Текст книги "Тайна всех (сборник)"

Автор книги: Владислав Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 29 страниц)

Странно: в который раз он пытался «обдумать свое положение»,  но ничего не получилось – словно мешало что-то. Вот и сейчас в голове не было ни одной законченной мысли; он поймал себя на том, что думает какими-то неясными образами, наползающими друг на друга – так по рассеянности фотографа в одном негативе совмещаются два, а то и три-четыре независимых изображения.

Непонятно, как выстроилась цепочка: жена – Надежда – Семен. Он попробовал восстановить логическую связь. Жена виновата, что он сошелся с Надеждой. Надежда – что он оказался здесь. Семен... Господи, почему именно Семен?..

Он ударил кулаком по скамье и, забыв о намерении затаиться, выкрикнул:

– Я сошел с ума! – сделал паузу. – Нет, я не сошел с ума! У меня есть, были и будут руки! Я не сошел с ума! Надо взять себя в руки! У меня есть, были и будут руки! Я не сошел с ума!

– Даже к очень бурым скалам обращался с каламбуром, – пропищал голос Семена. – Ишь чего: взять себя в руки. Ты сначала руки в руки возьми.

Аверин понял, что голос идет сверху. Он поднял глаза, но и там была непроглядная темень.

– Я не сошел с ума... – повторил Аверин, с трудом ворочая языком.

Сверху стукнуло, будто в потолке закрылся люк.

Аверин прилег, но тут же перекатился на бок и испуганно вскочил – показалось, что останавливается сердце.

– Если сидеть – не остановится, да? – спросил он у себя, кривя губы в подобии усмешки, но все-таки не лег снова, а остался сидеть, прислонившись к обшитой досками стене и неловко свесив не достающие до пола ноги.

Чтобы не думать о сердце, он заставил себя вспоминать ненужные подробности далеких событий – например, как после свадьбы ездили с женой к морю и какое было лицо у таксиста, который вез их с вокзала в местечко со смешным названием... как же оно называлось?.. Но не в этом дело – важно другое: у таксиста глаза были странного желтого цвета, над левым родинка, как спелая вишня, на щеке – тонкий шрам, уходящий под широкую повязку, окольцевавшую горло. Господи, да что же особенного было в этом таксисте, который совсем не смотрел на дорогу – сидел вполоборота и поминутно гоготал, рассказывая допотопные анекдоты...

Вот оно! Сошлось, наложилось одно на другое – то, что у таксиста было лицо Гаджиева из недавнего сна, и слово «допотопные». Приступ слабости опять сменился возбуждением.

– Потоп! – выкрикнул он. – Потоп! Ковчег!..

Он принялся ощупывать стены, все более убеждаясь, что находится в чреве корабля. С трех сторон узкого помещения стояли скамьи, между ними был втиснут вделанный в пол овальный стол. У четвертой он споткнулся о какой-то ящик и ударился грудью о что-то круглое; на ощупь понял – бочка. На бочке стояло нечто похожее на клетку из тонкой проволоки. Дверей в комнате не было, а потолок нависал над самой головой – Аверин без труда коснулся его.

– Какой еще корабль? – сказал он, опускаясь на скамью. – Просто подвал.

Несколько минут просидел молча, без движения. Вдруг всплеснул руками.

– Не может быть это подвал. Залило бы уже. Потоп, потоп...

Представил страшную картину, как в подвал сверху обрушивается поток вязкой, будто смола, воды. Опять вспомнил, что дом Надежды у реки, в низине. Словно наяву, увидел ее лицо с широко раскрытым ртом, плавающее в черной воде. А в ней задыхается ребенок – его ребенок, его сын. И одновременно он – не только неродившийся сын Надежды, Аверина и Надежды, но и другой сын Аверина, умирающий от астматического удушья.

Надо было что-то делать, как-то помочь.

– Выпустите меня! – закричал Аверин и забарабанил по потолку.

Он кричал и стучал бессчетно, пока вконец не обессилел. Замолчав, он внезапно ощутил, что вокруг полно звуков; впрочем, он не мог вычленить их из тишины и даже не мог поручиться, что они существуют вне его.

