Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)
5. Сотворение мира
После новогодних праздников Калистрати заглянул в бывший коровник и застыл в небывалом изумлении. Он силился что-то сказать, но только хватал ртом воздух, подобно рыбе, выброшенной на берег. Наконец он вышептал слабыми губами:
– Не может быть... Роден, Микеланджело, чудо какое... Помирать не страшно...
На станке посреди цеха стоял коленопреклоненный ангел, выполненный из цельного куска мрамора в технике taile directe, то есть прямой рубки, требующей исключительного мастерства. Поникшие крылья, казалось, пропускали свет – столь искусный резец их коснулся. В облике херувима потрясающим образом соединились смирение и достоинство, скорбь и надежда, тревожное ожидание и блаженство.
– Есть Бог! – выдохнул Геша и впервые в жизни попытался перекреститься.
– Бога нет! – вернул его к действительности Сидоров и вытолкнул вперед своих молодцов. – А есть обыкновенные граждане, народные умельцы. Мечтающие, между прочим, работать под моим началом.
– Как скажешь, так и будет! – дружно гаркнули молодцы.
– Берем! – поспешно сказал Геша.
– Только у них документов никаких нет. И постоянного места жительства...
Геша взглянул на ангела, еще раз умилился и повторил твердо:
– Берем!
Слух о выдающихся мастерах вихрем пронзил около-кладбищенские круги, и заказчики пошли косяком. Мрамор, полученный согласно лимитам, улетучился неожиданно быстро. Организовалась очередь в расчете на лимиты грядущего года. К середине февраля запись прекратили, и находились граждане, обменивающие места в начале очереди на твердую валюту.
Геша Калистрати пребывал в состоянии, когда тело как бы отрывается от ног и парит над землей, а в голове роятся невероятные планы. Он день-деньской просиживал в цеху, наблюдая работу братьев Ларцовых – на эти фамилии молодцам были открыты трудовые книжки, – и на звонки из ГУБО отвечал весело-снисходительно. На волне случившегося бума он сбыл несколько залежавшихся памятников, в том числе одного из конструктивистских монстров, который был установлен на могиле поэта Арнольда Тюфяева, повесившегося из-за несчастной любви к редактору толстого журнала Ляле Виссоновой.
А тут и вопрос с мрамором решился. Заглянул к Геше человек мефистофелевской наружности, назвавшийся уполномоченным карьероуправления, добывающего этот строго фондируемый материал, и вкрадчивым южным голосом предложил выйти на прямые связи. Геша засомневался в своей правомочности заключать подобные договора, но рядом словно из воздуха вытопился Сидоров, и под его гипнотическим оком руки директора и уполномоченного соединились в рукопожатии, символизирующем вечный отныне союз. Бумажной канители решили не затевать. Уполномоченный обсудил детали с кладбищенским главбухом Дмитрием Ефимовичем и довольный отбыл восвояси.
Сидоров ходил по кладбищу кум королю. Дела его шли лучше лучшего. Он получал три зарплаты, свою и две братьев Ларцовых, и не гнушался вымогательства у клиентов, стремящихся увековечить память близких в мраморных изваяниях. Кроме того, он продал оптом налево накопившиеся неликвиды, что не укрылось от Дмитрия Ефимовича, но тот по неясной причине промолчал.
Терроризировать благотворительную закусочную Сидоров прекратил, но питался оттуда же, входя в непрозрачные двери видимым и осязаемым. Это право он приобрел через памятник теще замзавзалом расфасовки полуфабрикатов улучшенного качества для кормильцев сирот. Цены в благотворительной закусочной были в два-три раза ниже, чем в закусочных неблаготворительных.
Иван продолжал приходить: принес сапоги-скороходы, ковер-самолет и вялый, похожий на раздерганный веник, пук забывальной травы. Сапоги Сидоров смазал и забросил на антресоли рядом с купоросовским чемоданом, траву уложил в целлофановый кулек и отправил туда же, а ковер поставил колонной в углу.
Участковый его больше не тревожил. Убедившись, что Сидоров возобновил общественно-полезную трудовую деятельность, Затворов выкинул повторное заявление Марьи Ипатьевны, сигнализировавшей, что сосед ее, Сидоров А.Ф., живет не по средствам.
