Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц)
19. Испытание
Итак, снова Калерия! Сидорова посетила жуткая мысль, что пуховиками и прочим сервисом специально притупляют его бдительность, и, как только он окончательно разнежится, набросятся изо всех углов и без пересадки – чтобы обиднее было! – на кол.
На кол не хотелось. Бежать тоже. Жуткая мысль уравновешивалась надеждой, что Калерия не утратила к нему нежных чувств. «В сущности, – анализировал он ситуацию, ощущая готовность сложить себя на алтарь любви, – я к ней относился неплохо и, если бы не обстоятельства, наверняка полюбил бы». К месту вспомнились также гусиные потрошки и брудершафты с Витьком-каратистом.
На этой высокой ноте его застал Кузька, сообщивший, что Калерия Праведная приглашает князя Сидора отобедать.
В трапезной было сумрачно. Сидорова проводили на возвышение и усадили рядом с приживалкой, упрятавшей голову в застиранный платок. Он поклонился ей на всякий случай, получил ответный поклон и расценил как дурной признак, что его потчуют в такой компании.
Принесли первую перемену блюд – стерляжью ушицу в серебряной посудине. Неслышно возникший за спиной слуга наполнил Сидорову кубок. Сидоров тяпнул-крякнул, отведал ушицы и – взбодрился. И-эх! Вторая и прочие перемены пошли, чем дальше, тем веселее. С каждой он становился вальяжнее, раскованнее. Приживалка не ела, не пила, глаз кверху не поднимала. Словом, не мешала.
Пятой переменой явился поросенок с гречневой кашей. Сидоров отдал ему должное с охотой, но, когда слуги внесли новые подносы, поднял скрещенные руки:
– Не обижайтесь, ребята! Не могу больше!
И отвалился от стола. Но кубок вдогонку еще один опрокинул.
Тогда в трапезную вошел, опираясь на тяжелый с набалдашником посох, старый боярин в высокой меховой шапке и сказал густым басом:
– Насытился ли ты, мил человек?
– Спа... – икнул Сидоров. – Спасибо!
– Не обессудь за скромное угощение. Не до разносолов, в печали мы нынче...
– Как же, понимаю...
– А коли понимаешь, расскажи, кто ты, из каких краев, зачем к нам пожаловал. Не сетуй на строгий расспрос – время военное.
– Нешто не знаете меня? закинул Сидоров удочку
– Сказывают, зовешься князем Сидором, а более ничего.
– Пролетом я, на Пегасе. Досуги поэтические, знаете ли...
– Мы от культуры в стороне не стоим. Допрежь Кощеева вероломства Орфей бывал у нас по приглашению Марьюшки нашей – Красоты Ненаглядной.
– На арфе играл? – проявил познания Сидоров.
– На кифаре. Сладкозвучен, подлец, до чего сладкозвучен!.. Ох-хо-хо, горюшко, ничего от той жизни не осталось. Как пропало войско с Иваном-царевичем и царь-батюшка следом, одной надеждой живем... Но скажи, князь Сидор, где ж твое княжество?
Был единственный способ отделаться от настырных вопросов – перейти в наступление, и Сидоров перешел.
– Эх! – горестно всплеснул он руками. – Нет в живых ни царя-батюшки, ни Ивана-царевича. Извел их Кощей смертью неслыханной!..
– Да точно ли знаешь?! – Шапка слетела с головы старика, обнажив матово блестящую лысину.
– Мне ли не знать!
Приживалка всхлипнула, застонала, склонясь к столу. Сидоров не взглянул на нее, но добавил на всякий случай:
– Мне ли не ведать!
– А Дмитрий Сребролюбивый, войсковой казначей? – не унимался старик.
– Все погибли. Поголовно. И все неслыханной смертью! – отрезал Сидоров.
Приживалка без чувств повалилась ему под ноль платок сполз у нее с головы. Сидоров узнал Калерию, обмер.
– Все знаешь, говоришь? Все знаешь?! – подлетел к нему потерявший степенность боярин. – А того не знаешь, что Дмитрий Сребролюбивый, войсковой казначей, отец родной Калерии Праведной! Не знаешь, а?!
– Знаю, – признался Сидоров, за мгновение до того сообразивший, что Дмитрий Сребролюбивый и есть главбух, непонятно как тоже оказавшийся по эту сторону бочки.
