Текст книги "Тайна всех (сборник)"

Автор книги: Владислав Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 29 страниц)

Галя сидит в изголовье, молчит. Редактор наклоняется к ней, что-то убежденно говорит.

Я смотрю на Толю. Он мало изменился, только лицо стало упрямым. Возле рук, на саване, лежит газета с некрологом. Я ловлю себя на желании сообщить кому-нибудь, ну хотя бы стоящему в дверях подполковнику, о своем авторстве.

Редактор поправляет гвоздику, склонившуюся Толе на плечо, обходит гроб. Мы идем следом. Я отвожу взгляд, чтобы не встречаться с глазами Гали.

Выходим на площадку, как по команде, достаем сигареты.

Утро. С неба сыплет снежок, первый в этом году. Собираемся у Толиного подъезда. Нас пока немного, остальные подойдут к выносу.

Толю будут хоронить в М. Так захотели родители – там родовое кладбище Ножкиных. Через два часа вереница машин пристроится в кильватер автобусу с траурными полосами по бокам. Сорок километров до М. – последний путь Толи.

Поднимаемся наверх. В квартире полно людей.

На тумбочке в прихожей раскрытый альбом. Толя – малыш в ползунке. Толя – пионер. Толя – солдат. Толя с матерью. Толя с женой. Толя с дочкой. Толя...

!!!

Здесь вес слова произносят шепотом, мой вскрик вызывает переполох. Из комнаты, где лежит Толя, выходит его жена. У нее красивое, слепленное с иконы лицо и уродливые, толстые, как тумбы, ноги.

На фотографии рядом с Толей сидит, положив ему руку на плечо...

– Это Игорь, – говорит Галя. – Мы вместе жили в коммуналке.

– Они дружили? – спрашиваю я

– Если это можно назвать дружбой... Толя ни с кем не сходился близко. Они часто спорили. Толя горячился, выходил из себя, а Игорь посмеивался, будто специально заводил его. Но Толя ничего не хотел замечать. А от меня отмахивался: дескать, Игорь сам не понимает, какой он несчастный человек. Уже потом, когда перебрались сюда, я как-то не выдержала и сказала Игорю, чтобы он больше не приходил. Толя, как узнал об этом, неделю со мной не разговаривал и тогда же вставил в альбом эту фотографию. Кто Толю знает... знал, этому не удивится.

– Я случайно знаком с этим... с Игорем.

– За несколько дней до... – она осекается, боясь назвать то, что уже свершилось. – Сидим ужинаем, Толя что-то рассказывал и вдруг говорит: «Если встретишь Игоря, перейди на другую сторону улицы». И все. Вопросы задавать ему было бесполезно. – Она поправила черную косынку. – А назавтра после этого, когда Толя был на работе, Игорь неожиданно пришел сам. Он всегда такой спокойный был, уверенный в себе, а тут вел себя странно, суетливо, говорил, что Толе не простят какую-то статью, что в тресте, за который Толя взялся, сидит мафия, просил меня повлиять на Толю. И я, дура, когда Толя пришел... Он разнервничался, раскричался. В последние дни он все время раздражался, меня совсем не слушал, а чуть что, сразу кулаком по столу и кричит, кричит на меня, а перед собой будто кого другого видит. А потом ляжет лицом к стенке и так весь вечер. Жалко его становилось, слов не найти...

На фотографии рядом с Толей сидит, положив ему руку на плечо, Сын героя.

Пауза затягивается.

– Ты мне ее покажешь? – спрашивает Галя.

– Кого ее?

– Ту, что он... Словом, я все знаю... Игорь... Ты не бойся, я только взгляну...

Той ночью Ира сказала мне: «А ведь Толя когда-то делал мне предложение». – «А ты?» – «А я испугалась. Он жил слишком сложно, будто еще одну жизнь имел в запасе». – «Испугалась – значит, любила?..» Ира не ответила, она вздохнула, она спрятала глаза на моем плече...

– Покажу, – говорю я.