Приближалось 29 февраля. Годовщину своего появления на свет Сидоров надумал отметить с помпой, тем более что праздновать ее приходилось раз в четыре года. На торжество были приглашены: маменька без отчима, Геша с подругой, бывшей чемпионкой по художественной гимнастике, подруга Гешиной подруги Виктория, с которой Сидоров знаком не был, но на которую, исходя из полученной информации, имел виды, Дмитрий Ефимович с супругой и троюродный племянник Баобабова Артем Храбрюк, соученик Нюры по английской школе, подвизавшийся в ГУБО на непонятной должности. Племянник был вхож к Егору Нилычу и обещал похлопотать за Сидорова. Приглашал Сидоров и Жорку с Аллочкой, но они не пришли – не придумали, должно быть, куда деть ребенка.
Присутствовали также беспаспортные братья Ларцовы. Им Сидоров вменил в обязанность готовить салаты и горячие блюда, прислуживать за столом, а между тостами развлекать гостей акробатическими этюдами.
Стол оформился в лучшем виде. Ради такого дела Сидоров, стыдно сказать, разорил теплицу на даче Баобабова, откуда унес два каких-то особенных, взлелеянных под со-фитами ананаса – гордость городского головы. Кое-что удалось добыть через цеховую клиентуру. Скатерка тоже не осталась в стороне: подкинула копченого гуся и пятифунтовую стерлядь, приготовленного на пару с белыми грибами. Короче, не стол получился, а сказка – тысяча и одна лукулловская ночь. Сухое перечисление яств, украсивших празднество, увеличило бы нашу повесть по меньшей мере на треть, и посему его придется опустить.
Но об одном блюде следует упомянуть особо. Посреди стола раскинулся изготовленный Ларцовыми мясной пирог, на поверхности которого читалась выполненная охотничьими колбасками надпись «С Новым годом!». Именно «С Новым годом!», а не «С днем рождения!» – в этом и заключался тонкий замысел Сидорова. В ночь на 1 марта наступал новый год, если исчислять от сотворения мира, и Сидоров, совместив день рождения с новогодним торжеством, хотел убить сразу двух зайцев: во-первых, соригинальничать и, во-вторых, задержать до полуночи и после Калистрати с дамами, а дальше действовать по обстановке и, если обстановка позволит, одержать, уж простите за каламбур, викторию над Викторией.
Поначалу все шло согласно предусмотренной диспозиции. Геша, избранный тамадой, произнес тост:
– Друзья! Позвольте мне не растекаться мыслью по древу, а сразу взять быка за рога. Факт совпадения легендарной даты сотворения мира и вполне реального дня рождения нашего дорогого именинника глубоко символичен. С появлением Александра Сидорова на нашем кладбище сотворился, не побоюсь этого сравнения, новый мир. Когда я смотрю на творения Праксителей, которых он нашел в самой гуще народной и которые ныне работают под его руководством, слезы наворачиваются у меня на глазах. – Тут Калистрати поклонился в сторону стоящих навытяжку братьев Ларцовых. – Я не стыжусь этих слез. В такие минуты я думаю о том, что не оскудеет никогда наша земля талантами, ибо таланты, рождаясь и живя на ней, в нее же и уходят. Слава им и вечная память! Но трижды слава тому, кто найдет талант, взлелеет и доведет до логической точки. Так выпьем же за Александра Сидорова! Не скрою, было время, я его недооценивал, но не поздно повинится в ошибке. Ныне я счастлив, что тружусь с ним рядом. За талантливейшего организатора художественного процесса Александра Филипповича Сидорова, за сотворение им нового мира! За нашего дорогого Сашу! Ура!
– Ура! – закричали гости, кто с большим, кто с меньшим усердием, а маменька прослезилась.
Энтузиазм Геши подкреплялся вчерашним прибытием первой партии мрамора из дружественного карьероуправления. Праксители и отдел по борьбе с экономическими преступлениями не совмещались в его сознании в единое целое.
Сидоров расцеловался с Гешей, обошел стол и чокнулся с каждым в отдельности. Круг почета сопровождался тушем на деревянных ложках в исполнении братьев.