– Откуда? – удивился боярин.
Сидоров в ответ на его удивление тоже удивился, но это прошло незамеченным, потому что Калерия открыла глаза.
– Крепись, Калерия Праведная! – торжественно возгласил боярин, помогая ей сесть на лавку. И Сидорову: – Как начались у нее предчувствия, дала она обет поститься и в бане не мыться, пока отца родного и батюшку названого не увидит.
Сидоров заметил, что Калерия смотрит на него, и упал на колени.
– Прости за дурную весть!
– Встань, князь Сидор, – ответила Калерия. – Не корить я тебя должна, а благодарить, что не побоялся правду сказать. Мне нельзя быть в неведении, держава на мне. Превозмогу я твое известие.
– Превозмоги, уж превозмоги, матушка! – зашептал старый боярин.
Сидоров ничего не понимал: не узнала, или страшное коварство задумала, или... Да что гадать? Что ему оставалось, как не принять правила игры?
– Все равно прости! – вскричал он. – Слукавил я: не ради досугов прилетел сюда, а ради тебя, Праведная! Калерия, ты перл Вселенной, Калерия, ты несравненна! Ночей не сплю, как прослышал о твоей красоте. А как узнал, что Кощей царя-батюшку одолел и тебя осиротил, так понял: не время быть в стороне. Руки твоей прошу и сердца, опорой тебе крепкой буду. Вместе править станем, доход царства-государства блюсти.
– Постой, постой! – взялся боярин за набалдашник посоха. – Прежде чем к доходу тянуться, скажи, какого ты роду-племени. А то темнишь... Не Кощеем ли подослан? Эй, стража!
В трапезную вбежали мужики с секирами.
– Оставьте его, – слабым голосом сказала Калерия. – Не похож он на лазутчика. Жидковат слишком.
– Э, матушка, погоди! Тут занятие мужское. Проверим его под пыткой. Если не лазутчик, с него не убудет.
– Не надо под пыткой. Лучше отойдем, перемолвимся, – сказал, задрожав, Сидоров. – Государево слово и дело!
Боярин заколебался:
– Поклянись, что чары применять не будешь.
– Клянусь! – сказал Сидоров и для пущей убедительности ударил себя в грудь кулаком.
– Ладно, отойдем.
Разговор был короток, но результативен. Он наложил на лицо боярина печать величайшего уважения к Сидорову. Самому же Сидорову уважения к себе всегда было не занимать. Он послал Калерии воздушный поцелуй и беспрепятственно вышел из трапезной. Мужики подняли было секиры, но, уловив им одним ясный сигнал боярина, вместо того, чтобы опустить их на голову Сидорова, сделали на караул.
А боярин поспешил в Боярскую Думу.
– Родинка у нее, говорит на... в...
– Откуда знает?
– То-то и оно. Пусть ткачиха с поварихой под надзором Бабарихи проверят. В бане.
– Какая баня – обет у нее!
– Все, кончился обет. Сказала: превозмогу.
– А если князь Сидор не врет?
– Что ни делается, все к лучшему. Пущай женится. Малый, видать, ушлый, но без нас не справится. Под нашу дудку будет плясать, боярским царем-батюшкой станет. Так-то!
Испытание Калерии Праведной решили осуществить втайне. Наказали ткачихе, поварихе и Бабарихе, если родинка объявится в указанном месте, пускать из трубы черный дым, и сели всей Думой на трибуне расположенного перед банькой мавзолея, в котором покоились все цари-батюшки, начиная с основателя династии царя Гороха I. Калерия еще веник не выбрала, а царство-государство, несмотря на строгую секретность, уже было в курсе происходящего и затаило дыхание в ожидании важного сообщения.
Покои, отведенные Сидорову, выходили в противоположную от баньки сторону, но он тоже вылез на подоконник. Высунулся из окна чуть не по пояс, вывернулся лицом вверх: мечталось поскорее узреть над крышей черные колечки. Кузька держал его за ноги.
Спина задеревенела, шея затекла, пока – наконец! – понеслись по небу клубы дыми: вроде черные, а вроде и не очень. Сидоров извернулся совершенно невозможным образом, весь обратился в зрение. И увидел...
