Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)
16. Лжегерой и лжемореплаватель
Спит купоросовское войско, только Боян бряцает несвязно, да шуршат тридцать три богатыря с амазонками. Но – чу! – сверкнул глазом из-под надвинутого шелома Илья Муромец, нарочито громко всхрапнули Симеоны, шевельнул рукой, проверяя лампу, Алладин.
Купоросов незаметно приложил ладонь к груди, где билось сердце-вещун. Екнуло сердце, забилось часто и – тут же пронеслись по лестничным маршам шорохи. Пронеслись и растаяли, но – напряглось войско. Установилась тишина, подобная туго натянутой тетиве. Один Боян нарушал ее сомнамбулической игрой.
И сорвалась тетива! Распахнулись люки на потолке, хлынули из них упыри, вурдалаки, вампиры, нетопыри и прочие кровососы. Заструились по лестницам ползучие гады. Влетели в окна, разбив стекла, всяковозможные драконы и гарпии. Двинулся лифт, но застрял промеж этажей (то постарались мальчики-с-пальчики), из него вырывался вой – такой, что предположить страшно, кто бы мог там сидеть
Началась в покоях форменная куча мала. Полетели отрубленные головы, захрустели под ногами раздавленные нетопыри. Сэр Ланцелот и Робин Гуд дрались бок о бок, прикрывая друг друга; а рядом Иваны, сыны крестьянские, купеческие и царские, вострыми мечами размахивали и витязь с мрачным, но прекрасным лицом душил упырей Петровой шкурой, и Бова-королевич, презрев болезнь среднего уха, завязывал драконам хвосты узлами, и мальчики-с-пальчики палили по гарпиям из рогаток, и Ахиллес отбивался здоровой ногой, и Дзимму-тэнно разил вурдалаков коротким самурайским мечом, и кентавры топтали врагов копытами, и амазонки носились по залам без пользы, но сея панику, и тридцать три богатыря бегали туда-сюда без паники, но с пользой, и Емеля давил гадов печью по посмертному велению съеденной Сидоровым щуки, и Синдбад-мореход дул что есть мочи в славный Олифант, вливая в дружину бодрость и силу духа, и Вольтерянц гвоздил кровососов древком ополченского знамени, и Илья Муромец сшибал их лбами, и Добрыня Никитич колол копьем, и Алеша Попович дубасил палицей, и Балда вразумлял щелчками, и Зигфрид рубил в капусту...
Купоросов стоял на холме из Кощеевой мебели, глядел на битву из-под ладони. За его спиной подле секретного оружия, упакованного в пергамент, неотлучно находились Еруслан Лазаревич с Затворовым и Троллий с Грустным Рыцарем. Чуть в сторонке, растопырив руки и приподняв ногу, будто собирался топнуть, застыл недвижимо, как изваяние, Иван-царевич. Это Троллий обездвижил его, коснувшись волшебной палочкой, – иным способом обуздать неистового влюбленного не удалось.
У Троллия сердце кровью обливалось, но что делать, если Иван, забывшись, рвется к секретному оружию и грозит сорвать всю операцию? Что делать, когда надо терпеть и заманивать? Да: именно в заманивании состояла тактика, рожденная на военном совете. Маневр с якобы забытой присягой стал составной ее частью. Верно рассчитали Купоросов со товарищи, что перехватят слуги Кощеевы гонца, точно подгадали, что Кощей, изучив перехваченную грамоту, не преминет застать их врасплох. Одного не учли, что заманиваемый коварный злодей сам выманит царя-батюшку с золотым запасом в чисто поле, – да разве все предусмотришь?
У холма, где была расположена ставка Купоросова, окопались тридцать витязей с морским дядькой во главе, а за холмом волновался обоз. Михалыч суетился над ранеными: приращивал головы, вливал пострадавшим от вампиров кровозаменители. В спешке, понятно, кое-что перепуталось, приросло куда не надо. Но Купоросов издал приказ: «От перестановки слагаемых сумма не меняется!», и те, кто обрел по недоразумению чужие туловища, вняли моменту и не возроптали. Правда, впечатлительный Дзимму-тэнно, увидев, что ему вместо отрубленной правой пристроили вторую левую руку, сделал харакири, но это случай нетипичный. Уважая добровольность решения, оживлять Дзимму-тэнно не стали.