– Я слышу, как бьется мое сердце... – прошептал он и в ту же секунду опять почувствовал, что сердце зависает, упал на скамью и продолжил шептать; – Это же было, это же было уже, это сегодня было уже... Тогда не остановилось и сейчас не остановится...

Наверху скрипнуло. Аверин сразу забыл про сердце. В потолке открылся люк, через него проник снопик неживого света, в котором мелькнула, со стуком развернувшись к ногам Аверина, веревочная лестница с деревянными перекладинками.

– Диплодок, лучину подай! Лучину подай, лучину! – сказал голос Семена.

– Лучину! – ответил талое Диплодока Иваныча.

В люк просунулась рука с горящей щепкой, а за ней все в провалах теней обезьянье личико Семена.

– Ну что, драться будешь еще или как? – осведомился карлик.

Аверин промолчал.

– Ладно, – сказал Семен. – На, подержи лучину. Ну же, быстро!

Аверин подчинился. Неверный свет волнами побежал по комнате, выхватил из мрака блеснувшую золотом пустую раму на стене. Лестница закачалась, и чуть выше головы Аверина на верхнюю перекладинку ступила маленькая ножка. Семен спускался, держась одной рукой и другой прижимая к груди миску.

– Диплодок, ты гляди сюда, не отвлекайся, мать твою! – крикнул он.

– Твою! – ответил Диплодок и показался в люке.

– Боишься меня? – сказал Аверин, поводя лучиной перед собой.

– Не боюсь, но ведь от тебя чего хочешь ждать можно. Вот я и жду. Тем более сейчас, когда ты небось одурел от скуки. Сутки без приличного общества. Кошмар!

– Сутки? – переспросил Аверин.

– Так тебе ж вкололи... этот, как его... хорошую, словом, вещь вкололи. Успокоительную! – воодушевленно сказал Семен. – Ты писать не хочешь? Я бы, вот те крест, – он истово перекрестился снизу вверх и справа налево, – уссался бы, случись столько терпеть. А терпел ты, между прочим, зря. Утка под лавкой.

Аверин послушно полез под лавку, нашел утку и воспользовался ею. Семен тем временем поставил миску и уселся за стол.

– Рис холодный, и миска не мыта, и чая нет. Не обессудь. Вот тронемся, тогда и быт наладим. Диплодок Иваныч, прими утку у замполита. Да не отвлекайся, мать твою, потом выльешь! Садись, замполит, ешь...

– Ты поступил со мной подло, – сказал Аверин.

Семен зевнул.

– Ты ешь, не брезгуй, что миска грязная. Другой все равно нету. Вот поплывем, вода вокруг заплещется – будет чем мыть.

– Когда... поплывем?..

– Как зальет все.

– Все? И город? Там сын... дети у меня...

– И город. – Семен снова зевнул. – Ты тут, ладно, посиди... того... Скоро уже. Потом уж все вместе...

– И Вохромеев? Где он сейчас?

– В нужный момент вас известят, – сказал Семен деревянным чиновничьим голосом и ухмыльнулся. – Где надо, там и есть. Готовится. Не сомневайся, без него не обойдется. Как же без него, ежели потоп. Подожди, скоро уже.

– Не могу я, воздуха мне тут не хватает. – Аверину в самом деле было трудно дышать. – Сердце вот-вот остановится. Страшно мне. Я умереть боюсь. Хочу умереть и боюсь умереть. Помоги мне, а?

– Лодку добыть?

– Ум... умереть помоги. Освободишься от меня.

Семен уставился на Аверина так, будто видел его впервые, и прыснул. Аверин отшатнулся.

– Дурак! – сказал Семен. – Истинный дурак!

– Так... тебе же и лучше. Вторым человеком...

Семен восторженно ударил себя ладонями по ляжкам и запрыгал по комнате, похожий на петушка: чудовищная тень заметалась по стене.

– Дурак! Дурак! Дурак! – орал он, захлебываясь смехом.

– Дурак! – значительно сказал сверху Диплодок Иваныч.