Из-за обреза крыши выплыл дымящий паровоз. Впрочем, не совсем паровоз, а точнее – совсем не паровоз. Это шел на второй виток совершивший кругосветное путешествие Горыныч, ведомый единственной уцелевшей, но, увы, безумной головой. Сидоров разинул рот на это величественное зрелище, и хорошо – сохранил в целости барабанные перепонки. Потому что устремилась к Горынычу с земли огненная точка и встретилась с искрометной пастью. Страшилище кувыркнулось, вошло в штопор и, упав на дворцовую лужайку, взорвалось.
Не улеглась еще пыль над воронкой, как из леса выехало войско. Впереди скакал Еруслан Лазаревич и зычно кричал непонятно кому, потому что вокруг было пусто:
– Посторонись, народ! Расступись, народ! Не видишь разве, царь-батюшка с царевичем и Красотой Ненаглядной едут!
И точно! Царь-батюшка ехал на белом жеребце, за ним – Иван-царевич с невестой на Сером Волке и далее – все, все, все. Кроме, разумеется, Грустного Рыцаря. Ланцелот, надевший по случаю виктории парадный шлем с яркими перьями, придерживал на плече пусковую установку «стингер» – король Артур наладил снабжение Круглого Стола оружием через бочку на заднем дворе одного из лондонских супермаркетов.
Сидоров разнервничался, когда признал среди прибывших Купоросова, Затворова и Вольтерянца, едущих на велосипедах, и побежал из комнаты, не ведая куда. В коридорах творилась радостная суматоха, никто на него не обращал внимания, но он, подозревая обратное, гнал себя по лесенкам, галереям и переходам, пока не попал в тупик и не уперся в какую-то дверь. Толкнул ее и скатился в полутемный подвал.
Здесь пахло кислой капустой и свисали с крючьев двухпудовые окорока. Едва Сидоров расположился между бочек, дверь отворилась, и голос наверху сказал:
– Отправляй его, Илейка, вниз по лестнице.
– Так ведь провиант попортит.
– Не попортит, он к чарам теперь неспособный. Михалыч, напомни, мин друг, как те называются, что неспособны.
– Импотенты
– Ага! А ну, скажи, отродье бессмертное, будешь порчу на продукты напускать или нет?
– Не буду, – проскрипел новый голос, крайне неприятный.
– А теперь скажи: я импотент.
– Брось куражиться, Еруслан, – сказал тот, кого назвали Илейкой.
– Нет, пусть подтвердит, что он неспособный.
– Я неспособный, – покорно проскрипел неприятный голос.
– То-то же! Толкай его, Илейка, и айда, братцы, гулять!
Чье-то тело с костяным стуком пересчитало ступеньки. Сидоров ужом протиснулся подальше за бочки и вляпался во что-то липкое. Лизнул: мед. Дверь захлопнулась, в замке повернулся ключ.
«Заперли, – подумал он. – Попался!»
– Это верно: попался, – вдруг подтвердил скрипучий голос.
«С кем это он?» – подумал Сидоров, машинально макая пальцы в горшок с медом.
– С тобой. Мы теперь естественные союзники. Развяжи, что ли?
«Подсадная утка!» Сидоров нервно обсосал мизинец.
– Мелок ты, чтобы меня, Кощея, к тебе подсаживали.
– Кощея?! – вскричал Сидоров, и это было первое слово, которое он в завязавшемся диалоге произнес вслух. – Кощея... А почему тебя сюда, в подвал с припасами, бросили?
– Гуманисты они, без тюрьмы живут-обходятся. Лобное место есть, а тюрьмы нет. Либо честно живи, либо без головы ходи!
– А если человек... как бы это... хороший человек, но из-за тяжелых жизненных обстоятельств не совсем чтобы очень честный? – сказал Сидоров, коря себя за то, что раньше не поинтересовался местным уголовным кодексом.
– Ты Маркса читал? Нельзя быть немножко беременным! – добил его цитатой Кощей. – Так и живут они: если кто что где порой, то хрясть его по шее топором – и вся недолга. Правосудие потому что!
– Так ведь ошибки возможны! – Сидоров оставил горшок с медом и не заметил, как вышел на середину подвала.
– Не бывает у них ошибок. Они сердцем-вещуном руководствуются. Ты мне узлы хотя бы ослабь...