– Спасибо. Я пойду, мне надо быть с ним. Ты стань в дверях, кивни, если она придет.

– Хорошо.

Галя возвращается в комнату.

И почти сразу – музыка. Кто-то включил магнитофон.

Моцарт, «Реквием». Скоро вынос.

А мне вспоминается поездка в М. – командировка из тех, что «письмо позвало в дорогу». «Давай съезжу», – сказал я Олегу, когда Ножкин, выудив это письмо из почты, явился ко мне. Редактор был в отпуске, и в редакции царила казацкая вольница. «Я бы и сам, – горячился Толя, – но я вроде как лицо заинтересованное...»

В письме шла речь о памятнике, поставленном в М. односельчанам, погибшим на войне. Толя, помню, показывал фотографию: стелла с именами, Вечный огонь. Там, на стелле, четверо Ножкиных увековечено. Вскоре после открытия памятника сменился директор местного хозяйства. Новый директор начал, естественно, с возведения нового здания дирекции. Во время строительства газовую магистраль перенесли в сторону, и памятник остался без Вечного огня. «Нет труб», – сказал директор пришедшей к нему депутации.

И вот я приехал. Выхожу из автобуса и вижу Ножкина. Чудеса в решете.

– А я, – говорит, – взял три дня без содержания. Старикам моим крышу надо помочь залатать.

Вместе идем к дирекции. Проходим мимо памятника. В чаше Вечного огня стаканчик из-под мороженого.

– Нет труб, – разводит руками директор. – Нет, и все тут!

Он собирается в город на совещание, требует от своего экономиста какую-то справку, ему не до нас. Он непробиваемо уверен в себе, мои слова отскакивают от него, как мячики.

– Я уезжаю, – говорит он. – Буду через два дня. Приезжайте, поговорим. Сейчас нет времени.

Я теряюсь. И применяю прием, который категорически запрещают использовать студентам журфака.

– Я напишу про вас. Я ославлю вас так, как только смогу.

– Пишите, – улыбается директор, – а я прочту и исправлюсь. Только труб все равно нет. Да и писать вы не будете. Хотите, довезу до города?

Он почти не ошибся. Я-то написал, но прибывший из санаторных краев редактор, проконсультировавшись с высоким сельскохозяйственным начальством, зарубил мой материал на корню.

А в тот день, глядя вслед угасающему пыльному шлейфу, оставленному директорской «Волгой», Толя сказал:

– Я утром со складским сторожем договорился. Он отвернется, когда мы трубы потащим. Там и нужно-то всего десятка полтора метров. Пока этот мудак вернется, все закончим. Здешние ребята помогут. А сварку шабашники сделают, они тут свинарник строят. Ну, скинемся им...

Шабашники денег не взяли. Когда все закончили, Толя принес от родителей здоровенную бутыль домашнего вина, и мы распили ее спаявшимся за время работы коллективом. Потом уже, по дороге домой. Толя признался:

– Письмо это я сам написал...

Я стою в прихожей, у входа в комнату, рядом Амиран и Шурик. Нам видно, как редакция, строго соблюдая субординацию, выстраивается на лестничной площадке в колонну по одному. Впереди, понятно, редактор.

Шеф в точности повторяет вчерашнюю процедуру: наклоняется к Гале, шепчет ей на ухо, после поворачивается к гробу поправить цветы. Цветы сегодня в порядке, но он все равно проводит по ним рукой – поправил, значит. Ребята по очереди подходят к Гале, она кивает каждому, но, по-моему, никого не слушает и не слышит.

Входит Ира. Я хочу, как обещал, дать знак Гале, но она уже смотрит на Иру во все глаза. Как она узнала ее? Как Пониматель – поняла?

Ира не идет вокруг гроба, как все, а застывает у двери. Так, чтобы видеть упрямое лицо Толи. Она здесь, и она далеко. И я вижу: ничего у нас с ней не было, ничегошеньки.

Вдруг что-то происходит. До меня доходит не сразу: умолкла музыка – кассета открутила свои полчаса.

Кончилась музыка. Кончилась жизнь.