Серый Волк потерял в схватке хвост. Еруслан Лазаревич предложил ему трофейный драконий, но Волк не удостоил недалекого богатыря ответом и, едва Михалыч обработал ему рану, поспешил вернуться в строй. Ибо как раз вострубили хрипломерзкие трубы и пошли в атаку вниз по лестнице Кощеевы злыдни – рожи перекошены, волосы взъерошены, ногти не стрижены. Не дойдя до пола, они растеклись вправо и влево, и из-за их спин выступили черные воины – громадные, медноголовые, глазами бездонными внутрь себя глядящие. Держали они прозрачные щиты и били по ним кулаками в железных перчатках. Жуткое зрелище! Но и это не все. Не доходя до боевых порядков купоросовского войска, расступились черные воины, и возник на лестничной площадке огромный деревянный конь на колесиках. Брюхо коня разверзлось, и поперли наружу пауки, тараканы и аппаратчики...
Сидоров лежал умиротворенный и благостный. Вокруг звучали голоса. Он слушал их, как слушают многие хоровое пение – не пытаясь вникнуть в смысл, но наслаждаясь звучанием. Утопление подействовало на него наилучшим образом: нашел он наконец гармоническое слияние с окружающим миром. Вот бы Геша Калистрати порадовался! Пусть даже этот мир – загробный.
Голоса говорили:
– Сапог тащи!
– Не снимается.
– Разрежь его к ...!
– Спирта ему влейте.
– Вольем, если очухается. Чего зря добру пропадать.
– .........! Нож сломался, кожа, как железная!
– Это нож у тебя, как кожаный!
– Пошел ты......!
– Сам пошел......!
– А пальцы, что, тоже резать? Смотри, как в шапку вцепился!
И точно: утопая, Сидоров выхватил из-за голенища ушанку-невидимку – наверное, хотел спрятаться от указующего перста, чтобы не записываться в добровольцы.
– Подожди. Может, и не надо уже ничего. Что, док, будет он жить или как?
– Куда денется? Туземцы, они, ..., – живучие.
– Тогда режь!
– Пальцы!
– .........!......! Дурак!
– Сам......!.........!
– Так бы сразу и сказал!
– Или вольем ему все-таки?
– Если коллектив настаивает...
Над головой Сидорова звякнуло.
– А закусить?
– Пирамидоном заешь. Док, дай ему пирамидона.
– ......пирамидон!
– Что же это за кожа, ..., такая? Крокодилья? Не режется, хоть плачь!
– ... у тебя крокодилья! Брось мучить сапог, очнется, сам снимет.
– Братцы, это же ушанка! Разбей меня паралич, если не ушанка!.........!
– Иди ты......!
– Сам иди ...!.........! Голову на отсечение – ушанка! Вот написано внутри по-нашему: ЖПЖК 745292 контролер Кувадло. «Контролер» через сколько «л» пишется?
– Через три!
– А тут через два! И тюбетейка сверху пришита, ...!
– Мама твоя – тюбетейка!........., туземное это что-то, а ушанка наша. Они нашу ушанку в своих ритуальных целях использовали.
– А вдруг это не туземец? Вдруг это наш человек? Робинзон?
– ... ... ...!
– ... тебе Робинзон! Сожрали они из ритуальных соображений твоего Робинзона, точно говорю! Про Бокассу читал?
– О, зашевелился!
– ...! Как про Робинзона услышал, так и зашевелился. На воре шапка горит. Говори, куда дел тело убиенного тобой Робинзона?
Сидоров почувствовал, что его трясут за плечи.
– Оставь, чего пристал к человеку? Лежит, никого не трогает. И не шевелился он, показалось вам. Лучше вольем ему. Жаль, о закуси не подумали!
Снова звякнуло.