Кощей был таким, каким Сидоров и представлял его: скелет, обтянутый сухой кожей. «Чересчур похож», – подумал Сидоров и потому еще больше засомневался, что это Кощей.
Кощей заволновался:
– Нет у меня постоянного облика. Потому и похож, что похожим быть захотел.
– А говорил, к чарам неспособный.
– Мысли читать могу, облики принимать, какие угодно, а более, пока связан, ничего. Разве ж это чары?!
– А... м-м... Горбачева можешь?
Кощей не стал ломаться: вмиг изобразил отца перестройки.
– Здравствуйте, Михаил Сергеевич! Рады видеть вас. Спасибо, что приехали, – залепетал Сидоров, повинуясь могучему инстинкту.
– Как дела? Как настроение? – спросил Кощей голосом Горбачева.
– Дела хороши, настроение хорошее. Коровник новый построили, клевера взошли. С фуражом нынче зимовать будем. Каждой фуражной корове по фуражу. Каждой по потребности, от каждой по способности.
– А с РАПО отношения как? Начальство не давит?
– Сами, все сами решаем, сами давим. Сеять ли, скотину ли кормить, молотить ли, боронить... Все сами. Без указки сверху живем...
– Ну, живите, живите... – сказал Кощей, принимая прежнее обличье. – Уф, взопрел аж, трудно, брат, быть Горбачевым. Ты бы лучше Ивана Грозного или там Дракулу какого-нибудь захотел. Но могу и Несмеяной оборотиться. Девочками не интересуетесь?
– Не интересуюсь! – буркнул Сидоров, лихорадочно соображая, как таланты Кощея использовать себе во благо.
– Да, таланты у меня еще те! – отреагировал Кощей. – Мои возможности, да на службу демократии.
– Много вас таких к демократии примазывается! – отрезал Сидоров. – Мы, не спорю, естественные союзники, но, что касается демократии, находимся по разные стороны баррикады. Поэтому прошу не фамильярничать и в друзья ко мне не набиваться. Между нами возможны только исключительно деловые отношения. – И про себя рассудил. «Ничего не потеряю, если развяжу».
– Наоборот, приобретешь! – воскликнул Кощей. – Хочешь, озолочу и над василисками главным поставлю?
– Хочу! – признался Сидоров, хотя насчет василисков тут же засомневался.
– Это симпатичные такие с телом петуха, хвостом змеи и короной на голове, взглядом убивают...
– Тогда достаточно озолотить, – сказал Сидоров, подумав: «Тебе за одну иглу со мной не расплатиться!»
Кощей на эту его мысль насторожился, но выждал, пока Сидоров одолеет зубами сыромятные ремни. Потом расправился на свободе и спросил, пустив чары:
– Чего ты там про иглу думал?
Сидоров пригнулся – чары просвистели над ним – и стал торговаться:
– Озолоти сначала! – но не мог при этом не подумать про иглу и не вспомнить все, что мог про нее вспомнить.
– Так, значит, Баба Яга, говоришь? Вкручу я ей помело, карге старой! – Кощей полез наугад в первую попавшуюся кадушку, достал моченое яблоко, куснул. – Впрочем, я доволен. Я-то думал: игла в яйце, яйцо в утке, утка в печке... Ох, забористое! Молодильное, кажись...
– В зайце, – поправил его Сидоров. – Хорошо, что довольны-с. Рад стараться!
– Ну да, утка в зайце. Я думал, что Иван уже того зайца, ту утку и то яйцо!..
– Удивляюсь. При вашей проницательности...
– Дурак! У них, такое есть... такое... – Кощей взмахнул руками, отгоняя страшное видение Кузькиной матери. – У кого хочешь проницательность отшибет. Но мне пора. За службу, сослуженную тобой... (Сидоров выкатил грудь, словно надеялся на орден) оставлю тебя в живых.
– Озолотить не забудь.
– Мидас тебя озолотит. Прощай!
Кощей вошел в стену и был таков.
– А я?! – бросился следом Сидоров и набил шишку о камень. – Как же я?!
Он скреб стену ногтями, пытался грызть зубами, лягал, что есть мочи, и вообще производил много шума. И добился, чего не хотел: заскрипели ржавые петли и на верху лестницы появились стражники. Сидоров понял: теперь уж – точно попался! Куда бежать, где спрятаться, как – хотя бы! – внешность изменить?! Побежал он опять в глубь подвала, за бочки.
