Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 29 страниц)
8. Кипучий Дмитрий Ефимович
Подвело зеркальце Сидорова, обмануло! Не учло, подлое, всех причинно-следственных связей! А в результате лотерея преподнесла ему вместо автомобиля другую машину – стиральную.
Стирай Сидоров свое бельишко лично, огорчений было бы меньше, но Ларцовы прекрасно управлялись и с корытом, произведенным золотой рыбкой. Тезка Македонского чувствовал себя несчастным погорельцем и поздравления с выигрышем принимал, как соболезнования. Регистрация счастливого билета была совершена с душевной болью.
Но охота пуще неволи – Сидоров на этом не успокоился. В воскресенье прихватил имевшуюся наличность и поехал с Ларцовыми на автобазар, где купил подержанный «Запорожец». Братья без промедления овладели тонкостями шоферского мастерства, а права себе сделали такие, что лучше настоящих. Утром в понедельник они доставили Сидорова на кладбище и помчались на дачу возводить гараж. Выезжая из ворот, «Запорожец» чудом не протаранил «вольво» нового директора.
Храбрюк напутствовал братьев нецензурной тирадой, а «Запорожец» обозвал квазимашиной. Сидоров обиделся, ибо «квази» на благородной латыни означает «как бы», и, уязвленный, вместо традиционной планерки пошел грустить в цех. Там его и застал Дмитрий Ефимович.
– Рад за тебя, Александр Филиппин, очень рад! – сказал главбух, излучая приязнь. – Сильным, как говорится, всегда везет – что в лотерее, что с покупками, что в любви. Знаю, что у тебя с моей дочкой роман. Пора сватов засылать, а ты все робеешь. Не по-мужски! Поддержку свою я тебе гарантирую.
– Какой роман? – растерялся Сидоров. – Видимость одна...
– Тошнит ее от этой видимости, – соврал Дмитрий Ефимович. – Когда женщин тошнит, знаешь, что бывает? Давай, зятек, поторопись!
– Я женат, у меня в паспорте штамп.
– Это поправимо.
– Я к жене вернулся. (Самолюбивый Сидоров уверял всех, что это не Нюра от него, а он от нее ушел.)
– Как вернулся, так и снова уйдешь!
– Это шантаж!
– Совершенно точно, шантаж, – согласился Дмитрий Ефимович. – Еще какой шантаж! Я тебя так ославлю, что никакая жена не выдержит. Сама уйдет, на острове Врангеля от тебя спрячется. В общем, вопрос ясен: пока есть возможность, поступай, как порядочный человек.
– А я про ваши махинации тогда... Про левые операции!..
– Во-во, всем расскажи! Вместе сидеть будем, мраморный мой!
Крут замкнутся.
– Дайте подумать, – сказал Сидоров.
– Не девица ты, чтобы ломаться, и думать тебе не о чем. Сейчас поедем к нам: официальное предложение делать будешь.
– Не поеду.
Дмитрий Ефимович выглянул наружу:
– Витек, заходи!
В цех вошел парень.
– Знакомься, – сказал главбух. – Витек, мой сосед, карате увлекается. Будет твоим свидетелем на свадьбе.
Сидоров заозирался по сторонам. Кейс лежал на стуле, но молодцы... Эх, сдался ему гараж не вовремя!
– Пошли! – сделал Витек приглашающий жест.
И Сидоров пошел.
Добирались к Дмитрию Ефимовичу долго, с двумя пересадками. Пока ехали, Сидоров дошел до такого состояния, что был готов закричать на весь трамвай: «Люди добрые, помогите! Спасите, люди добрые!» Сдержаться стоило неимоверных усилий...
