– Иван-царевич убил, то есть не царевич, конечно, а шизофреник один, но разницы никакой. На четыре части разделал...
– Если на четыре, то понятно, что никакой, – согласился Купоросов. – А ты при чем?
– Так это же я послал Ивана за неразменным рублем к Пантелею. Разрубил он Пантелея, а оживлять нечем...
Очень у Сидорова болела голова.
– Да, дела... – сказал Купоросов. Он стоял завернутый в одеяло и походил на римского патриция.
Держа купоросовскую одежду, вошел человек в несвежем белом халате.
– Очухались, голубчики?
– А как же, Михалыч, ясное дело, очухались, – пустив клуб дыма, ответил Купоросов. – Вот соседа по дому встретил, беседуем. Убил, говорит, человека на пару с каким-то царевичем.
Сидоров закусил палец.
– Да ну вас, алконавтов! Не проспался, видать, твой сосед! – добродушно сказал Михалыч. – А ты, Коля, давай на выход. Плохи твои дела, Коля, принудительное лечение тебе светит, примелькался ты здесь.
– Это все жена. Добилась-таки своего, змея, порождение крокодила!.. Все тихой сапой... Все Коленька, Коленька...
– Зря ты так, любит она тебя, жалеет.
– Врет она все. Каждая женщина врет, а если не врет, то она дура.
– Это верно, – согласился Михалыч. – Чем женщина умнее, тем она лучше скрывает свою глупость. Но о жене подумай. Как бы не пожалел потом.
Когда Михалыч вышел, Сидоров спросил:
– Где игла, что я тебе подарил?
– Нашел о чем спрашивать. Игла в воротнике пальто осталась, а пальто у меня увели. Вот и соображай! Да, чуть не забыл: займи деньжат до получки. Отдам, слово чести!
Сидоров поспешно развел руками.
– Жалко, я бы отдал. Но может, и не нужны мне твои деньжата, – сказал Купоросов и деликатно поступал в дверь: – Начальник, выйти можно?
Вскоре наступила очередь Сидорова. Он облачился в покрытый жирными пятнами костюм и, решив ни в чем не признаваться, побрел на Голгофу.
Голгофа располагалась в комнате, надвое разделенной барьером, на который со стены спускалась чахлая традисканция.
– Позвольте сделать чистосердечное признание, сказал Сидоров, едва переступив порог.
– Пить надо меньше, – ответил сидящий за барьером лейтенант. – Ждите, пока вас спросят.
Он стал записывать анкетные данные Сидорова и наконец дошел до места работы.
– Временно не работаю, – потупился Сидоров.
– Тунеядец?
– Оформиться не успел.
– Куда, если не секрет?
– По снабженческой части. Снабженцы мы, – неожиданно сказал Сидоров, должно быть вспомнив, как снабжал себя с помощью ушанки-невидимки.
– По снабженческой – это хорошо. Следовало бы тебя этак деньков на пятнадцать снабдить...
Сидоров горестно закивал: дескать, следовало бы.
– Я больше не буду.
– Все не будут, – сказал лейтенант. – Безработный, а на ресторан деньги есть. А тут с утра до вечера и с вечера до утра, а толку... Поделился бы секретом, милый.
– Позвольте сделать чистосердечное признание, – опять произнес Сидоров заготовленную формулу и выпрямился, будто аршин проглотил.
– Валяй, – разрешил лейтенант.
– Позвольте сделать чистосердечное признание, – повторил Сидоров.
– Ну что ты, как попугай заладил. Говори, елы-палы!
– Позвольте сделать чистосердечное признание, – твердым голосом сказал пребывающий в столбняке Сидоров.
– Совеем больной и совсем белый, – процитировал лейтенант медицинско-милицейский анекдот и махнул рукой: – Ладно, иди на выход. Остатки денежек своих получи и квитанцию об уплате за обслуживание. Небось впервые в вытрезвиловке?
– У-умг! – издал Сидоров неопределенный звук.
– Ничего, это дело поправимое. Ну, с Богом! – сказал лейтенант и потерял к нему интерес.
Ни об Иване, ни о Пантелее он не спросил.
Как сомнамбула, Сидоров направился к дверям, но лишь на улице начал осознавать, что, кажется, пронесло. Тут его настиг Михалыч.
– Вы, я вижу, человек интеллигентный, порядочный, тут случайный, – начал Михалыч издалека. – Простите меня, старика, за алконавта. Я о Кольке Купоросове поговорить хочу, племянник он мне. Глупости в нем много, в Кольке-то, но если перемелется... Перемололось бы только. Вы по-соседски присматривайте за ним. Он давно обещает бросить пить, но все не выдерживает. Если вдруг узнаете, что забузил снова, позвоните мне, пожалуйста. Вот телефончик, спросите санитара Михалыча...
– Вымогатель он, ваш Колька, – сказал Сидоров, отковыривая засохший винегрет с лацкана пиджака. – Деньги занимает и не отдает. Гнать таких надо из нашего общества, в Гренландию переселять. Паспорт зарубежный в зубы и в Гренландию.
– Простите, если что не так сказал, – засуетился Михалыч. – Колька добрый, он животных любит. Сочтите, сколько он должен вам, я отдам...
Но Сидоров не дослушал, иначе, конечно же, все посчитал бы. Вдыхая воздух свободы, он уже шагал навстречу новым свершениям.