Тишина. Шелест шагов и голосов.

Щелчок. Снова реквием.

Жизнесмерть Толи Ножкина.

Входит Пониматель. Становится рядом с нами.

Выносят цветы. «Ой, Толя, Толя!..» – кричит какая-то бабка, одетая в плюшевый малахай.

Сосед, мужичок-с-ноготок, принявший на себя ношу распорядителя – редко когда не найдется такой мужичок, – говорит:

– Гроб должны нести товарищи.

Товарищи – это мы.

На повороте лестницы Олег оступается. Остальные удерживают гроб, но он наклоняется, и Толины руки, до того ровно скрещенные на груди, начинают сползать вбок. Видно, что запястья притянуты друг к другу бинтом.

Связанные ради покойницкого порядка руки – как подрезанные крылья зоосадовских птиц.

Выходим на улицу. Я меняю Амирана. Спереди подставляет плечо Пониматель.

На земле тонкая пленка снега. Но небо голубое, чистое. Нехолодно.

Мы проносим Толю мимо людей, столпившихся у подъезда, мимо машин, которые повезут нас в М., мимо редакторской «Волги» со скучающим шофером за рулем.

Понимателю тяжело. Он дышит хрипло, отрывисто.

У траурного автобуса заминка, заело дверь.

Стоим, ждем. Онемела рука, больно режет плечо. Господи, еще немного – и уроню.

За спиной плач.

Наконец задвигаем гроб в автобус. Брат Толи хочет залезть следом. Мужичок-распорядитель его останавливает:

– Родственники должны в машине.

Подполковник не спорит. Только оборачивается и бросает короткий и виноватый взгляд на строгое лицо младшего брата.

– С гробом самые близкие друзья, пожалуйста, – не то просит, не то командует мужичок.

Переглядываемся.

– Пойдем, – говорит Пониматель, берет меня за руку и первым заходит в автобус.

Смотрю в окно. Вижу, как ребята садятся в «рафик», одолженный у типографии. Лицо Иры белее снега, с нею неладно. Амиран – он, похоже, тоже кое-что знает, наш молчаливый Амиран, – берет Иру под руку. Вижу, как бьется в крике Толина мать – ее никак не могут усадить в машину. Вижу, как, прижав к себе дочку, стоит потерянно Галя. Вижу, как некурящий редактор просит у шофера сигарету, затягивается и кашляет.

А рядом, у моих ног, лежит в деревянном ящике Толя – совесть редакции. А рядом – напротив меня – сидит Пониматель.

Автобус медленно трогается, и я вижу, как из переулка выбегает Сын героя с большим венком на вытянутых руках. Он растерянно оглядывает готовые двинуться машины и, увидев свободные места в редакторской «Волге», дергает дверцу. Пока он втискивает венок на заднее сиденье, успеваю прочесть на ленте: «Другу Толе».

Слышу – откуда-то издалека – голос Понимателя:

– Сын героя боялся Толю. Такие, как он, всегда боятся таких, как Толя. Сын героя боялся Толю и завидовал ему.

– Сына героя зовут Игорем.

– Мне нравится, как назвал его ты.

– Откуда ты знаешь, как я его назвал? Кто ты, Пониматель?

– Пониматель и есть, только с маленькой буквы. Это – не прозвище, это – призвание.

– Телепат по призванию... Или нет – иллюзионист в маске сумасшедшего...

А рядом, у моих ног, лежит в деревянном ящике Толя – совесть редакции. Нелепый разговор, и все – нелепо.

– Ни то и ни другое, – отвечает Пониматель. – Все дело в бомбе. Нет, не в атомной, в каждом из нас спрятана бомба во сто крат страшнее. Помешать катастрофе может только понимание человека человеком. Потенциально к этому готовы все люди, но ждать смерти подобно, и они, – Пониматель показывает рукой вверх, в потолок автобуса, – они решили ускорить естественную эволюцию. Они отобрали по каким-то им одним ведомым признакам группу людей и помогли пониманию проклюнуться в их душах. Не из всех получились пониматели. Это – как из семечка вырастить яблоню: из тысяч семян единственное превращается в дерево, и не каждое плодоносит.