Дома у главбуха он обнаружил взволнованную маменьку и отчима, который садистски улыбался, и понял, что против него составлен заговор. Участие в заговоре маменьки объяснялось просто. Улучшение материального положения сына не компенсировало поселившейся в нем непонятности. Привыкла она к абсолютной прозрачности Сашеньки и приписала ее исчезновение отсутствию облагораживающего женского влияния. Выход напросился сам собой – снова пристегнуть Сидорова к женскому сердцу. Калерия – это, конечно, не Нюра (в смысле: Дмитрии Ефимович – не Егор Нилыч), но все ж таки, надо признать, партия весьма приличная.
Противиться объединенным силам заговорщиков было все равно, что идти с рогаткой против танка. Поэтому Сидоров смиренно признался Калерии в любви и в принципе неплохо провел день – хорошо выпил и закусил. Обсуждая подробности предстоящей свадьбы, он попутно объелся гусиными потрошками. Под утро даже живая вода не спасла его от поноса.
Возвращаясь домой, он уже не был настроен столь отрицательно к породнению с Дмитрием Ефимовичем. «Баба – она и есть баба», – бормотал он себе под нос, и как-то само собой рисовалась ему безоблачная перспектива семейной жизни. Особенно нравилось думать, что Калерию он зажмет в кулаке, в то время как Нюру...
Не ценила его Нюра, не уважала, прозвища обидные выдумывала. Пусть теперь локти себе кусает. Был Сидоров, да сплыл, растворился в чужих объятиях. Так ей и надо! И тесть – бывший тесть! – жадина несчастная, пусть подавится своим достатком и тоже локти кусает. Зациклило Сидорова на этих локтях. О бракоразводных дебрях он старался не думать, тем более что маменька обещала сходить к Егору Нилычу и уладить все малой кровью.
Радуясь, что у него такая оборотистая маменька, Сидоров отпер домашнюю дверь и не успел зажечь свет, как сзади за шею его обвили руки. От испуга он остолбенел и не сразу услышал шепот в ухо:
– Это я, Саша, это я. Я не могу без тебя, не могу...
Он узнал голос Нюры и остолбенел снова.
Храбрюк выполнил обещание: замолвил словечко за Сидорова перед Егором Нилычем. Однако не его, без сомнения, благородные действия вернули Нюру к семейному очагу. Егор Нилыч сам не выпускал Сидорова из виду и все больше ему удивлялся. То он узнавал, что зять спекулирует монетами, то до него доходили отголоски пьяного кутежа в ресторане, то находились люди, которые рассказывали про дачу а ля рюс, воздвигнутую Сидоровым.
Дачу Егору Нилычу довелось увидеть собственными глазами. Из столицы пришло указание поднимать культуру, и Баобабов, в прошлом приятель, а ныне старший товарищ, пригласил его на свою дачу в Поганьково посоветоваться за шашлычком из молодого барашка. Направляясь к высокому частоколу, за которым скрывались владения Баобабова, Егор Нилыч проехал мимо дивного строения древнерусской архитектуры, на крыльце которого стоял одетый в канадскую овчину Сидоров и широко зевал.
Назавтра Нюра получила категорическое отцовское указание возвращаться к законному супругу.
Весна выдалась необычной. В марте-апреле с безликого неба срывался снежок, но под первомай погода совершила крутой поворот. Отдельные нетерпеливые граждане облачились даже в рубашки с короткими рукавами.
Но еще весеннее, чем на улице, было на душе у Сидорова. Тесть, прежде недоступная вершина, теперь его уважал и обожал. По субботам они ездили друг к другу в гости и, пока женщины хлопотали на кухне, вели мужские разговоры. Егор Нилыч делился жизненным опытом, а Сидоров мотал на ус. Как-то тесть сказал:
– Считай, Пендрик, я тебя бесплатно на менеджера обучаю...
«Мели, Емеля!» – подумал Сидоров.
– ...но и мне есть чему у тебя поучиться. Про цех все понимаю, но дача... Ни за какие тыщи не купишь такую...
«Еще бы!»