Семен выхватил у Аверина лучину, вскочил в два приема на стол и там продолжил свой дикий танец, сопровождаемый сложными воплями. Догорающая лучина выписывала в полумраке огненные письмена, какая-то вазочка, свисающая с потолка на металлических цепочках, звеня моталась вокруг головы карлика. Аверин закрыл глаза и зажал уши, чтобы не видеть этого и не слышать, но, когда, свесившись сверху, заговорил Вохромеев, он не пустил ни звука, будто сторож произносил слова ему в самое ухо.

– Высокое искусство, – сказал Вохромеев и пару раз хлопнул в ладоши. – Па-де-де с горящей палкой в исполнении солиста ансамбля имени Валтасара. Мене, текел и тэ дэ, фратернитэ, эгалитэ... Стоп-машина! – крикнул он так, что Аверин сел на скамью, словно его подсекли, а Семен выпустил лучину, и она, продолжая движение его руки, пролетела через комнату, ударилась о стену и погасла. Только угольки остались краснеть на полу, ничего не освещая, как созвездия в непроглядной ночи. – Мон шер Семен, клиент хочет моту проприо, ибо понимает, что волентэм дукунт фата, ноллентэм трахунт. Еврипид, перевести!

– Желающего судьба ведет, упрямого тащит! – отбарабанил Еврипид.

– Кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется, – вставил Семен, запуская руку в миску, невесть как устоявшую на столе во время его неистовой пляски. – Трахунт – умри, точнее не скажешь! Есть в этом нечто... э-э... инферн... суккубическо-инкубическое... да-с...

– Не напрягай пульпу! – остановил его Вохромеев. – Лучше уж, Семен, коли ты весел и коли замполит хочет... – Он вдруг взвыл: – Помоги ему, Семен, помоги, хоть ты помоги! Помоги, пока он не перехотел!.. – И, переходя на обычный тон, добавил деловито: – Еврипид, там на баке шприц лежал, бринк ми, плиз, едрена кочерыжка! А вы, Диплодок Иваныч, спускайтесь сюда, сдастся мне, понадобитесь сейчас.

«И все? – пронеслось в голове Аверина. – Я же совсем не этого хотел!»

– Этого ты хотел, этого? – как будто услышав, спросил Вохромеев.

Аверин попытался вскочить, закричать, но отказали ноги, и онемел язык. Широкий зад Диплодока Иваныча затмил светлое пятно люка на потолке. Аверин выставил перед собой руки, но, парализованный ужасом предстоящего, сопротивлялся вяло. Диплодок Иваныч без усилий повалил его на скамью и оседлал.

– Уколи его, Семен, – скучным голосом сказал Вохромеев.

Толстые пальцы сжали голову Аверина, расплющили его лицо о скамью. Он задергал руками, замычал; с него потащили брюки – материал не выдержал, затрещал.

– Колол бы ты, Семка, через штаны, а то, боюсь, соблазнишься, – все тем же скучным голосом сказал Вохромеев.

– А пусть целку не корчит, – пискнул Семен.

– Корчит, – подтвердил Диплодок Иваныч.

В момент укола Аверин напрягся, но тотчас обмяк. «Все это было уже», – вспомнил он предыдущий укол, но думая не об уколе, а о том, что он уже умирал сегодня... или нет – вчера... или, может быть, много-много лет назад. Диплодок Иваныч прекратил сдавливать ему голову, и он повернул лицо набок. Звезды на полу темнели – то ли гасли, остывая, то ли он переставал видеть. Он смотрел на тающие точки и не чувствовал ничего и не слышал. Наконец погас последний уголек.

– Я умер? – спросил Аверин.

– Слезьте с него, Диплодок Иваныч, – сказал Вохромеев. Он чиркнул спичкой, поводил ею над вазочкой, висящей на цепочках, и комната озарилась бледным светом. – Окончен концерт. Иголочка без шприца была, так что укол, замполит, тебе не поможет. Разве что в качестве психотерапии. А вот пилюльки как раз. – Вохромеев порылся в карманах и поднес к самому рту Аверина горсточку белых шариков – как сахар собаке. – Глотай, замполит, глотай...

– Я умер? – опять спросил Аверин, но сразу поправился: – Я умру?

– А хоть бы и умрешь... Чай, не из чужих рук. Глотай, глотай...

– Страшно... – прошептал Аверин. – Страшно столько раз умирать раз за разом.