– Я все думаю,..., откуда он взялся? Земли поблизости никакой, а, братцы?
– Все, как один, думаем,........., взопрели уже от раздумий!
– Ха-ха-ха!
Звякнуло.
– Бородища у него! Вдруг это мы Нептуна выловили? Ха-ха-ха!
– Если Нептуна, то понятно, почему не шевелится. Чего ему на воздухе шевелиться? Ему в воде шевелиться положено, в родной среде обитания. За родную среду, ребята! За родину!
Звякнуло.
– Не похож он на туземца.......! Белый он, загорелый только...
– Солнце навек, счастье навек – так побелел человек!
Звякнуло.
– Пусть всегда будет солнце!
Звякнуло.
– Пусть всегда будет небо!
Звякнуло.
– Пусть всегда будет мама!
– А вот мать не трожь,...! Не сметь! Это – святое,.........!
– Тогда за дружбу!
Звякнуло. Звякнуло. Звякнуло.
И возник новый голос, металлическим акцентом отличный от предыдущих:
– Господа-товарищи рыбаки! Кто не выйдет на палубу для продолжения репетиции, будет лишен десяти процентов премии по итогам рейса. Стыдно, господа-товарищи! Перед родиной-матерью стыдно!
– Ну, на посошок!......
Звякнуло.
– Если оклемается, спроси, док, где он ушаночку взял.
– А если не оклемается?
– Тогда не спрашивай. Пошли, что ли?
Звякнуло. И все стихло.
Сидоров полежал немного, заскучал и, забыв, что является утопленником, разлепил веки. Но рассмотреть ничего не успел.
– Три-четыре! – гаркнул металлический голос.
И хор – теперь уж самый что ни на есть натуральный хор – проорал:
– Дазасвае-е семисялевай-а гавщина великагобря-а-а!
На этот раз Сидоров попробовал вникнуть в услышанное, но все равно ничего не понял. Однако, подчиняясь глубинному позыву, выкрикнул:
– Ура!
Звякнуло. Это доктор выронил мензурку. И тут же металлический голос, обладатель которого, вероятно, видел сквозь стены, закричал гневно:
– Доктор! Где доктор?! Доктор, вам не стыдно перед матерью-родиной?! Три четыре, господа-товарищи! Три-четыре!
Доктор торопливо звякнул прямо из колбы, подхватил:
– Великагобря!.. – и пулей выскочил наружу...
Ну да: конечно же, Сидоров не утонул! Как он удержался на плаву, пока его заметили с траулера, одному Нептуну известно, но пойти на дно он не имел права – наша повесть без него, что свадебный марш без Мендельсона.
Траулер, подобравший Сидорова, спешил достичь родных берегов к октябрьским праздникам, которые, как известно, отмечаются в ноябре. Еще на подходах к Южному тропику начались репетиции торжественного прибытия. Экипаж дни напролет маршировал подсолнечной сковородкой. Лечебная самогонка, которую доктор гнал из рыбьей чешуи, едва уравновешивала температуру внутри рыбацких организмов с температурой окружающей тропической действительности. Но пришлось оставить и это средство, поскольку созданный при капитане совет по воспитательной работе (бывшее партбюро) признало его идеологически вредным и выставило у медблока кордоны.
Появление Сидоров внесло сумбур в четкую организацию корабельной жизни, и кордоны ослабили бдительность. Рыбаки просочились в медблок через тараканьи щели и тем спасли свои буйные головы от окончательного помутнения. Выходит, не окажись Сидоров на пути траулера, морячки вполне могли не дождаться своих мужей, сыновей и кузенов.
Что же до паруса с фигурой, напоминающей красноармейца, и словом «ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ», то это был гигантский плакат, еще при подготовке к плаванию упакованный в брезент и принайтованный к борту с внутренней стороны. Развернутый, он отлично запарусил. Если бы не это да не попутный ветер, ни за что не пришли бы домой в назначенный срок.
