Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)
У чертогов стали лагерем. Собственно даже не у чертогов, а у скального их фундамента – сами чертоги располагались в заоблачных снизу не видных высях. Затворовские мальчики-с-пальчики влезли на скалу с тыла, добрались до высей и доложили, что за облаками барражирует Змей Горыныч. Нижние этажи чертогов, насколько удалось рассмотреть через немытые окна, занимала разная нечисть, изготовившаяся обороняться колдовством и другими нечестными способами, а у лифта засел в засаде Соловей-разбойник, переодетый швейцаром. Словом, Кощей, узнав о выступлении купоросовской рати, времени зря не терял.
– В атаку! На абордаж! – приказал Купоросов.
И завязался бой! Зацепились за скалу кошками и крючьями, ворвались в облака и с ходу взяли первый этаж. Соловей-разбойник отсвистывался до последнего, но не выдержал натиска и унесся в лифте. Нечисть, сдавшаяся на милость победителя, была повязана, значительных персон среди пленных не оказалось. С трофеями тоже вышло не густо, они не стоили воспаления среднего уха, разыгравшегося от соловьиного свиста у Бовы-королевича. Но утешало, что кое-кто из нечисти, в частности африканский Болотный Дух, пожелал присягнуть на верность царю-батюшке и биться против бессмертного супостата, не щадя живота своего. Правда, Болотный Дух был бесплотен и живота не имел.
Тут выяснилось, что, выступая в поход, забыли во дворце текст присяги, а наизусть ее не помнил никто, даже замполиты. Срочно собрали военный совет. Спорили долго – дольше, чем совершали переход, – и постановили: 1) снарядить за присягой гонца (единогласно); 2) показать Кощею Кузькину мать (при одном воздержавшемся – гуманном Затворове).
В ожидании возвращения гонца снова расположились лагерем, теперь уже в самих чертогах – у лифта.
После встречи с sootechestvennik’ами Сидорову приснился Геша Калистрати, скорбно нахмурившийся над небольшим обелиском.
– Вот, Сидоров, – сказал он, – воздвигли мы тебе в складчину кенотаф. Дмитрий Ефимович, жмот, свою долю зажал, зато Храбрюк отвалил пол сотни.
– Так ведь я живой, – возразил Сидоров.
– Раз есть кенотаф, уже не живой.
– Но я же разговариваю, ем, сплю!
– Это временно, – покачал головой Геша и вдруг зашептал Сидорову в самое ухо: – Я-то знаю, что ты живой, – такой живой, что дальше некуда. Настолько живой, настолько живее всех живых, что просто кошмар. Такой живой, что все равно, будто мертвый. Ты – Агасфер!
– Кто? – не понял Сидоров.
– Темный ты человек, Библию не читал, – сказал Геша голосом Гаева П.Н., ныне передовика-буровика.
– То есть как это темный?
– Как, как! А так – что дурак!
Сидоров взвизгнул от незаслуженного оскорбления и внезапно увидел себя со стороны: клыки наружу торчат, шерсть на загривке взъерошена, хвост дрожит мелко, яростно. Но прежде чем он успел ужаснуться своему превращению, могучий инстинкт выбросил его желто-белую дворняжью морду вперед и заставил клыки вцепиться в Гешины брюки. Геша отбрыкнулся и растаял, а Сидоров проснулся. Челюсти сжимали просоленный ветром край ковра.
Так проявилось уже который день одолевавшее его желание зарычать на дельфинов. Не реализовывалось оно исключительно из опасения уронить авторитет перед молодцом Ларцовым. Когда же на исходе третьей недели агасферства Сидоров не выдержал и, пав на четвереньки, робко тявкнул в пространство, из моря-океана высунулась земля. На этот раз Сидоров возблагодарил не Господа, а лично себя, и икона осталась в чемодане.
Земля, как скоро выяснилось, была островом треугольной формы, в дымке угадывались поселок и аэродром. Сидоров облюбовал место на склоне потухшего вулкана среди торчащих столбами скал и вышел на посадочную глиссаду. О-о-о!.. Это оказались не скалы – он снижался к гигантским каменным бюстам. Сомнения прочь: он на острове Пасхи! Очевидно, мир и впрямь повредился – куда ни лети, обязательно попадешь не туда.
Дело между тем шло к вечеру. К ужину самобранка подала твердого, как доска, но зато большого копченого леща и ящик «жигулевского» в трехлитровой таре. Раздавив пару банок, Сидоров прилег у подножия носатого истукана и задумался о судьбах мира. Мысли рождались сплошь глубокие, верные. «Не я его повредил, не мне его и чинить», – резюмировал он судьбоносные размышления перед тем, как заснуть, и, уже спотыкаясь о дремоту, сказал вслух:
– Залатал бы ты, братец, ковер...