– Конечно, страшно, – согласился Вохромеев.

– Глотай, глотай! – сказал Семен.

– Глотай, глотай! – прогудел Диплодок Иваныч.

– Еврипид! – прикрикнул Вохромеев.

– Глотай, глотай! – присоединился к общему хору Еврипид.

– Ну же! – видя, что Аверин медлит, повысил голос Вохромеев. – Бери по одной!

Аверин взял губами шарик, проглотил, потом другой. Третий застрял в пересохшем горле, он зашелся в кашле.

– Воды ему! – приказал Вохромеев.

С водой пошло легче. По мере того как исчезали шарики, Вохромеев трепал Аверина свободной рукой по щеке, приговаривал:

– Молодец, молодец, комиссар!

Семен, Диплодок Иваныч и Еврипид вторили ему нестройными голосами:

– Молодец, молодец, молодец!..

Аверин в очередной раз ткнулся губами в ладонь Вохромеева и обнаружил, что она опустела.

– У, ненасытный! – сказал Семен.

– Нишкни! – прикрикнул Вохромеев. – Неча выпендриваться. Пошел наверх и за работу! Работать, работать и работать. И вы, Диплодок Иваныч, наверх. И я. Всем работать, работать, работать!

Началась суета, и скоро Аверин остался один. Застучала деревяшками, вносясь вверх, лестница, захлопнулся люк, но потом приоткрылся на мгновение, и к ногам Аверина упала, бренча, пустая миска, покатилась, описывая круг, под стол. Аверин проводил ее взглядом. Он весь дрожал мелкой дрожью.

Вдруг он увидел прямо перед собой Гаджиева. Тот что-то сказал, чуть шевельнув губами. Аверин не расслышал, но догадался. «Все это было, было, было», – сказал Гаджиев. Аверин решил, что нужно ответить – почему-то нужно было ответить, очень важно было ответить, – хоть как-то определить свое отношение к сказанному. Но он не сумел собраться с мыслями – Гаджиев опередил его. «Все это будет, будет, будет», – опять одними губами сказал Гаджиев, и пришедший в движение шрам на его щеке показался Аверину глубже, чем обычно. Аверин пригляделся и увидел, что на шее у Гаджиева не бинт, а веревка, отвратительно блестящая намыленная веревка.

– Было и будет... – подобно Гаджиеву, одними губами прошептал он. – Не думал... так буквально... нельзя спать... всегда и никогда... шарики, шарики... засну... и не проснусь...

Он понял, что сидит с закрытыми глазами. Заставил себя разлепить веки, и Гаджиев исчез. И тут же нестерпимо захотелось лечь. Уже лежа, снова увидел Гаджиева и снова с усилием, как будто противодействуя страшному прессу, открыл глаза – вместо лица Гаджиева возник чадящий светильник. «Меня отравили, – вспомнил Аверин. – Надо что-то... Два пальца в рот, чтобы стошнило... Сейчас, сейчас... Где руки?.. Вот она, подлость, подлость... подлость какая...»

Вохромеев опять провел его и отобрал руки. «Сам виноват», – криво усмехнулся Гаджиев. «Я не виноват», – хотел сказать Аверин – он остро сознавал необходимость что-то объяснить Гаджиеву, – но ничего не успел и провалился в темный наклонный лабиринт.

Не было рядом никого, чтобы объяснить ему его новое положение, а сам он сначала не догадался, что все-таки умер, и стал искать выход из лабиринта, не понимая, что здесь есть только вход, а выхода быть не может. В абсолютной темноте он бежал по узким коридорам все быстрее, отталкивался руками от стен, проваливался в боковые проходы, обостренным чутьем отмечал тупики и успевал в последний миг свернуть, чтобы не расшибиться о камни. Прозрение пришло, лишь когда, устав, он остановился и, прислонясь лбом к прохладной стене, услышал по другую ее сторону странные звуки, будто детские ладошки шлепали по воде. Он вспомнил о своих мальчиках и сообразил наконец, что умер и это они прощаются с ним. «Все...» – подумал он и – словно к нему прикоснулись раскаленным железом – понял, что мальчики не снаружи, а, как и он, внутри лабиринта. «Умерли... утонули...» – решил он и зажал себе рот руками, чтобы не закричать от ужаса – в лабиринте почему-то нельзя было кричать. Он вжался в стену лицом, корчась, издавая стоны – как ни старался, не мог сдержать их, – а за стеной уже стучали тысячи детских ладошек...