Шизофренический бред, стирающий грань между откровением и прописной истиной.

– Они – зеленые человечки?

– Называй их, как тебе нравится. И верь мне.

Он возвращает меня к действительности. Только ненормальный способен вести такие речи, сидя подле покойника в автобусе-катафалке. Передо мной снова тот Пониматель, которого я знаю давно, – назойливый, но безобидный чудак. Необъяснимое и необъясненное уходит на второй план. Стыдно становится, что я поддался на этот разговор.

– И много вас... понимателей? – спрашиваю я скорее по инерции и как-то разом чувствую усталость.

– Не знаю, – говорит Пониматель. – Тех понимателей, чья звездочка еще не взошла, знать не дано никому. Но многих из ушедших могу назвать: Николай Мирликийский, Рублев, Моцарт, Казанова, Экзюпери, Фучик... Но больше других, незнаменитых. Мать Шурика, например.

– И к каждому из них приходили зеленые человечки?

Надо бы замолчать, перевести разговор на другое, но я... Прости меня, Толя!

– Все проще. Помнишь, мать Шурика уходила перед самым концом? Когда пониматель понимает, что его звездочка скоро взойдет, он ищет себе преемника. Зеленые человечки лишь запустили машину, а дальше колесо крутят люди.

– И тебя в пониматели тоже завербовал человек?

– Да, это случилось в сорок шестом. Мне было пятнадцать, и я только что потерял родителей. Оуновцы загнали их в дом и подожгли, а меня отшвырнули к плетню: «Смотри и запоминай!» Жить не хотелось. Я сидел у пепелища, и тут пришел пасечник и сказал, что его звездочка взойдет, когда наступят сумерки, а сумерки уже были близки. Он просил, умолял меня: я был единственный – так сказал он, – кто годился в преемники. Он сделал меня понимателем и спас меня...

Он продолжает говорить – страстно, убежденно. А я понимаю — понимаю? – что так же, как он меня сейчас, сорок лет назад убеждал его пасечник. И вдруг я понимаю, что Пониматель не только назначает преемника, но, может быть сам того не сознавая, отдает долг человеку, выдумавшему для потрясенного горем мальчишки красивую сказку.

– Я согласен, – говорю я.

А рядом лежит в деревянном ящике Толя. Прости меня, Толя! Я оказался плохим товарищем в твоей последней дороге.

– Ты не веришь мне, – огорченно качает головой Пониматель. – Что ж, я могу тебе доказать. В свой последний день пониматель способен на все. Тебе, чтобы поверить, нужен аттракцион. Ты получишь его. Хотя я пасечнику поверил на слово...

– Я верю...

– Молчи! Видишь, впереди поворот? Сразу за ним на дорогу выбежит заяц. Смотри внимательно!

Но я – не знаю почему – оборачиваюсь назад. За нами кавалькада машин: «Жигули» – в них родители Толи, брат и жена с дочкой; газик с военными номерами, неказистый, покрытый пятнами шпаклевки «Москвич» с мужичком-распорядителем за рулем, автобус с надписью «Люди» на передним стеклом; машина редактора и «рафик», в котором едут ребята. Лучше бы мне быть там, с ребятами.

– Смотри сюда! – резко разворачивает меня Пониматель.

Из лесу прямо под колеса автобуса вылетает заяц, чудом выворачивается в последний момент и несется, счастливый, что остался цел, по бело-коричневой земле к кустарнику на пригорке.

Я, еще не до конца осознав происшедшее, смотрю на Понимателя.

– А теперь спрашивай, спрашивай! – говорит он.

И я, запинаясь, задаю дурацкий вопрос:

– Зайца ты... заставил?

– Нет. Я просто понял, что он выскочит.

– Почему ты выбрал меня?

– Потому, что это необходимо тебе.

– Я не сгожусь...

– Сгодишься.

– Ты забыл, как сказал мне об этом впервые. Ты сам сомневался.