А стражники в ужасе захлопнули дверь. Понеслась по дворцу-терему весть, что Кощей освободился от пут. Царя-батюшку она застала на кухне, где он сочинял меню к свадебному столу. Топнул царь-батюшка досадливо и приказал трубить тревогу. Вскоре отборные воины столпились в тупике у подвала.
– Тс-с-с... – приложил палец к губам царь-батюшка.
Воины обратились в слух и услышали, как шипят-жарятся проткнутые вертелами быки, как шушукаются девки в сенях и как – в подвале! – чавкает кто-то. Ясно кто!
– Разрешите первым старому разведчику, – с героической простотой сказал Затворов.
– И-эх! Разрешаю! – махнул рукой царь-батюшка и обнял участкового. – Береги себя!
– Не поминайте лихом! – сказал Затворов и приоткрыл дверь.
Мерзостное чавканье заполонило коридор и заставило воинов содрогнуться и крепче сжать рукоятки мечей. Затворов вошел в подвал, и в этот момент чавканье вдруг сменилось младенческим плачем.
Плакал ворох одежд на усыпанном огрызками полу. Затворов расковырял его и добыл наружу запутавшегося в тельняшке младенца.
– Вот тебе, бабушка, и плюрализм! – сказал он глубокомысленно.
Младенец, словно согласившись с ним, пискнул и поднял ручонку с зажатым в кулачке молодильным огрызком.
– Снова оборотился, поганый! – рявкнул возникший из-под земли Еруслан Лазаревич. – Вон, глядите, – он указал на отметину, оставленную школьным знаменем, – у него на жопе дьявольская печать! А нут-ка покажем ему Кузькину мать!
Затворов прижал младенца к себе.
– Ты, Еруслан, того... охолонись... Ребеночек все-таки... Если воспитать правильно, еще человеком вырастет!..
Эпилог
Пир был на весь мир. На третьем месяце застолья Николаша и Вольтерянц, улучив минутку между здравицами, поблагодарили царя-батюшку за гостеприимство и засобирались домой.
– И я с вами! – сказал Затворов. – Я ребеночка должен зарегистрировать, у меня знакомство в ЗАГСе есть. Умру, но докажу, что академик Трофим Денисович Лысенко кое в чем был прав. Гены еще не все, главное – чтобы человек был хороший!
К дуплу отправились в сопровождении всего царского двора.
– Хоть вы и сказочные, а такие родные, – сказал им напоследок Иван, утирая скупые слезы.
В дискуссию насчет сказочности Купоросов, Вольтерянц и Затворов вдаваться не стали.
Из бочки вылезли чуть раньше, чем залезли в нее, что связано с внезапно случившейся турбулентностью пространства-времени в канале нуль-перехода. (Потому и встретил Сидоров Затворова, идущего с коляской.) Не без труда разобрались что к чему и только спрятались за пандус при даче генерал-лейтенанта Коновалова, как началось уже известное читателю сражение с участием Затворова и гаишников. Затворов, увидев себя со стороны, распереживался, у него поднялось давление. О, как ему хотелось помочь самому себе и дать по шапке невидимому Сидорову, но сковывала ответственность за агукающее на руках существо.
Когда молодец пальнул из фузеи, существо запищало и омочило сквозь батистовые пеленки изрядно потрепанный в боях и сражениях милицейский мундир. Тут же начался пожар, и нашим героям стало не до наблюдений.
Дача генерал-лейтенанта Коновалова сгорела за 13 минут 49 секунд, явив пример быстрой и безболезненной конверсии. Мир ее праху.
Прошло два с лишним года.