– Толкни его, Семен, что ли, – сказал позади него Вохромеев.

– А! – вскрикнул Аверин, резко обернулся – и все закружилось перед глазами: головы, повернутые к нему, качающийся на цепочках светильник, тускло блестящая золоченая рама, тени на стенах.

– Встаем – штанишки одеём, – сказал Семен. – Хватит дрыхнуть, замполит, хватит, дорогой!

Аверин увидел, что лежит на скамье, а четверо – Вохромеев, Семен, Еврипид и Диплодок Иваныч – сидят вокруг стола, причем карлик на той же скамье, что и он, рядом с его головой. Еще ничего не вспомнив, но уже ощущая страх и отвращение, Аверин снова отвернулся, но тут же отпрянул от стены и соскочил на пол – по ту сторону по-прежнему раздавались, какие-то шорохи, шлепки, всхлипы.

– Что это? Что это? – выкрикнул он отчаянно, вес еще пребывая между сном и явью.

– Крысы, мил человек, крысы, что же еще? – тряхнут толстыми бабьими щеками, с готовностью отозвался Вохромеев.

– Крысы?..

– Ну да крысы. Ежели потоп, крысы первыми бегут на корабль. Стучатся лапками: впустите нас, мы тоже твари Божьи и не хотим, чтобы – бац! – и без всяких объяснений все до единой на дно. Не для того, мол, ваял нас Создатель по образу и подобию...

– Своему, – вставил Диплодок Иваныч.

Вохромеев укоризненно посмотрел на него, перевел взгляд на пустую раму и продолжил:

– Заблуждение о драгоценности собственного существования естественно и вполне извинительно. Весьма трудно представить, что все это, – он описал в воздухе крут указательным пальцем, – было просто так. В очевидное всегда трудно поверить, и чем очевидное очевиднее, тем труднее. Мешает вредная и совершенно дурацкая мысль: раз было – значит, зачем-то. Кажется, чтобы выявить высший умысел, достаточно лишь поднапрячься немного, – а это не так, ох не так! – Вохромеев тяжело вздохнул. – Зарапортовался я, а время, между прочим, поджимает. Не ждет, понимаешь, время. Раздевайся, замполит, и подсаживайся к нам. Раздевайся, мон шер ами.

– Мой дорогой друг, – молвил Диплодок Иваныч.

– Не стесняйся, замполит. Не в одежде дело. Омниа меа мекум порто, – продолжил Вохромеев и, видя, что Аверин не сдвинулся с места, добавил: – Ты, что, Бианта не листал? Переведи ему, Еврипид!

– Все мое ношу с собой, – отчеканил Еврипид, сидевший неспокойно, весь как на шарнирах.

– То есть, – счел нужным пояснить Вохромеев, – суть человека не во внешних проявлениях, а во внутреннем его мире.

– По одежке встречают, по уму провожают, – сказал Семен.

Аверин, не отвечая, медленно переводил взгляд с одного говорившего на другого. Он будто только сейчас увидел, что они сидят совсем голые, их широко расставленные руки с растопыренными пальцами лежат ладонями вниз, соприкасаясь мизинцами и образуя на столе замысловатую фигуру. Между Семеном и Диплодоком Иванычем оставалось место, и потому фигура казалась незавершенной – маленький, как игрушечный, правый мизинчик одного и толстый с темной окантовкой вокруг ногтя левый мизинец другого не имели пары.

– Дети там... мальчики... – ни к кому не обращаясь, проговорил Аверин.

– А ну, раздевайся! – приказал Вохромеев.

Аверин втянул голову в плечи и поспешно стал расстегивать пуговицы.

– Быстрее! – поторопил его Вохромеев. – Семен, подставь ему ящик.