– Как скажешь, так и будет! – поперхнулся молодец, который как раз отхлебнул за спиной Сидорова «жигулевского».
– Так и будет... – бормотнул Сидоров и поплыл к Морфею.
15. Аз есмь аку-аку...
Пока Сидоров спит, разберемся, как он угодил на знаменитый остров. Факт этот поразит всякого, но не того, кто знаком с географией. За весь полет Сидоров лишь однажды ошибся в выборе направления – когда, взлетев над избой-хохломой, махнул рукой и сказал: «Туда!» Он махнул не на юго-юго-запад, а на юго-восток, что в той горячке вполне извинительно. Оттого наутро ковер прибыл не к Золотым Пескам Черного моря, а к Нефтяным Камням Каспийского. Затем Сидоров пронесся над иранскими минаретами, что укрепило его во мнении, будто он пролетает над Турцией, и оказался над Аравийским морем, которое принял за Средиземное. Тут залп американских моряков погнал его на юг – если провести прямую линию, то прямо к земле Эндерби в Антарктиде, – но на траверсе мыса Гвардафуй, самой что ни на есть пипки Африканского Рога, Сидоров вспомнил про Израиль и повернул направо, упершись таким образом в побережье Сомали. Проведенный отсюда перпендикуляр, скорректированный ураганом, привел его в Австралию на рандеву с sootechestvennik’ами Сеней и Ароном. Ну а от Австралии до острова Пасхи рукой подать.
Вернувшись от Морфея, Сидоров нашел молодца храпящим на заштопанном ковре в окружении пустых банок. Что-то доброе шевельнулось в нем при взгляде на бесхитростное лицо спящего. От Ларцова, от его крепкого широкой кости лба, от натруженных рук исходили флюиды надежности. «Настоящий рабочий человек, честный, непритязательный, на все готовый. Прикажи ему, он горы свернет», – подумалось Сидорову. И так похорошело у него на душе от наличия рядом такого надежного Ларцова, что и точно захотелось что-нибудь свернуть. Хотя бы эту надменную статую. Он и свернул бы ее натруженными руками настоящего рабочего человека, если бы не пожелал сначала откушать.
– Эй, скатерка! – щелкнул он пальцами.
Но скатерть исчезла. Разбуженный молодец указал на ковер-самолет. Сидоров схватился за голову: самобранка пошла на заплаты.
– Утопить тебя мало! – заорал в отчаянье.
– Как скажешь, так и будет! – Молодец строевым шагом направился к морю.
– Куда?! Назад!
– Как скажешь, так и будет! – Молодец развернулся на ходу и опять предстал перед Сидоровым.
Сидоров застонал. Представить страшно: голодный наш человек на далеком острове без социальной защиты и бесплатного здравоохранения, без копейки местной валюты в кармане и вообще без карманов и без одежды, если не считать трусов, ушанки-невидимки и левого сапога-скорохода. В чемодане имелись, конечно, кое-какие полезные вещи: гусли-самогуды, забывальная трава, чуток птичьего молока в пузырьке и прочее, но сколько можно продержаться на пузырьке птичьего молока? Оставалось податься либо в рекетиры, либо в нищие. Но остров Пасхи, насколько помнил Сидоров, не располагал нужной базой для вымогательства и попрошайничества.
В замешательстве он побрел вокруг истукана и увидел в траве останки самобранки, обвивашие банку «Завтрака туриста». Горькая догадка взбаламутилась в нем.
– А ну-ка, скатерка! – воззвал он, и останки произвели еще одну банку.
– А ну-ка!..
И еще одну!
– А ну-ка! А ну-ка!! А ну-ка!!!..
Пирамида банок возвысилась до середины уха каменного изваяния, накренилась над Сидоровым. Не хватало последнего штриха, чтобы обрушить ее, и Сидоров приготовился выкрикнуть прощальное «а ну-ка!», ибо рассудил: коли пропадать, так лучше сразу. Но не выкрикнул, а застыл с разинутым ртом.
К нему приближались островитяне, полные почтительности и восхищения. Они наблюдали, как он, забыв все и вся, остервенело клепает банку за банкой, и сделали соответствующие выводы о его магической силе.
– Аку-аку... аку-аку... аку-аку... – обволок Сидорова шепот, неумолимый, как шум прибоя.