– Вынимайте, ребята, поросенка из духовки и сами за стол! – сказал им Сидоров в припадке демократизма.
Чувствовал он себя не хуже, чем Александр Македонский в день официального утверждения его сыном египетского бога Амона. Об одном жалел: когда рассаживались, Виктория оказалась на противоположном конце стола. Виной тому стал Дмитрий Ефимович, пришедший не с женой, а с дочерью, девушкой, по словам главбуха, скромной и невинной, выходящей в свет исключительно в сопровождении родителей. На вид скромной девушке было лет тридцать пять. Дочь главбуха расположилась напротив Сидорова и глядела на него такими глазами, будто узрела в нем последний свой шанс расстаться с тяжким бременем невинности. Пока сбитый с толку Сидоров соображал, как поступить, Храбрюк развлекал Викторию анекдотами. Сидоров ревновал, но не очень: еще принимая приглашение, Храбрюк извинялся, что уйдет пораньше – сегодня он был не соперник.
Пир громоздился горой. Пили за маменьку, воспитавшую такого сына, и память папеньки, автобусного контролера, пили за дружбу и художников с большой буквы, за женщин пили и отдельно за каждого Ларцова. Братья ели за шестерых, успевали следить за духовкой и делать фликфляки и стойки на руках.
В разгар застолья – как раз подали славную рыбу мероу, тушенную в молоке с луком, – пришли Вольтерьянцы. Им удалось-таки сплавить отпрыска родителям Аллочки. Сомлев при появлении любимой, Сидоров поздно заметил, что исчезли Храбрюк с Викторией. Он догнал их на лестнице.
– Не провожай, Саша. Ты помнишь, я предупреждал. Мы тихо, по-английски, – сказал Артем. – Все было очень вкусно. Ананасы такие я только у дяди и пробовал.
– Но...
– И не уговаривай. Рад бы остаться, но не могу. Дела! – продолжал Артем, застегивая пальто на Виктории. – А с женой твоей я поговорю.
– Я не...
– Простит она тебя, простит. Ручаюсь.
– Вас нельзя не простить, Саша! – вставила Виктория.
– Но...
– Будь здоров, старик! – Храбрюк стиснул плечи Сидорова.
Онемевший Сидоров стоял на площадке до тех пор, пока главбуховская дочь не поволокла его обратно к столу. В комнате Калистрати требовал, чтобы опоздавший Вольтерянц выпил штрафную. Жорка вежливо отказывался.
– Не понимаешь ты меня, ох, не понимаешь. Все наши беды от непонимания, – канючил Геша, держа за хрустальные ушки цветочную вазу, наполненную подозрительной смесью. – Никто меня не понимает, и я никого не понимаю. Я сам себя не понимаю, как скотина какая-нибудь. А почему?! Не стало в жизни гармонии – вот почему! А в смерти и подавно не стало... Но вам... Признайтесь, вам начихать на гармонию? По глазам вижу – начихать! Вы не романтик! А, Дмитрий Ефимович?!.
Главбух выронил поросячью лопатку.
– Что?! Я – ничего... Вы директор, и как прикажете...
– О! – ткнул в него пальцем Геша. – Поэт бухгалтерского учета. Леонардо в своем деле. Бенвенуто Челлини! Паоло Трубецкой! Но на гармонию ему... А-а... да что говорить! Выпьем за гармонию!
И вывернул вазу на светлый главбуховский пиджак. Маменька будто ждала этого: пятно еще не растеклось, а она уже густо посыпала его солью. Дочь главбуха не шевельнулась: боялась, должно быть, что удерет Сидоров.
– Нехорошо как-то получилось. Я выпить это хотел, – объяснил Геша.
– Чего уж хорошего, – согласился Дмитрий Ефимович. – Мы, пожалуй, пойдем.
– Папа, я новый год хочу, – взмолилась дочь, придерживая Сидорова двумя пальчиками за рукав.
– Пусть молодые гуляют, праздник как-никак, – поддержала ее маменька Сидорова. – Сашенька мой – джентльмен, каких мало, он дочку вашу проводит. А мне тоже пора. Нам, кажется, по дороге?