Карлик метнулся к стене, где возле бочки стоял большой прямоугольный ящик. Аверин стоял на куче своей одежды и застывшим взглядом следил, как Семен, оттопыривая тощие ягодицы, подтаскивает ящик к столу. Покончив с этим делом, карлик снова уселся на скамью и, не глядя, нашел левой рукой мизинец правой руки Вохромеева.

– И ты садись, – сказал Вохромеев Аверину, указывая на ящик.

Аверин сел между Семеном и Диплодоком Иванычем. Он не отдавал отчета в своих действиях, не чувствовал связи между тем, что происходит, и тем, что происходило в предшествующие шесть дней, и оттого плохо понимал, где он и что с ним. Его вел автопилот, но и этого автопилота в себе он не чувствовал. Он что-то вспоминал, отвечал на вопросы и выполнял каким-то чудом доходившие до него указания Вохромеева – но все это был как бы и не он. Он настоящий – главой, немой и обездвиженный, будто облитый загустевшим, холодным, как лед, стеклом, – падал в это время в черную нескончаемую бездну, и вокруг него все вертелось, неслось куда-то, превращалось в нечеткие пятна...

– Руки на стол! – приказал Вохромеев.

Аверин увидел, как его руки выпростались из стеклянной массы и с деревянным стуком упали на столешницу. Пальцы, как черви, поползли каждый сам по себе; мизинец левой руки нашел похожий на щепку мизинчик Семена, чуть коснулся его и тут же быстрым, как укус змеи, слаженным рывком они соединились, словно срослись в единое целое; то же случилось, когда правый мизинец Аверина дополз до покрытого жестким волосом мизинца Диплодока Иваныча. Фигура на столе получила завершение – вышло что-то напоминающее пятиконечную звезду; мгновение спустя Аверина пронизали токи – они шли и слева, и справа, навстречу друг другу, сталкивались, создавая хаос и превращая в хаос его самого.

Череп распирало изнутри, он распух, словно надутый чудовищным насосом, и, казалось, разросся бы бесконечно, если бы не облегающее его снаружи стекло. Токи шли, нарастая, волнами, и руки, не в силах противостоять им, задрожали, затряслись, заплясали в диком танце; суставы, обратясь редукторами, дробили токи и посылали их дальше в сердце Аверина, а оно насыщало ими кровь и гнало ее в невероятно распухший мозг, откуда уже не было выхода.

Голова превращалась в гигантский котел с пузырящимся варевом – в его бурлении угадывался какой-то невероятный порядок. Аверин напряг зрение и неведомо как разглядел, что пузыри складываются в слова. Он попытался прочитать их и не понял смысла прочитанного, но в следующее мгновение сообразил, что читает почему-то справа налево; исправить ошибку, однако, уже не хватило времени – с высоты своей громадной, похожей на воздушный шар головы он заметил, что удлиняются руки, и это поглотило его внимание целиком. Руки – его руки, – истончаясь, тянулись к центру стола, и туда же стремились, извиваясь, руки Вохромеева, Семена, Еврипида и Диплодока Иваныча. Их головы – он только что увидел это – тоже раздулись; в узком помещении под низким потолком стало тесно, и лишь стекло, в которое он был заключен, предохраняло его лицо от неприятных прикосновений. Но вот что удивительно: светильник по-прежнему висел над головами – хотя головы и упирались в потолок.

Это странное несоответствие занимало Аверина недолго, потому что с ним или вне его – уже не разобрать! – произошла очередная перемена. Руки на столе сплелись в змеиный клубок, и не понять было, где кончаются его руки и начинаются руки остальных. Он ощущал лишь плечевой сустав, но не знал до конца, его это плечо или чье-то еще. Чтобы выяснить наверняка, нужно было бросить взгляд со стороны, что толику времени назад он делал с легкостью, но теперь это оказалось невозможным. Раздвоение, позволявшее ему одновременно участвовать в событиях и отстраненно наблюдать за ними, исчезло, но он не осознал этого, как, впрочем, не осознавал раньше самого раздвоения. Он лишь удивился – тому, какой хитрой оказалась змея, выползшая из клубка на столе; она использовала единственный шанс добраться до него через стеклянную массу – стала его рукой.