Что ж: была – не была! Не зря же он читал Тура Хейердала!
– Йес, сеньоры, вы не ошибаетесь, аз есмь аку-аку. Не совсем тот, к которому вы привыкли, но... как бы это... – Сидоров сделал неопределенный жест, – еще акуакустее. Эй, один из кейса, переведи! Крепче переведи, чтобы не усомнились!
Молодец разлился полинезийским соловьем.
Коренных жителей острова Пасхи Сидоров всегда представлял другими – в набедренных повязках и с перьями в волосах. Молодцу же внимали люди, одетые в нормальные штаны и рубашки, у некоторых болтались на шеях японские транзисторные приемники. Сидоров, признаться, больше их соответствовал классическому облику дикаря. Соответствие усугублялось пучком немытых волос на макушке. Такие пучки – пукао – носили предки пасхальцев до появления на острове европейцев. Сидоровское пукао дополнялось бородой, росшей подобно ветвистой пшенице кустиками, – часть кустиков была направлена строго вниз, остальные отклонялись под прямым утлом к ним вправо и влево.
Приятно, черт возьми, быть богом. В ознаменование материализации прежде считавшегося бесплотным аку-аку пасхальцы закололи здоровенную свинью, и вскоре Сидоров вкушал испеченную на углях вырезку, за которую, правда, пришлось поспорить. Островитяне ошибочно полагали, что божество удовлетворится вкусными запахами – так, дескать, велит традиция (см. Тура Хейердала). Но Сидоров развенчал это вредное заблуждение и потребовал доставлять ему еду три раза в день.
Ох, и жизнь у него началась: одно слово – божественная! Дни походили одни на другой, а если отличались, то исключительно в лучшую сторону. На досуге, отдыхая от еды и знаков внимания, Сидоров недоумевал, почему не догадался прилететь сюда раньше. Теплое морс, жаркое солнце, заботливые островитяне. Они принесли ему джинсы и часы-штамповку «маде ин Гонконг». Часы Сидоров принял, а джинсы ради сохранения имиджа аку-аку отверг.
Пасхальцы, искусные резчики по дереву, изобразили его хилый торс в разнообразных видах. «Уважают!» – радовался Сидоров, выстраивая свои фигурки стройными рядами на манер оловянных солдатиков. Не скупясь, он одарил резчиков «Завтраком туриста», которого в бесплодных попытках отремонтировать скатерть натворил великое множество. Эксперименты на пользу не пошли: скатерть начала выдавать банки вздувшиеся, проржавевшие.
Он брал в руки свежевыструганного себя и ощущал ностальгию. Так чистильщик сапог, вышедший в миллионеры, умиляется запаху ваксы. Ау, Егор Нилыч, где твой кооператив, существует ли еще и существовал ли вообще?
Гонца, посланного к царю-батюшке, слуги Кощеевы, как водится перехватили, опоили зеленым вином и облапошили. Пока гонец слушал сладкие тосты, грамоту с просьбой прислать текст присяги подменили другой, сообщавшей, что войско Купоросова разбито, все преданы смерти, а Иван оставлен для выкупа. На переговоры приглашался лично царь-батюшка, при себе было указано иметь государев золотой запас.
Выманивал, стало быть, злодей царя-батюшку из родных пределов, дабы завладеть золотым запасом бесхлопотно, хотел военную победу подкупить экономическим развалом супротивника. Ну и сокровищницу свою, ясное дело, пополнить.
Через две недели после обожествления Сидорова самолет доставил на остров американских туристов. Сидоров заволновался, но американцы, выросшие в свободной стране, живому богу не удивились и вмешиваться в чужой бизнес не стали. Падкие на экзотику, они загружали сумки «Завтраком туриста», и Сидоров завел кубышку с зелеными долларами. По его велению молодец сколотил прилавок с навесом, над которым на двух шестах укрепил вывеску с надписью «ПИЩА БОГОВ» на трех языках – испанском, английском и кириллицей на полинезийском. Вместе с банками в продажу пошли деревянные изображения Сидорова, изготовление которых было поручено молодцу, – тоже пища, но духовная. Таким образом Сидоров выступил конкурентом своей простодушной паствы, пробавлявшейся торговлей фигурками со времен открытия острова голландцем Роггевеном.
Островитяне зароптали: материализованный аку-аку покусился на святая святых – этику свободного рынка. Зашатались устои, началось падение нравов. Тлетворные изменения Сидоров почувствовал на себе. Однажды, принеся обед – зажаренную в специях курочку и связку бананов, – делегация пасхальцсв попросила уплатить за него.