– По дороге, – согласился Дмитрий Ефимович и, хотя ему было в противоположную сторону, проводил маменьку до самого ее дома, выслушал, какой Сидоров порядочный и поэтому несчастливый в семейной жизни человек, и про дочку рассказал, которая слишком скромна и все выбирает, выбирает...
– Боюсь, продешевит, – откровенно признался он напоследок.
– Какое чудное у нее имя – Валерия! – сказала маменька.
– Калерия, – поправил главбух. – Что значит горячая.
– Все равно чудное.
– Александр тоже звучит неплохо. Одно слово – защитник.
– Ах, спасибо!
– Вам спасибо!
Дмитрий Ефимович наклонился и, прощаясь, поцеловал маменькину руку. Таких порывов с ним не случалось уже лет тридцать.
Войдя к себе, он закричал с порога жене:
– На мази дело, на мази! Пиджака не жалко!
6. А может, это любовь?
Провожая маменьку и Дмитрия Ефимовича, Сидоров увидел идущего снизу Купоросова.
Пару недель назад Купоросов по пьянке поскандалил с женой. Потом заперся в ванной и заснул, скрючившись на холодном полу. Ночью у жены случился сердечный приступ. Купоросов не слышал, как стучалась кулачками в дверь ванной дочка, как прибежали на ее крик соседи и как спорили, пытаясь втолкнуть в лифт носилки медсестра и шофер «скорой».
Что бы там ни говорил Купоросов насчет женского пола, но жену он любил. Проспавшись, он побежал в больницу, растрепанный и мятый с похмелья. Пока шел, скользя по гололеду, повторял бессвязно: сердце... какое сердце... чепуха какая-то, быть не может... какое еще такое сердце?..
Он так и сказал вышедшей к нему врачихе:
– Какое сердце? Как сердце?! У нее должно быть здоровое сердце!..
– С таким, как ты, будет здоровое, – изучив Купоросова профессиональным взглядом, сказала врачиха. – В реанимации она.
Домой Купоросов приплелся побитой собакой, не желая ничего, кроме как нырнуть в глубокий омут и не выныривать подольше. Но водка почему-то его не взяла.
С этого дня Купоросов не пил. Может быть, он сам не удержался бы, но помог Михалыч, переселившийся к нему, как заболела жена. Купоросов носил в больницу приготовленные Михалычем супы, гулял с дочкой, а по вечерам смотрел телевизор. Мимо пятачка, где толпились приятели-собутыльники, проходил быстрым шагом, не поднимая глаз.
– Ты вроде, Коля, мужчиной становишься, – подбадривал его Михалыч. – А то прямо дитя какое-то...
Итак, провожая маменьку и Дмитрия Ефимовича, Сидоров увидел поднимающегося по лестнице Купоросова, но не ощутил обычного трепета. Видно, чересчур зауважал себя после кладбищенских успехов. К тому же Купоросов был трезвый – обмякший и тихий.
– Эй, Николаша, праздник у меня, – сказал Сидоров. – Заходи, выпей стопарик!
– Завязал я, – ответил Купоросов и зачастил, оправдываясь, что не может уважить соседа. И про жену, от которой идет, рассказал, и про дочку, и про Михалыча.
– Не хочешь лить – не пей. Так заходи, – продолжал настаивать Сидоров. Тридцать два мне стукнуло, почти как Иисусу Христу. Заходи, иначе обидишь. Посмотришь, как приличные люди живут.
Купоросов поколебался и зашел. Возле накрытого стола сидоровские молодцы под руководством Гешиной экс-чемпионки выделывали замысловатые па.
– Удивительная природная гибкость, – говорила экс-чемпионка. – Будь вы женского пола, одна была бы вам дорога – в художественную гимнастику.
– Как скажешь, так и будет! – поддерживали светскую беседу братья.
Геша, которого никто не слушал, произносил речь о кенотафах – надгробиях над ложными могилами.
– Их воздвигали тогда, когда прах покойного оказывался недоступен для погребения, – вещал Геша голосом лектора, решившего усыпить аудиторию. – Этот обычай связан с убеждением, что души мертвых, не имеющих могил, никогда не найдут покоя. Никто их не приголубит, не приласкает. Так и будут они скитаться в поисках гармонического слияния с захоронениями своих телесных оболочек, но не найдут его. И лишь кенотаф даст им желанное успокоение. Выпьем за гармонию и средства ее достижения!