Поначалу Сидорова хотели ссадить в перуанском порту Кальяо. Но совет по воспитательной работе подумал и заключил: Сидоров – наш человек и, возможно, герой. На последнее указывало то, что он забыл собственные имя и фамилию, разучился говорить и понимать человеческую речь, но не потерял способность кричать «ура!». Капитан радировал о нем в пароходство, пароходство обратилось куда надо, и кто надо выявил, что ЖПЖК упразднено в связи с победой над тоталитаризмом, а контролер Кувадло работает ныне в ЖПКЖ, где достиг больших трудовых успехов.
К Панамскому каналу Сидоров обрел место в репетиционной колонне: шагал самозабвенно – куда делось врожденное плоскостопие? Матросы жалели его, бессловесного, и зазывали в медблок пить чешуевку, а совет по воспитательной работе уважал за мужество и ставил в пример другим, хотя и настаивал, чтобы он сбрил непотребную бороду. Сидоров упорствовал, якобы не понимая, чего от него хотят, и сохранял бороду ради маскировки.
Знать бы экипажу, что разум Сидорова был светел, как никогда. Печатая шаг (левой – сапогом-скороходом, а правой достался крепкий матросский ботинок), он неустанно думал, как избежать по прибытии идентификации личности. Сам не помнил, откуда взялось это гадкое словечко – «идентификация».
Но все решилось просто. Когда стали на рейде в виду балтийского берега, из пароходства сообщили, что он – Скорострельчук Эстрагон Иванович, матрос научного судна, потерянный весной в Атлантике. Непостижимо было, как Скорострельчуку удалось продержаться на воде полгода, обогнуть мыс Горн и выплыть в Тихий океан, но тем значительнее выглядел его подвиг, незамедлительно отмеченный почетной грамотой пароходства.
Сидоров осмыслил ситуацию и заявил, что все вспомнил, в том числе и русский язык. Спасибо, дескать, потрясению при встрече с родной землей. А тут и корреспондент ТАСС на катере подоспел.
Интервью, данное Сидоровым, сделало сенсацию. Назавтра, едва он вселился в обеспеченный кем надо люкс на берегу, пришла телеграмма из Лондона – Ллойд (понятно, в корыстных рекламных целях) отныне и навсегда брал Скорострельчука на свой кошт. К обеду принесли телеграмму от американского президента, пожелавшего таким образом засвидетельствовать уважение стойкости русского народа. Оба послания нашли отражение в радиопрограмме «Маяк», и после ужина Сидорова настигла еще одна телеграмма: бывшая жена Скорострельчука требовала исчислять с сего дня алименты с учетом ллойдовского кошта и послания американского президента. Эта телеграмма понравилась Сидорову меньше предыдущих. Он задумался, как отбить наглые притязания, но придумать ничего не придумал, потому что под дверью закричали веселые голоса:
– Открывай, Эстрагон, это мы!
Сидоров собрался духом и сказал в замочную скважину:
– Вы ошиблись, ребята. Здесь никакой Эстрагон не живет.
– Нас коридорная направила.
– Наврала! – не задумываясь, оклеветал коридорную Сидоров, но сразу спохватился: пойдут выяснять и – каюк. – Это которого вы Эстрагона ищете? Который герой?
– Его самого! Того, который кубрик с нами делил, а теперь всю страну прославил.
– Он этажом выше. Передавайте ему мои поздравления.
– От кого передать-то?
– М-м... Скажите, передал простой рабочий человек вместе с искренним спасибо за его подвиг. Сын родится – так я сына его именем назову.
Шаги удалились. Сидоров натянул сапог-скороход, но как ни спешил, все равно опоздал – шаги вернулись назад, когда он, открывая дверь, поворачивал ключ в замке. Ключ мгновенно был повернут обратно.
– Эстрагон, брось дурить! У тебя, оказывается, последний этаж. Голос изменил, шутник! Давай, открывай!
– Здесь дама, – сказал Сидоров.
– А то мы дам не видели! Открывай, открывай или мы сквозь стену войдем!
Сидоров больше не нашел, что ответить, и открыл. В номер вошли три дюжих моряка.