Четверых других тоже соединяли с клубком по две бледно-розовые змеи, похожие на перевязанные сосиски. Еще более странное творилось с головами этих людей. Они медленно плавали под потолком, будто связка огромных бугристых шаров, и только вытянувшиеся тонкие шеи, извиваясь с отвратительным изяществом, не давали им оторваться от сидящих за столом тел. А сами эти тела смыкались так тесно, что, казалось, проникали одно в другое. Существо, которое невозможно вообразить, опоясывало стол; оно постоянно двигалось, каждую секунду меняя облик, но движения его были неуловимы – оставалось наблюдать лишь их последствия. Только зная, из чего оно составлено, можно еще было различить сросшиеся боками тела; границы между ними сгладились, и руки-змеи, левая одного и правая другого, тоже сливались воедино – в клубке на столе ворочались широкие десятипальцевые ладони.

Наконец-то Аверин испугался: страх не пропадал все время, пока в нем сосуществовали участник событий и сторонний наблюдатель, но как бы отходил на второй план, был лишь фоном – теперь же он разом охватил Аверина, как огонь смоченную бензином тряпку. В сущности, к Аверину вернулась нормальная человеческая реакция, но как не вовремя! Он затрясся в ужасе, видя, как в стекло его панциря медленно, но неуклонно вдавливается невероятное существо, – то, что еще недавно было справа Диплодоком Иванычем и слева Семеном, хотело соединиться с ним, прорасти в него. А сверху, переплетясь шеями, нависли четыре головы, как цветок с четырьмя лепестками и чашечкой-светильником посередине, – и было там место для еще одного, пятого, лепестка.

Головы соприкасались лбами; в лицах, хотя и изменившихся, угадывались прежние черты, но это были уже не лица тех, кто несколько – минут? часов? дней? лет? – назад сидел за столом. То, что раньше было Вохромеевым, уставилось Аверину прямо в глаза; повинуясь этому взгляду, голова Аверина стала всплывать кверху, но уперлась в стеклянный панцирь. И тут же Аверин услышал треск – первый звук за долгое время – и понял, что это давят снаружи головы, которым так нужен пятый лепесток для полноты страшного венчика; еще немного – и панцирь разлетится вдребезги. Он вспомнил, что руки – пусть даже вместо них змеи – свободны, и попробовал защититься ими, но лучше бы не делал этого. Руки с десятью пальцами, широкие, как совки – его и не только его руки, – выбрались из клубка на столе, как из клейкого теста, но вместо того, чтобы подчиниться Аверину, принялись бить что есть мочи по панцирю, который глухо затрещал под ударами.

– Время! – закричало жутким голосом то, что раньше было Вохромеевым.

У Аверина оборвалось сердце. Клубок на столе окончательно распался, и на помощь двум невероятным рукам, раздирающим его панцирь, устремились еще три. Стекло под их ударами отслаивалось, и руки отрывали его длинными полосками.

– Время! – опять закричал страшный голос.

Зрение Аверина выхватывало происходящее с ним и вокруг него несвязанными фрагментами, и требовалось усилие, чтобы сменить один фрагмент другим – как в заедающем эпидиаскопе. Он с трудом оторвал взгляд от рук, глянул туда, откуда шел голос, и сквозь паутину трещин увидел, что головы срастаются, входят одна в другую и невозможно разобрать уже, сколько глаз смотрит на него.

Этот многоглазый взгляд притягивал его, обволакивал растрескавшийся панцирь липкой слизью. Аверин сообразил, что будет дальше: слизь начнет разъедать стекло, оно сделается мягким, пористым, и руки войдут в него, как в губку, и тогда между ним и глазами, что смотрят сверху, с боков – отовсюду! – не останется никакой преграды. Почему-то он боялся не рук, которые продолжали, как заведенные, отрывать полоски стекла, а именно глаз. Он не мог отвести взгляда – хотел, да не мог – и потому упустил момент, когда напротив остались только эти два глаза.