Рядом шептались Жорка и Аллочка.
– Пойдем отсюда, – говорила Аллочка.
– Неудобно. Только пришли.
– Лучше б в кино сходили. Сто лет в кино не были.
– Кто знал, что так будет. А что это за кушанье такое?
– Кажется, грибное что-то.
– Нет, из мяса. Вкусно.
– Кто ему готовил, неужели сам? В жизни не подумала бы!
– А ты думала, он только стихи писать умеет?
Оба тихонько засмеялись.
– Здравствуйте, – сказал вошедший Купоросов. На плече его заношенной фуфайки темнело пятно: как-то, еще осенью, он пьяным забрел на станцию и прислонился к цистерне с мазутом.
Геша обрадовался Купоросову, как родному, оставил на время мировую гармонию и потребовал:
– Штрафную опоздавшему! Штрафную!
– Как скажешь, так и будет! – рявкнули Ларцовы, в мгновение ока наполнили вазу и подступили к Купоросову.
– Правильно! Пусть выпьет за мое здоровье! – выкрикнул Сидоров. – Вливай ему, ребята!
– Как скажешь, так и будет!
И – одновременно: молодцы скрутили Купоросова, к ним рванулся Жорка, на его пути подвернулся Сидоров, закричала Аллочка – получилась куча мала, что не помешало знавшим свое дело братьям влить в Купоросова грамм двести коньяка пополам с вермутом.
– За здоровье Сидорова! – провозглашал Геша.
– Что ж вы делаете, сволочи! – кричал Жорка.
– Ничего страшного, выпьет – проспится, – бубнил, оказавшийся на полу Сидоров.
Через минуту все кончилось. Купоросов, опираясь на железные руки молодцов, обалдело таращил глаза. Фуфайка у него под мышкой разошлась по шву. Рядом, сжимая кулаки, стоял возмущенный Вольтерянц. Сидоров глупо улыбался.
– Это шутка была, – сказал он. – Пошутили ребята. Правда же, пошутили?
– Иди домой, Коля, – сказал Жорка. – Мы без тебя разберемся.
– Пусть закусит сначала. Вот, Коля, балычок, буженинка, маслинки, – завертелся ужом Сидоров. – У, медведи, джемперок порвали. Сейчас же зашить! – приказал он Ларцовым.
Молодцы сноровисто сдернули с Купоросова фуфайку, побежали на кухню.
– Уходи, Коля! – потащил его к дверям Жорка.
– У меня фуфайку украли. Я в милицию заявлю! – зашумел Купоросов.
Сидоров глянул на Аллочку, растерянно стоящую в коридоре, и решил: «Сейчас или никогда! Пускай своими глазами увидит, кто чего стоит!»
– Ты почему гостей моих гонишь?! – напустился он на Вольтерянца. – Тоже мне начальник нашелся, не слушай его, Коля! Проходи в комнату!
– Ты понимаешь, что делаешь? – сказал Жорка.
– Тебя не спросил! Ты, Алла тоже за стол садись! За стол, все за стол!
– Никуда я не сяду, – сказала Аллочка.
– Коля, мы тебя ждем, – повторил Жорка.
– Он останется здесь. А ты, если хочешь, проваливай! – заявил Сидоров.
Жорка опять потянул Купоросова к выходу.
– Эй, двое из ларца, живо сюда, не отпускайте его! – скомандовал Сидоров. – А этого, – он указал на Жорку, – гоните в шею!
Не слабак был Жорка, а сплоховал, хотя, казалось, сделал все верно: уклонился вовремя и врезал ближнему брату будь здоров. Но тот не покачнулся и даже не изменился в лице. Невозмутимые братья ловко ухватили Жорку за руки-ноги и вышвырнули в коридор. Падая, он ударился затылком о стену и утонул в глубоком нокауте.