– А где Эстрагон? – удивились они.
– Спит, – сказал Сидоров, умудрившись совместить приглашающий жест с прыжком в коридор.
Эх, шапку-невидимку забыл на вешалке!
Кто надо дежурил в холле под транспарантом «Привет Эстрагону Скорострельчуку – герою нашего времени», он последовал за Сидоровым, но где ему! Сапог-скороход, управляемый биотоками через пятку, понес Лжескорострельчука семимильными прыжками. Не беда, что скакать пришлось на одной ноге, – на рассвете Сидоров прибыл в родной город, убранный флагами по случаю наступившего праздника.
Настоящий Эстрагон Иванович пребывал в это время на принадлежащем Франции острове Поссесьон, куда его прибило Антарктическое циркумполярное течение. Повинуясь холодным медленным водам, герой-моряк обогнул не мыс Горн, а мыс Доброй Надежды и, соответственно, попал не в Тихий океан, а в Индийский. Где находится этот Поссесьон, в пароходстве представляли смутно. Французское владение указывало на близость к Ла-Маншу, но Ла-Манш как раз преодолевал траулер с марширующим по палубе Сидоровым. Так возникла путаница, превратившая Сидорова в Скорострельчука.
Скорострельчук вернулся домой транзитом через Париж спустя неделю после разоблачения Сидорова. ТАСС промолчал, ни Ллойд, ни американский президент телеграмм не прислали. Пароходство вручило ему почетную грамоту, которую не успел присвоить Сидоров, но сделало это в келейной обстановке. А где надо так и не поверили Скорострельчуку до конца в том, что он Скорострельчук. Вскоре Эстрагон Иванович, осуществивший заодно с собственным подвигом мечту Сидорова побывать в Европе, был полностью забыт всеми, кроме, разумеется, бывшей супруги и кого надо. Ныне он ходит в каботажные рейсы, судится из-за алиментов и пишет жалобы в «Книгу рекордов Гиннесса». А зря! Винить ему некого, надо знать, в каком выплывать океане.
Разминувшись со старушками, бредущими с красными флагами к центру города, откуда предстояло разлиться праздничному шествию, Сидоров добрался до своего дома. Прокрался по лестнице, боясь, что услышит Марья Ипатьевна, и позвонил в дверь, на которой там, где раньше была латунная табличка «Сидоров А.Ф.», зияли дырки от шурупов. Трель взрезала утреннюю тишину, и ответом ей было родное Нюрино сопрано.
– Милый, ты не спишь? – кричала Нюра. – Открой, лапусенька, я под душем!..
На сердце у Сидорова похолодело. Он изготовился сразиться с наглым лапусенькой, покусившимся на семейный очаг, но отворилась дверь, и радость захлестнула его: по ту сторону порога зевал Ларцов – без майки и в сидоровских с пузырями на коленях физкультурных штанах. Сидоров раскрыл объятия, но Пракситель из кейса брезгливо отстранился.
– Кто там, Ларчик? – перекрывая шум льющейся воды, спросила Нюра.
– Бомж какой-то, Анна Егоровна! – рапортовал Ларцов.
Вид Сидорова после шестисоткилометрового марш-броска и впрямь был непрезентабелен.
– Гони его, Ларчик, в шею!
– Как скажете, так и будет!
– Это я! Я! Сидоров! – отчаянно завопил Сидоров, когда к нему потянулась волосатая рука.
– Постой! – распорядилась Нюра. – Покажи мне его!
Молодец взял Сидорова за шиворот и подтащил к ванной. Нюра высунула намыленную голову из-за двери и оглядела Сидорова, который, желая понравиться, заулыбался. Но видно, не понравился.
– Гони! – равнодушно сказала Нюра. – Это не Сидоров. У Сидорова борода не росла и тельняшки не было.
Ларцов приладил Сидоров для напутственного пинка.
– Дай ему три... нет, пять рублей, – продолжила Нюра. – Голос-то все-таки похож.