– Я не сомневался. Но понимателем должен был стать Толя. – Пониматель улыбается. – Сказать, о чем ты сейчас подумал?

– О чем?

– Тебе неприятно, что я держал тебя в дублерах.

– Ну почему же...

Пониматель улыбается.

Жутко, когда в тебе чувствуют то, в чем ты даже себе не хочешь признаться.

– Ты читаешь мои мысли?

– Да.

– Так было всегда?

– Нет, только сегодня. Время мое истекло, и я понял суть вещей.

– Тогда ты – Бог.

– Я не Бог и даже не ясновидящий. Я всего лишь понимаю вероятность событий, и чем ближе подхожу к концу, тем лучше это делаю.

– Я буду тебе неравноценной заменой. У меня не хватит терпения. Позади едет Сын героя. Ты сможешь смотреть спокойно, как он станет юродствовать на могиле?

– Этого не будет.

– Все равно. Знать его подноготную и терпеть? И таких, как он... Зло непобедимо? Ответь!

– Непобедимо добро.

– А зло?

– Все зависит от тебя.

– От меня?

– Именно от тебя. Ты выбрал себе нелегкую судьбу.

– За меня выбрал ты.

– Нс будем спорить. Все поймешь после.

Дорога запетляла вверх. Темные пятна исчезли – всюду снег.

Белый снег. Голубое небо. Бело-голубой мир. Жить да жить...

А рядом в деревянном ящике лежит Толя – совесть редакции.

– Скажи, Пониматель, ты веришь, что это исходит не от людей? Ты же все понял, ты же не можешь не знать...

– Я верю, что это нужно людям, – отвечает он. – До тех пор, по крайней мере, пока выбежавший на дорогу заяц будет значить для них больше простых человечьих слов.

Мы смотрим в глаза друг другу.

Машина редактора съезжает на обочину, из нее выскакивает, размахивая венком, Сын героя. Сделав виток по серпантину дороги, мы видим сверху, как он безуспешно пытается остановить попутку. Редактор из машины не вылез.

Попутки здесь в такую пору редки. Гололед.

– Как жить мне дальше, Пониматель?

Он улыбается и молчит. Улыбается и молчит.

Въезжаем в М. Едем мимо стеллы, на которой увековечено четверо Ножкиных. У подножия лепестки Вечного огня.

Мы с Понимателем смотрим в глаза друг другу.

Просторное сельское кладбище, где у каждой фамилии свой ряд.

Снег. Только к разверстой могиле протоптана дорожка.

В голубое – ни облачка – небо упираются корабельные сосны.

– Папочка, не умирай! Не умирай, папочка, я буду хорошо вести себя! Папочка!..

– Уведите ребенка! – надрывно кричит кто-то.

И мы засыпаем могилу.

Прощай, Толя! Мы нс стесняемся слез.

Обратно возвращаемся в «рафике». Пониматель сидит спереди, рядом с шофером. Вдруг кричит:

– Стой! Стой!

Выпрыгивает наружу и бежит, скользя по обочине. Останавливается, поднимает что-то. Я догадываюсь: венок.

Шурик говорит, ни к кому не обращаясь:

– У меня деньги на книжке, от отца алименты. Мать гордая была, ни копейки не истратила. Что, если я их Гале? Будет девчонке приданое, разве плохо?

– Не возьмет, – откликается Амиран. – Но если завтра ты, успокоившись, не передумаешь, попробуй уговорить.

– Уговорю. Своим детям я еще успею заработать.

– Ты детей заимей сначала, – говорит Валерия.

– Дурное дело – не хитрое. Давай сейчас же поженимся и детей разведем.

Шурику, большому ребенку разношерстной семьи, все сходит с рук. Шурик – он и есть Шурик.

Пониматель срывает с венка ленту, аккуратно скатывает ее и кладет в карман, а венок швыряет что есть силы. И катится венок бренча – я не слышу, но мне так кажется; почему-то я думаю, что он жестяной, – и катится венок бренча по каменистому склону.