Началось вовсе неописуемое. Аллочка громко закричала, экс-чемпионка, натура впечатлительная, сползла со стула в обмороке, Геша ненадолго протрезвел, а Калерии захотелось домой, в тихую главбуховскую гавань. Один Купоросов мотал головой и ничего не понимал.
Сидоров действовал решительно. Распорядился затащить Жорку на кухню, загнать всех, кроме Аллочки, в комнату и запереть на ключ, а сам принес живой воды и достал с антресолей забывальную траву.
Аллочка билась в истерике.
– Да выключите ее, соседи услышат! – досадливо потребовал Сидоров и отвернулся.
Когда крик оборвался, он увидел Аллочку лежащей рядом с Жоркой. По нежной щечке – целовать бы такую да целовать! – растекалось сизо-малиновое пятно.
– Горе-то какое! – пробормотал Сидоров, но посмотрел на братьев, застывших с довольными лицами, и заорал: – Что стоите?! В лифт их!
И подал пример, ухватив бесчувственную любимую за плечи. В лифте он окропил Жорку и Аллочку живой водой, особенно на нежную щечку не пожалел, помахал забывальной травой, приговаривая:
– Забудьте, что вы были у меня. Забудьте, что я вас приглашал. Забудьте, забудьте, забудьте!
Потом, видя, что Жорка начинает открывать глаза, нажал кнопку первого этажа и выскочил на площадку. За Вольтерянцов можно было не беспокоиться. В комнате процедуре обмахивания забывальным веником подверглись остальные гости.
За стол все если, испытывая некоторую неловкость. Обнаружив провал в памяти, каждый помалкивал об этом и задавал осторожные вопросы соседям. Ответы только запутывали дело. Лишь Купоросов ничем не мучился: он добавил водочки и спал в углу дивана. Наконец поднялся Геша и повторил тост, сказанный в начале пиршества, и все покатилось по накатанной колее.
Время между тем приближалось к полуночи. Без пяти двенадцать Сидоров поймал по радио «Маяк» и, когда зазвучали позывные, махнул салфеткой братьям. Те пальнули в потолок пробками.
– С новым семь тысяч четыреста девяноста седьмым годом! – провозгласил Геша, подставляя бокал под пенную струю. – С новым счастьем!
Сопровождая куранты, раздались звонки в дверь – два длинных и один короткий. Сидоров, несколько расслабившийся и оттого потерявший бдительность, приказал Ларцовым отпереть и обмер – на пороге комнаты возник псих-царевич Иван.
– Ой, ряженый! – обрадовалась Калерия. – Как мило, Саша! Это что же, вы вместо Деда Мороза заказали?
Сидоров неопределенно замычал.
– Здрасьте вам! – поклонился Иван сидящим за столом, и тогда все увидели у него в руках...
– Гусли, – изумленно сказал Геша.
– Самогуды, – подтвердил Иван.
– Так уж и самогуды?
– Трень-брень гусельки – золотые струнушки, – произнес Иван соответствующую формулу.
Гусли отозвались незамысловатой мелодией, отдаленно напоминающей марш «Прощание славянки».
– Что-то вроде музыкальной шкатулки, – констатировал Геша. – Речевой командой включается.
– Растренькались тут. Не дадут поспать человеку, – недовольно пробурчал Купоросов, о котором все успели позабыть.
Сидоров понял, что пора вмешаться, но его опередила Калерия:
– А из «Модерн токинг» они умеют?
– Не надо «Модерн токинг»! – сказал Геша. – Мы, кажется, Новый год справляем. А ну-ка, трень-брень гусельки... м-м... золотые струнушки! Что-нибудь новогоднее!
Гусли пробренчали то же, что и в первый раз, но теперь в мелодию вплелся веем знакомый мотив песенки про елочку. Последние аккорды перекрыл мощный голос Купоросова:
Уши развесили,
Стали в хоровод.
Весело, весело
Николаша пьет...
– Прими сто капель и успокойся, – сказал Сидоров брезгливо.
– Я бросил. У меня жена в больнице, у меня дочка, Михалыч...
– Выпей, выпей – нервишки промой. Легче станет.
– Не буду. Я алкоголик, нельзя мне. Михалыч не простит.
– Может быть, вправду не надо? – сказала экс-чемпионка.