Аку-аку разгневался и пообещал наслать на еретиков страшный мор, но тем не менее раскошелился. Не хотелось ссориться в преддверии грядущего мероприятия: следующий заезд туристов он замыслил ознаменовать выборами «мисс Пасхи». Победительнице аку-аку намеревался предложить руку и сердце. Прощай, Нюра!
Тревожные изменения в поведении островитян подвели Сидорова к необходимости создания «Руководства к жизни», с помощью которого он надеялся вернуть местную нравственность на исходные позиции. «Руководство» намечалось в трех частях и замыслом (увы, неосуществленным!) напоминало выступление кандидата в депутаты перед избирателями. Совпадение случайное: баллотироваться в губернаторы острова Сидоров не собирался. Несолидное для бога занятие.
В первой части «Руководства» – «Вступлении» он предполагал рассказать о себе и тем обосновать свое право на «Поучение» – вторую часть. Завершать труд должно было, разумеется, «Заключение», содержание которого Сидоров представлял смутно, но знал, что оно должно сулить лучшую жизнь тому, кто усвоит «Поучение».
Зачин дался легко:
Аз, аку-аку несравненный,
Аз, аку-аку. перл Вселенной!
Хотя она повреждена,
Меня произвела она
И счастьем оттого полна!
Дальше застопорилось, но Сидоров не огорчился. Молодец перевел зачин на вышеупомянутые языки и затеплил печь для обжига глиняных табличек ронго-ронго, подобных тем, на которые предки островитян наносили вязь из птицечеловеков – таинственное, доселе нерасшифрованное письмо. Молодцу, конечно, совладать с ним было пара пустяков, ну-да это не входило в задачу Сидорова.
Входило же в нее напечь побольше стихотворных ронго-ронго, предназначенных заменить билеты на предстоящее шоу. Вирши про аку-аку выполняли в данном случае декоративно-пропагандистскую функцию.
Предварительные заявки на билеты подали почти четыре сотни островитян (дети до 16 лет не допускались), персонал базы чилийских ВВС в полном составе, губернатор острова со всем своим штатом и патер со своей экономкой. Сотня ронго-ронго была оставлена для туристов. Феерическое ожидалось зрелище, обещавшее войти в историю острова наравне со знаменитой войной между длинноухими и короткоухими. Жаль, что не состоялось...
Как-то поутру, когда шли последние приготовления, Сидоров нашел под прилавком неучтенные банки с «Завтраком туриста». Молодец отпирался недолго. Сидоров изъял у него вырученную криминальным путем валюту и, весь в подозрениях, учинил комплексную ревизию. Тут же выявилась пропажа икон, которые он, превратившись в бога, отправил на вечное хранение в чемодан.
– Вор! – затопал он на молодца ногами.
– Сам вор, спекулянт и нечестный человек! – парировал молодец.
Сидоров опешил. Как пишут в таких случаях, кровь ударила ему в голову. Он схватил ржавую банку «Завтрака» и запустил в Ларцова. Встретившись с широким лбом молодца, банка взорвалась. Жуткое зловоние разлилось по округе. Молодец зажал нос и побежал к каменоломням Рано-Рараку, родильному дому длинноухих истуканов.
А вечером вместо ужина островитяне принесли Сидорову черную метку...
Зачудесил царь-батюшка, получив дурное известие. Велел повесить гонца, потом помиловал его и велел вынуть из петли, потом опять осерчал и снова велел повесить. Словом, засуетился. К счастью, Калерия была рядом и встряхнула государя твердой женской рукой. Царь-батюшка ощутил прилив мужества, приосанился и издал указ снаряжаться в поход.
Перед отбытием устроили прощальный ужин. Пили долго, со знанием дела, опохмелялись не меньше и тоже со знанием. От огуречного рассола царь-батюшка подобрел и снова приказал вынуть гонца из петли. По этому поводу еще немного выпили и еще немного опохмелились. Проспавшись после опохмелки, погрузили в телеги золотой запас и – с Богом!
Получив черную метку, Сидоров взлетел так быстро, что едва чемодан не забыл. Знал: Ларцов шуток не любит. Закладывая вираж, он пролетел над поселком, в котором шел митинг. Как раз ораторствовал вознесенный над толпой молодец. Снизу доносились отдельные слова:
– Народ... аку-аку... демократизация... с корабля современности... Сидоров... обман народа... долой... на сундук мертвеца... святое национальное чувство... Сидоров... аппаратчики... бутылка рому... масоны... светлое будущее... коммунисты... Сидоров... йо-хо-хо... долой!..