Два огромных черных зрачка в обрамлении иссеченных красными прожилками белков нависли над ним. И голова у существа тоже вдруг оказалась одна – но какая-то вытянутая, с нечеткими очертаниями, плавно огибающая светильник. Глаза были в центре ее, на вогнутой поверхности, чуть ниже темнел вывернутыми ноздрями нос, а под ним что-то шептал рот, в провале которого виднелся темно-красный, цвета обветренного мяса, язык. Пронизывающий взгляд не отпускал Аверина, все крепче привязывал его к себе, целиком поглощал его внимание, и, когда руки, которых, непонятно как, стало две, разорвали превратившийся в губку панцирь, Аверин даже не заметил этого. Он погружался в черные зрачки, растворялся в них и уже сам смотрел этим взглядом – теперь это был и его взгляд.

Да вот незадача: он сам быт уже не он, а кто-то другой – страшный, непонятный. Аверин становился частью непонятного существа, врастал в него и подчинялся ему; он еще продолжал бороться, на короткие мгновения пробивался наружу и тогда вновь видел существо со стороны – оно, ни на что не похожее, расположилось, охватив собой стол, и не сводило глаз со светильника. В следующую секунду Аверин уже смотрел на светильник глазами существа, смотрел и ощущал, как убыстряется падение в черную бездну – оно, оказывается, и не прекращалось, он просто забыл, что падает. И по мере падения покидать существо было все труднее, бездна затягивала, как трясина. Да это и была трясина! Он ошибался, думая, что летит в свободном падении, а его засасывало, засасывало, засасывало... Как он мог так ошибиться и как поздно понял свою ошибку! Ничего нельзя было изменить – он исчезал. «Все... конец...» – покорно, последней перед угасанием мыслью отреагировал его мозг, и, уже не понимая ни произносимых слов, ни того, откуда они появились, Аверин прошептал, как выдохнул, ртом невероятного существа:

– Дети там... мальчики... мальчики...

И тут же этот рот взревел голосом того, что раньше было Вохромеевым:

– Время!

Светильник повело в сторону, и это было последнее, что увидел Аверин. Темнота упала на него, а когда схлынула, накренившийся светильник остался единственным его воспоминанием.

Он очнулся и увидел, что лежит голой грудью на столе. Первым пришло ощущение зябкости; он задрожал, как в лихорадке. Сходное состояние было и у мужчины, сидящего напротив Аверина, – он клацал зубами и трясся, его волосатая, в складках жира грудь колыхалась, как студень. Так продолжалось несколько минут. Оба молчали; мужчина, впрочем, пытался что-то сказать, но разевал рот беззвучно, как рыба, выброшенная на берег. Аверину же едва хватало сил, чтобы удерживать ускользающее сознание, – как будто он балансировал на верхушке высоченной колеблющейся пирамиды и весь был поглощен сохранением равновесия. Мужчина существовал вне его пространства.

Колебания пирамиды постепенно затухали. Наконец Аверин оторвался от стола, с удивлением оглядел свою наготу. Мужчина тоже зашевелился и приподнялся над столом, опершись на кулаки, – из-за столешницы показался его округлый живот; отвислые, мелко трясущиеся щеки придавали ему сходство с большим хомяком. Оба продолжали молчать. Аверин потянулся к одежде, лежащей на полу; кожа болела, как опаленная огнем, каждое прикосновение было мучительным; он одевался, стараясь не сгибать руки и ноги, отчего движения были, как у куклы, которую дергают за веревочки. Одевшись, он взглянул на мужчину.

Перед ним сидел человек с широким лицом, на котором выделялся крупный мясистый нос; от крыльев носа к углам рта шли глубокие борозды, составлявшие вместе с толстой верхней губой равносторонний треугольник; прямые длинные волосы падали ему на уши, но спереди сквозь легкий пушок проглядывала лысина; его темные глаза блестели из-под густых бровей, отражая пламя светильника. Было в его облике что-то неестественное, настораживающее, и до Аверина внезапно дошло – что именно: у этого человека не было возраста, ему могло быть и двадцать, и пятьдесят.

Мужчина издал горловой звук, наклонился и стал шарить под лавкой, на которой сидел. Его голая спина, горбом торчащая из-под стола, то и дело вздрагивала. Выпрямившись, он бросил на стол ворох одежды, просипел что-то и полез под другую лавку, справа от себя. Достав оттуда еще одежду, он немного передохнул, передвинулся на противоположную сторону и проделал то же самое слева. На столе выросла груда рубашек, брюк и белья – все измятое, несвежее.