Затворов, выправив документы на усыновление, обработал себя, а заодно и Вольтерянца с Купоросовым, забывальной травой. Так, дескать, чище будет эксперимент по борьбе с генами. Из милиции он уволился, на прощание ему вручили именные часы и просили, чтобы он не забывал, заходил. Но Затворов не заходит. Все свое время он посвящает сыну, который, как уверяют соседи, похож на отца – и глазами, и носом-пуговкой. Затворов придерживается того же мнения. Его идея-фикс – «не попасть под инфаркт» раньше вступления сына в самостоятельную жизнь. Он ежедневно делает гимнастику ушу, а грядущей зимой предполагает купаться в проруби. Ушу помогает, и Затворов твердо надеется дожить до цели. И доживет, несмотря на моржевание, и моржеванию, между прочим, это припишет. Ведь забывальная трава, неожиданно занявшая столь значительное место в нашей повести, развеяла воспоминания об эликсире бессмертия, которым перед расставанием напоил верных друзей благодарный Иван-царевич.
Вольтерянц тоже здорово изменился. Строительство метро законсервировали, его прославленная в газетах бригада распалась. Сейчас он сооружает фермы в пригородных хозяйствах. С марта по конец ноября вкалывает, как черт, зимой – лежит и курит, да позволяет себе то, чего не позволял прежде. Когда выпьет, спрашивает жену: «Так ли мы живем?» Что-то в нем надломилось. Медаль его куда-то закатилась, он ее не искал.
Купоросов живет душа нараспашку, но не пьет и другим не советует. Любимое его занятие – собирать во время выборов подписи за выдвижение ультра-демократических кандидатов. На день рождения новые друзья подарили ему портрет Бакунина. Николаша повесил его над семейным ложем и на протесты Зины отвечает: «Ты мово Карлу Марксу не трожь!»
По воскресеньям Купоросова навещает Михалыч. Поначалу санитар намеревался осесть при дворе царя-батюшки, но почему-то там не прижился. «Ну их всех к шутам!» – исчерпывающе объяснил он свое возвращение, но Купоросов, обработанный Затворовым, конечно же, ничего не понял. Бочка на сидоровском подворье разрушилась, и Михалычу пришлось выбирать: возвращаться через прошлое или через заграницу. Он выбрал заграницу, а точнее – Вену, поскольку нуль-транспортировочное дупло, сообщавшееся с тамошней бочкой, находилось во владениях Троллия. Добравшись до родного посольства, санитар в лучших традициях племянника пожаловался дежурному на расстройство памяти: мол, вышел из дому подышать свежим воздухом и – неизвестно как – очутился в Вене. Проверка, произведенная с помощью австрийских властей, подтвердила сей удивительный факт, и вскоре Михалыч ступил на шереметьевскую бетонку.
У трапа его встречали журналисты. Вспомним газетные заголовки – «В плену чужого измерения», «Родину я помнил сердцем», «Транзитом через Галактику», «А был ли мальчик?..», «Телепортация санитара», «Комиссия по АЯ: без комментариев...», «Познавая непознаваемое» и «Новое мышление не знает границ». Последний заголовок предварял восьмиколонник, где Михальи упоминался мимоходом, зато пространно говорилось о том, что в иные времена простому человеку, попавшему в такую переделку, могли бы и не поверить, а в совсем иные времена, вполне вероятно, упекли бы его куда Макар телят не гонял, но, к счастью, наступили времена не иные и тем более – не иные совсем, то есть такие, какие надо.
Газеты так здорово все объясняли, что Михалыч, проживший жизнь в уважении к печатному слову, не мог в этом слове усомниться, но и не усомниться по понятной причине тоже не мог. В его душе разверзлась трещина, которую усугубляла странная реакция Купоросова, стоило завести речь о совместных приключениях в забочковом пространстве-времени. Как-то, в бесплодных попытках привести душу в порядок, Михалыч купил бутылку водки и заперся в своей комнате, которую занимал в коммуналке на пять семей, но туда как раз нагрянул Семен Отшивц с оператором и осветительной аппаратурой. «Транзитом, значит, я... это... через непознаваемое...» – сказал Михалыч в микрофон и выдал попурри из газетных статей, прямо-таки физически ощущая, как расширяется трещина. Вечером он увидел и услышал себя в «Моментальных новостях» и всему поверил, ибо все говорилось не столько им самим, сколько телевизором, но тем не менее еле дотерпел до утра, чтобы поехать к Купоросову и задать один-единственный вопрос: существует забочковое пространство-время или не существует? «А как же!» – отмел его сомнения Купоросов. Михалыч, успокоенный, вернулся домой и налился, снимая стресс. Таким и застал его добытый Купоросовым из-под земли главврач амбулатории санаторно-оздоровительного типа для тружеников кройки-шитья и Красного Креста с Полумесяцем. Надо ли говорить, что амбулатория помогла Михалычу лучше всякой забывальной травы. Излечившись от галлюциноза, он обратился к религии и теперь поет в хоре Епифаньевской церкви.