– Ты мне, женщина, не указывай! – неожиданно напустился на нее Купоросов. – Захочу и выпью! Я – алкоголик! – Он саданул себя в грудь кулаком.
– На! – протянул ему Сидоров первый попавшийся бокал.
– Тебя как зовут? – вдруг спросил Купоросов психа-царевича.
– Иваном кличут.
– За тебя, Ваня!..
И выпил. И еще налил. И еще выпил. Замотал горестно головой.
– Ох, Ваня! Плохо мне...
Всем стало стыдно, даже Сидорову.
– Ну ладно, выпил и спать домой иди, – сказал он, не зная, как притушить общую неловкость.
– Постой. Видишь, человек не в себе, – отстранил Сидорова Иван.
– Нет, он прав, – сказал Купоросов. – Пойдем, Ваня, пойдем со мной. Уведи меня отсюда и сам уходи. Распоследнее дело быть ряженым...
Он взял Ивана за руку, повел к двери.
Из всего этого Сидоров понял одно: выпускать их вместе никак нельзя.
– Задержите их! – крикнул он молодцам.
– Назад! – топнул ногой Иван. – Марш в ларец!
Молодцы, получив взаимоисключающие приказания, затоптались на месте. Сидоров по инерции раскрыл рот, но слова застряли у него в горле...
Когда Иван и Купоросов беспрепятственно удалились, он снова извлек спасительный забывальный веник.
– Забудьте про тех, кто сейчас ушел отсюда, – заговорил он, размахивая травой, как поп кадилом. – Забудьте, забудьте, забудьте!..
В дверь позвонили. Сидоров, у которого голова шла кругом, открыл, полагая, что это вернулся Иван.
Но в квартиру вошла милиция. Ах, что там немая сцена из бессмертного «Ревизора»! Из-за спин милиционеров выглядывала Марья Ипатьевна.
– Смертоубийца! – сказала она, тыча в Сидорова сухим пальцем. – Ответишь по всей строгости!
Оказывается, она наблюдала в глазок расправу над Вольтерянцами.
– Знать ничего не знаю! – заявил Сидоров, поняв, в чем дело. – Давать показания отказываюсь.
Неизвестно, как развивались бы события дальше, но появился еще один милиционер и сообщил, что Вольтерянцы находятся дома целые и невредимые.
– Что же вы, мамаша?!. – Старший опергруппы обернулся туда, где только что стояла Марья Ипатьевна.
Но вздорной старухи след простыл. Тишком вернувшись к себе, она заняла привычную позицию у глазка и зашептала:
– Я тебя выведу на чистую воду. Преступник... глаза бесстыжие!..
Но милиции уже было не до нее, потому что выступивший на авансцену Геша смазал благополучную концовку расследования. Бог знает, что ему пригрезилось, но он, вызывающе раскачиваясь, вдруг обвинил правоохранительные органы в нарушении гармонии и потребовал адвоката. Милиционеры не замедлили изложить ему свои взгляды на гармонию. Возник горячий спор, который по предложению милиции был продолжен в машине с синей мигалкой.
Сидоров, не любивший вмешиваться в чужие дела, наблюдал отъезд милицейского экипажа из окна. Когда машина, прощально мигнув, отъехала и вслед ей зацокали по пустынной улице каблучки экс-чемпионки, он вздохнул, мысленно пнул ногой дверь Марьи Ипатьевны и наконец вспомнил о Калерии. Дочь главбуха сидела в той же позе, в какой ее застал приход милиции.
– А я осталась, – сообщила она преданным голосом.
Сидоров понял: никуда ему от Калерии не деться. Он почувствовал себя зверем за красными флажками, но выпрыгивать из огороженного квадрата не захотел. Знал: стрелять не будут, в худшем случае – запутают в сеть и отправят в зоопарк на дармовую кормежку. Твердой рукой он выключил свет и в темноте подошел к Калерии.
– Александр, – сказала она, – я боюсь вас!..
Сидоров положил ей руку на талию и жарко задышал в ухо, но тут же прервался. У пола зелено блестели четыре глаза – то балансировали на головах молодцы Ларцовы.
– В ларец! – скомандовал Сидоров. Огляделся и задышал снова.