Через мгновение Сидоров с пятеркой, зажатой в кулаке, приземлился на холодном полу лестничной клетки. Пока Нюра решала его судьбу, он молчал и вообще походил на корову, смирившуюся с перспективой стать колбасой, но на лестнице в нем взыграло ретивое. Он спрятал деньги в карман и дал себе слово не вставать с пола вплоть до воспаления легких. Вспомнилось вдруг, что у Ларцова нет пупка, и показалось невозможным уступить ему такому свою законную супругу. В голову пришла отличная мысль устроить прямо здесь в знак протеста забастовку с голодовкой.
Сказано – сделано. Однако длилась забастовка с голодовкой недолго. Не успел он устроиться поудобнее, как на площадку вышла, держа под мышкой жирного кота Вельзевула, Марья Ипатьевна, просверлила Сидорова острым зрачком и сказала просто:
– Ну что, Сашка, сдать тебя в милицию или используешь последний шанс – с повинной пойдешь? Все равно тебе деваться некуда. Даю пять минут на размышление. Желаю раскаяться, отсидеть свое и с новыми силами начать честную жизнь.
И пошла вниз, милосердная, стало быть, женщина. Но не захотел Сидоров использовать последний шанс, только и видела его Марья Ипатьевна. Пробкой вылетел он из подъезда и бежал по улицам загнанным зверем, пока не встретил Затворова, катящего коляску с младенцем.
При виде участкового сработало подсознание. Биотоки жахнули в пятку, и семимильный прыжок унес Сидорова за горизонт. Затворов равнодушно посмотрел ему вслед.
Волею биотоков Сидоров очутился у кладбищенской конторы. Памятники, ограды, кресты, тюфяевский монстр, экс-коровник в утренней дымке, громада крематория за спиной... Господи, почему счастье, кое даруешь ты, не вечно?! Все вокруг напоминает о нем, но не вернуть его, не ощутить хотя бы на мгновение его сладкий аромат, ибо навсегда безвозвратно кануло оно в реку времени. Господи, как ты несправедлив! Слезы потекли по обветренным щекам Сидорова и исчезали в бороде. Сквозь них Храбрюк, вышедший из конторы, показался размытым, полурастворенным в воздухе.
Артема мучило жестокое похмелье. Крематорий сдали-таки к октябрьским праздникам, и по этому поводу в директорском кабинете вчера состоялся банкет. Ларцов, редкий выдумщик, предложил залить водку в сифон. Ему хоть бы хны: сел в свой подаренный тестем «ЗИМ» и отбыл восвояси. А Храбрюк, обессиленный, вынужден был заночевать на месте, до сих пор все в нем пузырилось. Директорский кабинет был не то, что при Геше, когда меблировку составляли стеллажи с похоронной литературой, а отсутствующую ножку стола заменял шестнадцатитомный труд о скотомогильниках в Вятской губернии в период правления императора Александра II. Нынче здесь стояла мебель с игривой обивкой; выделялись два гигантских пуфа, путем несложных манипуляций совмещавшиеся в полутораспальное ложе. «Псевдомавританский стиль», – определил Геша, впервые оказавшись в обновленном кабинете. Наверное, он не ошибся.
Храбрюк оценил Сидорова тяжелым взглядом, взял под руку и завел за угол конторы, где издревле пустовал стенд «Их разыскивает милиция». Обычно на нем отмечались голуби, но теперь – о, это Сидоров увидел сразу! – появилась фотография с текстом. Тезка Македонского вчитался в собственные антропометрические данные.
Некоторое время они стояли друг против друга: Храбрюк, бледный, но чисто выбритый, в пальто благородного темно-фиолетового цвета, из-под которого виднелись воротник свежей рубашки и галстук, и Сидоров в матросском бушлате и в одном сапоге. Говорить было не о чем.
– Будь здоров! – наконец нарушил молчание Артем, опуская Сидорову в карман несколько мятых купюр. – Бороду зря приклеил, выглядишь ненатурально. Отклей, а то собаки покусают.
– Не догонят, – ответил Сидоров ожесточенно. – А догонят, живым не дамся!