А Дмитрий Ефимович теперь министр финансов при короле Елисее. Тут тоже целая история вышла, в связи с которой Троллий сказал: «Себя как в зеркале я вижу!» Когда на свадьбе Ивана да Марьи витязь в тигровой шкуре, избранный тамадой, добрался до персональных тостов и первым – что справедливо! – предложил выпить за здоровье Серого Волка, Калерия от избытка чувств чмокнула четвероногого героя в холодный нос. Волка от поцелуя перекосило, грянулся он оземь и предстал перед изумленным застольем королевичем Елисеем. Оказывается, его заколдовала ведьма, одна из многочисленных теток Кощея, да еще взяла с него обет, чтобы он об этом молчал. Вернуть ему человеческий облик мог только женский поцелуй. Серый, став Елисеем, и охнуть не успел, как спутал благодарность с любовью и сделал Калерии предложение. Он одумался, лишь уже после того, как испросил у Дмитрия Ефимовича родительское благословение, – одумался, но поздно было, ибо у них, королевичей, брать назад слово не принято.
Впрочем, между нами мужиками, роптать ему не пришлось. Калерия выкупалась в кипящем молоке и превратилась в красавицу и девицу. О том, какой дым шел из трубы, народонаселение позабыло, но для верности, дабы исключить в будущем смуту, царство-государство и полмира в придачу обмахали забывальной травой. (Потому князь Сидор для всех как бы не существовал и сомнений ни у кого не было, что Затворов усыновил Кощея.) Тех же, кто обмахивания избежал и утек за море-окиян, чтобы там клеветнически измышлять, вычеркнули указом царя-батюшки из общества навсегда.
Принятые меры возымели воздействие: бракосочетание прошло без сучка-задоринки. Посаженым отцом был царь Пантелей, которого воскресила экспедиция, снаряженная на средства Ивана-царевича. Обвенчавшись, молодые отбыли в королевство жениха, а навстречу им уж летели гонцы с печальным сообщением, что король-батюшка, отец Елисея, извещенный обо всем голубиной почтой, не перенес великой радости и отдал Богу душу. И вот тут-то Дмитрий Ефимович не упустил своего шанса: виртуозно составленная смета траурных мероприятий вымостила ему дорогу к министерскому креслу.
Елисей короновался и – такова королевская жизнь! – принес любовные утехи в жертву государственным обстоятельствам: то он скачет на рубежи, то с утра до вечера со своими графьями и маркизами заседает, то с вечера до утра шнапс-водку пьет и сидр пробует. В полнолуние он забирается в сопровождении стенографиста-биографа на дворцовую крышу и материт луну, в чем и проявляется, главным образом, рецидив его прошлой волчьей жизни.
Калерия окунулась в кухонные заботы. По хозяйству ей помогает матушка, переправленная в Елисеево королевство через бочку, расположенную на задворках рыбной лавки в Хайфе. Как матушка Калерии попала в Хайфу, понятно, наверное, каждому, но как ей удалось провезти мимо таможни добро, нажитое многотрудной деятельностью мужа, не знает ни одна контрразведка в мире. Жаль, не все в бочку пролезло.
Кстати, о контрразведке. Выяснилось, что Драхма, он же Гульден, никакой не Гульден, а полковник Семен Петрович, внедренный во вражеские спецслужбы и законспирированный столь глубоко, что никто, в том числе он сам и руководство контрразведки, о его миссии даже не подозревал. В труднейших условиях, когда приходилось быть тем – не знаю кем и творить то – не знаю что, он действовал выше всяких похвал. (Таким образом, обнаруживается странная общность судеб Семена Петровича, Троллия и нынешнего кораля Елисея, в прошлом Серого Волка.)
Разобравшись во всем, доблестною контрразведчика выпустили из следственного изолятора, наградили и отправили на пенсию. На заслуженном отдыхе он по старой привычке приторговывает монетами для души.