На въезде в город догоняем машину редактора. Ее тащит на тросе мусоровоз. Редактор и Сын героя о чем-то мирно беседуют.

– Странно, что шеф не пересел в головную машину. Начальство все-таки, – комментирует Шурик.

«И такая мразь топчет землю!» – думаю я о Сыне героя.

Пониматель поворачивается ко мне.

– Побереги эмоции, – говорит он, не открывая рта. – Сына героя можно пожалеть: он умрет в колонии, забытый всеми. Статья, которую ты напишешь, сыграет в этом не последнюю роль. После нее все и закрутится. Ему припишут хищение в особо крупных размерах.

– И что, он много украл?

– Он – немного. По его хозяева выкачали из своего треста столько, что каждой музе можно построить по дворцу. Впрочем, они не пострадают.

– Зачем Сын героя приходил к Гале?

– Нервы не выдержали, да и напакостить очень хотелось. Он жил в одной квартире с Ножкиными и видел однажды, как Ира утром уходила от Толи. Галя тогда ездила к матери.

– Вот как...

– Толя считал себя виноватым перед Ирой, но виноват он был только перед самим собой. Он любил Иру до последнего дня.

– А она?

– Не знаю. Она и сама не знала.

– Толя никогда бы не бросил больную жену. И ребенок, не забывай про дочь! Дочь была для него главным в жизни!

– В том-то и дело! Ира вышла замуж, уехала, и Толя поверил, что сумеет забыть ее. А вышло наоборот: он женился, а Ира вскоре вернулась, и он оказался в цугцванге, любой выход заканчивался для него тупиком. Он был силен честностью и оттого – беззащитен. Сын героя знал это лучше всех.

– Сын героя – мерзавец! Его конец справедлив!

– Это страшный конец. На его могиле не будет даже фамилии, только инвентарный номер. Он тоже считал, что живет ради сына, но сын не приедет его хоронить.

– За что боролся, на то и напоролся. Яблочко от яблони...

– Ты ошибаешься. Его сын разыщет очевидцев гибели деда и напишет книгу о нем. Это будет честная книга. Так что ты с чистой совестью можешь похерить свой очерк. Он у тебя не получился. Не беспокойся: ничто не будет забыто, всем воздастся по заслугам.

– Ладно, похерю. И от редактора отобьюсь, он давно жаждет его почитать.

– Отбиваться не придется. Этой ночью он почувствует себя плохо и завтра не придет на работу. Вечером его увезет «скорая». А потом он возьмет отпуск и после него появится в редакции только для сдачи дел. Не будь к нему так суров. Он несчастный, давно потерявший себя человек. Его один раз напугали в тридцать седьмом, когда забирали отца, и ему хватило. Он прожил мучительно бесполезную жизнь. Толя простил бы его...

– Кто-то не должен прощать, чтобы такие, как Толя, оставались жить. За все надо платить.

– И все-таки Толя простил бы...

– Вряд ли. Но возможно, понял бы.

– Мне нравится, как ты думаешь, но понимать ты будешь иначе, чем я. Ты жестче.

– Нет. Но время мое – другое.

– Я могу еще чем-то помочь тебе?

– Я сам. Необходимо во всем разобраться самому.

– Тогда помоги мне ты. Побудь сегодня вечером со мной. Все-таки страшно...

Все едут поминать Толю к нему домой, а мы прощаемся. Ребята недоумевают, но Толя понял бы...

Выходим из машины возле редакции. Падает крупный снег. Темнеет.

– Уже скоро, – говорит Пониматель. – Тебе покажется, что я умираю, но это неправда. Это все равно, что сбросить старую оболочку... У тебя есть двушка?

– Что?! – Его вопрос звучит так неуместно, что я не сразу соображаю, о чем это он.

– Двушка. Двухкопеечная монета.

– Позвонить можно из редакции.

– Мне нужно отсюда. Ты иди, я поднимусь следом.

Вхожу в лифт, а он направляется к телефону-автомату в вестибюле. Двери лифта закрываются. Кажется, что сейчас, когда они откроются, я проснусь.