– Тебя самого долой! – крикнул Сидоров, отправляя за борт творение Роберта Луиса Стивенсона, столь неожиданно вмешавшееся в его жизнь. – Люди, не верьте ему! Он сам масон и вор! Он меня обобрал до нитки и вас оберет и заведет в политический тупик.
Страницы разметались, закружились над головами островитян подобно листовкам.
– Аку-аку, аку-аку... – восторженно шелестели островитяне, слушая молодца и не реагируя на выкрики с небес.
– А ну вас к черту! – в сердцах бросил Сидоров и неудостоенный ничьего внимания полетел к южноамериканским берегам.
Навстречу ему мелькнул заходящий на посадку самолет с туристами. Чтобы не разочаровывать их отменой шоу, он помахал вслед самолету забывальной травой.
Теперь рассекать воздух было некому и скорость, конечно, была не та, но дней за пять Сидоров надеялся долететь. Если не до Южной Америки, так до Корсики или Индии, ибо совершенно неизвестно, какую шутку способен выкинуть повредившийся мир. На все про все у него имелся недоеденный за обедом печеный батат, четыре банана, пузырек с птичьим молоком и неограниченное количество взрывоопасных «Завтраков туриста», заключенных в израненной самобранке. Одно утешение, что птичье молоко питательнее коровьего.
Эту снедь, за исключением, разумеется, «Завтраков», Сидоров разделил на пять частей. Но перед сном – как-то само собой вышло – отщипнул от батата, куснул банан, хлебнул молока. И ночь напролет полуспал-полуел – отщипывал, откусывал, отхлебывал. Когда, перестав жевать, проснулся, то почувствовал себя голоднее, чем вечером, но вся оставшаяся еда заключалась в крошках, застрявших в ворсинках ковра. Он собрал крошки в рот и, помедлив немного, упал на колени и вознес молитву. Но Бог отвернулся от него – не простил, вероятно, наглой попытки проникнуть в божественные сферы через черный языческий вход.
О, изворотливость голодного ума! Попостившись сутки, Сидоров нашел применение своей ветвистой бороде – стал процеживать планктон на манер китов. Трудно сказать, было ли то, что задерживала борода, планктоном, но Сидоров, обсосав кустики, наполнился сочувствием к китам.
За планктоном пришла очередь сапога-скорохода. Крепка оказалась инопланетная кожа, за полдня работы он отгрыз малюсенький кусочек и тот не сумел проглотить. Сама судьба толкала его к «Завтраку туриста».
– А ну-ка, скатерка! – воззвал он трагическим тенором.
И скатерка отозвалась такой банкой, что прикоснуться страшно. В ней булькало и скреблось, будто что-то собиралось вылупиться и тотчас наброситься на Сидорова. И вылупилось бы, и набросилось, но вдруг... (Ох, уж эти новдруги! Заползают между строк, как тарантулы под подушку!) Но вдруг атаковал Сидорова большой альбатрос, привлеченный бульканьем. Когда тень накрыла ковер-самолет. Сидоров инстинктивно заслонил банку грудью и был сметен в океан могучим крылом. Он плюхнулся в воду, подняв тучу брызг, вынырнул и закричал:
– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!
Неуправляемый ковер совершил мертвую петлю и сгинул в пучине. На месте его падения взметнулся водяной столб и изверг на поверхность чемодан, который покачиваясь на невысокой волне, медленно подплыл к терпящему бедствие Сидорову. Сидоров поспешил оседлать его и в горячке принялся энергично грести – должно быть, направляясь все к той же Южной Америке.
Зная его целеустремленность, невозможно предположить, чтобы он куда-нибудь да не приплыл. Но стоило ему оторвать глаза от воды, как он узрел у горизонта парус, перегнулся вперед, вглядываясь, и... Шаткое равновесие нарушилось, чемодан выскользнул из-под седока и поскакал по волнам к Антарктиде.
Сидоров замолотил по воде изо всех сил руками и ногами. В какой-то момент парус опять попал в поле его зрения, но это уже был не парус, а сплошная галлюцинация. Сидоров различил надпись гигантскими буквами «ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ» и какую-то фигуру с указующим перстом, напоминающую красноармейца, спрашивающего: «Ты записался добровольцем?» Перст недвусмысленно указывал Сидорову на дно. Повинуясь ему, Сидоров широко раскрыл рот, хлебнул пены с гребня волны и утонул. В угасающем сознании взмелькнуло последнее: «Так тебе, Сидоров, и надо! Так и надо!»