На Сидорова контрразведка завела досье, в котором хранятся оригиналы телеграмм Ллойда и американского президента, вырезка из газеты «Труд» тассовской статьи, донесение Сени Фридмана (он же – боец невидимого фронта майор Исаак Петрович) и заявление Марьи Ипатьевны, видевшей Сидорова с приклеенной бородой. Ушанка-невидимка, забытая Сидоровым на гостиничной вешалке, следов в досье не оставила. Ее унес кореш Эстрагона Скорострельчука и подарил своему шурину, терапевту-экстрасенсу. Тот пользуется чудесным головным убором, добиваясь полупрозрачности пациентов.
Но и без ушанки представления контрразведчиков о Сидорове сформировались весьма четкие. О многом говорит уже сама дата его рождения – 29 февраля 1956 года, сразу после судьбоносного XX съезда КПСС. Торопились, видать, апологеты холодной войны внедрить в пошатнувшиеся устои победившего социализма чего-нибудь взрывоопасное. Можно предположить, что это Сидоров и ему подобные пытались повернуть северные реки, влияли на агропром и дружили с разработчиками атомных реакторов. И можно не предполагать, а утверждать наверняка, что жертвами Сидорова стали главный бухгалтер Поганьковского кладбища Дмитрий Ефимович Бутербродский, его дочь Калерия и генерал Петр Петрович, вынужденный после всей этой истории уйти в отставку. Зато Иван Петрович, переведенный на место Петра Петровича из провинции, вспоминает Сидорова с благодарностью.
Немало беспокойств из-за талантливого организатора художественного процесса пережили также Нюра и ее новый муж Ларец Ларецович Ларцов. Они, особенно Ларец Ларецович, активно сотрудничали со следствием, но помочь ничем не сумели. Ныне Ларец Ларецович руководит кладбищем, целиком перешедшим на аренду. Дел невпроворот, но он не забывает поколачивать жену.
Егор Нилыч в Лареце Ларецовиче души не чает. Он предоставил зятю бездонный кладезь своего жизненного опыта, и Ларец Ларецович черпает оттуда полным ведром. Недавно завистники выжили Егора Нилыча из руководства культурой, от огорчения он взялся за мемуары. Название для мемуаров пока не выбрано, но у Егора Нилыча есть в запасе два варианта – «Почему я не люблю коммунистов» и «Партбилет храню у сердца». Какой из них будет использован, определит время.
Баобабов тоже ушел на покой. Он с наслаждением читает газеты и повторяет: «Так вам и надо! Так и надо!» Изредка к нему заезжает племянник Артем, руководящий теперь областным управлением бытового обслуживания. Он на отличном счету, и, говорят, его скоро вызовут в столицу на укрепление. В свое время, укрепив руководство Поганьковским кладбищем, он способствовал раскрытию махинаций прежнего директора Калистрати, бесстыдно наживавшегося на людском горе.
Накануне 1 мая Артем получил указание заменить сросшийся с фронтоном здания мэрии лозунг «Наша цель – коммунизм!» более современным «Да здравствуют общечеловеческие ценности!». «Нашу цель» пьяные труженики отколупывали отбойными молотками и уронили в толпу зевак венчавшую фронтон статую пролетария с эстафетной палочкой. (Впрочем, это была не палочка, а остаток древка знамени, отвалившегося еще при застое.) Зеваки отделались легким испугом, но пострадал Гаев П.Н., полчаса назад прибывший с Кольского полуострова.
Трамвайную линию перерыли, и он шел с вокзала пешком. В перевязанном веревкой фибровом чемодане соседствовали пара белья, палтус горячего копчения и кусочек керна, поднятого с глубины десять тысяч метров. Глаза Петра Никодимовича источали тоску. Он имел вид правдоискателя, который мечтал взойти на костер и взошел, а его вместо того, чтобы сжечь, прогнали с эшафота под идиотским предлогом, будто у палача отсырели спички. Разочарования начались, когда Петр Никодимович понял, что навык работы лопатой непосредственно при рытье сверхглубокой скважины не требуется. Не теряя, однако, надежд, он устроился табельщиком и принялся выдвигать почины. Увы: его идеи не встретили адекватной реакции! Когда чаша разочарований переполнилась, Петр Никодимович написал письмо в стенгазету, в котором обозвал всех наймитами, купил палтуса в качестве гостинца жене и отбыл домой.