Но нет. Редакционный коридор. Пустой и полутемный. Жизнь начинается заново. Я – пониматель?

Захожу к себе. Включаю лампу на столе.

Жизнь начинается заново. Я еще не пониматель, но я должен им стать. Это – долг. Перед Толей, чью жизнесмерть нам предстоит продолжать. Перед героем, поднявшимся на пулемет. Перед Шуриком – как я хочу, чтобы он не передумал назавтра. Перед Понимателем. Перед Амираном, Ирой, Валерией, Галей, Олегом, перед женой. Перед Толиной дочкой. Перед людьми, для которых пока еще заяц, выбежавший на дорогу, важнее простых человечьих слов.

Шаги в коридоре. Это Пониматель.

– Вот и все, – улыбается он. – Ты не огорчайся, тут нет ничего печального. Прислушайся, звезды смеются. Ну же, ну!

И я слышу тихий перезвон.

– У тебя будут звезды, которые умеют смеяться. Как будто я подарил тебе целую кучу бубенцов. Прислушивайся к ним, когда будешь писать.

– Я не могу писать и писать не буду. Я пишу искренне, но пишу ложь. Я не знаю, в чем она, но она есть.

– Ты пишешь правду. Ложь была в тебе самом. Но теперь все пойдет на лад. Почаще запрокидывай голову. Звезды не лгут. Взгляни: они смотрят на нас.

Я вглядываюсь в темное снежное небо.

– Вон, вон она, видишь – восходит, – вдруг кричит Пониматель. – Это она, она!..

Лицо его горит, глаза широко раскрыты.

– Это она... она... – повторяет он. – Верь: Моцарт не умирает, он всегда возвращается. Слепота еще не конец. Можно выжечь глаза, но душу убить нельзя. Экзюпери вернется. Я вернусь. Она восходит, восходит...

Я вижу восходящую звезду. И около нее множество других звезд. Они перемигиваются, они смеются, как бубенчики на колпаке у мудрого и грустного шута.

Звонит телефон. Я не подхожу. Звонит долго. Умолкает. Снова звонит.

Звезда восходит над миром.

– Сними трубку, – говорит Пониматель.

Голос жены:

– Проходила мимо, смотрю – свет. Неужели, думаю, вернулся? Я внизу, меня вахтер не пускает.

– Я не...

Пониматель бьет по рычажку.

– Иди! – кричит он. Глаза его безумны.

– Иди, – просит он тихо, еле слышно.

– Иди... – подталкивает он меня к выходу.

А звезда восходит над миром.

– Иди. Так надо. Не забывай слушать звезды. У тебя родится сын, сделай его человеком. И Моцарт не умрет... Иди!

Жена стоит в вестибюле. Жалкая, неприбранная, из-под пальто выбился ворот домашнего халата.

– Проходила мимо, смотрю – окно у тебя горит. Вдруг, думаю, вернулся... О, Господи, что же я... Я... Он позвонил, сказал: тебя надо спасать. Сказал что-то странное, вроде: глаза слепы, искать надо сердцем. Я не поняла... Я знаю: ты не уезжал. Я видела некролог, так мог написать один ты... Он позвонил, он просил... Я плохая жена...

Она поворачивается к выходу.

– Подожди! – Я беру ее за руку.

– Подожди! – говорю я ей.

– У нас родится сын! – говорю я ей.

– Ты прости меня! – говорю я ей. – Ты прости меня... – шепчу я безысходно.

Она плачет. Беззвучно, закусив губу.

– Глупый!.. Какой ты глупый!.. – плачет она.

Стук, как выстрел, – вахтер уронил костыль.

– Там Пониматель, – говорю я ей. – Его звездочка... слышишь, звенят бубенцы?.. Ты подожди, ты только не уходи... Я должен быть с ним, и мне надо быть с ним... Ты только не уходи, только не уходи!..

Я не жду лифта. Я несусь наверх через три ступеньки.

Мне надо быть с ним.