– ...Мы, Пендрик, одной веревочкой связаны. Куда, знаешь ли, рак с копытом, туда и конь с клешней. Мое – твое, твое – мое...
«Шиш тебе, старый хрен!»
– Поделись технологией обретения дачки, облегчи себе душу.
– Оставьте, Егор Нилыч, свои намеки и любопытство свое тоже оставьте, – собрался с силами Сидоров. – Я же не спрашиваю, где вы взяли глазурные изразцы семнадцатого века для облицовки камина.
– Я секрета от тебя не делаю! – закричал Егор Нилыч, покрываясь красными пятнами гнева. – Из юсуповского дворца изразцы, и если бы ты тогда дурака не валял, и тебе досталось бы!..
– Держите свои секреты при себе вместе с любопытством и намеками! – отрезал Сидоров.
Егор Нилыч качнулся вперед, будто хотел боднуть строптивого зятя, но рухнул обратно в кресло и захрипел. Красные пятна на лице и шее соединились в сплошную синеву. Сидоров ужаснулся, но не растерялся: тотчас в приоткрытый рот тестя капнул живой воды из пипетки.
– Ты уж, Пендрик, на меня не наскакивай, – сказал Егор Нилыч, возвращаясь к жизни. – Одной веревочкой мы... – И когда совсем оклемался, добавил одобрительно: – Ну и сукин же ты сын, Пендрик!
После издевательского намека Храбрюка Сидоров подверг «Запорожец» разным усовершенствованиям: приобрел бамперы от «пежо», фольксвагеновские колпаки на колеса и кучу других деталей с трудными названиями. Пока Ларцовы соображали, куда их пристроить, они лежали в сенях темной металлической грудой и распространяли запах смазки. Идея была заимствована у Егора Нилыча, который, дабы не возбуждать зависти у трудового народа, разъезжал на ЗИМе 1963 года выпуска, под завязку начиненного запчастями от «мерседеса».
Первый выезд модернизированный квазиавтомобиль совершил на базу культхозтоваров, где Сидоров получил лотерейный выигрыш – двенадцатипрограммную стиральную машину «Вятку». Когда, привязав «Вятку» к багажнику на крыше, отъезжали от базы, Сидоров выглянул в окно и вдруг встретился глазами с нумизматом Драхмой. Драхма отвел взгляд, а Сидоров ткнул кулаком в бок сидящего за рулем молодца и заорал «Поехали!», хотя они ехали и без того.
А как же Дмитрий Ефимович? Неужели он спокойно наблюдал, как рушится замужество единственной дочери? Нет, нет и еще раз нет! К чести главбуха будет сказано: он сражался до последнего патрона.
Проведав о вероломстве Сидорова, он вызвал Витька-каратиста и пошел с ним в скульптурную мастерские. Однако на сей раз Сидоров пребывал в обществе Ларцовых, и братья так намяли Витьку бока, что он навсегда начисто забыл все приемы, но зато заговорил по-японски. Впрочем, японский он тоже скоро забыл.
Поняв, что ничего, кроме тумаков, угрозами не добьешься, Дмитрий Ефимович подался к маменьке, но и там его ждало разочарование. Маменька, презрев недавнее сходство позиций, разговаривала с ним через дверь, не снимая цепочки. Когда же Дмитрий Ефимович попытался качать права, дверь захлопнулась, отбив ему пальцы.
Другой бы скис, но Дмитрий Ефимович, в котором за внешностью флегматика скрывалась кипучая натура, не успокоился и вышел на Егора Нилыча. О, что это была за встреча! Описать ее под силу разве что поэту-анималисту, ибо походила она на столкновение зубров во время брачного сезона. С той лишь разницей, что призом победителю на этом ристалище была не симпатичная самочка, а талантливый организатор художественного процесса.
Главбух старался вовсю: упомянув о беременности Калерии, он сочинил Сидорову такую репутацию, что самые выдающиеся развратники удавились бы от зависти. Но Егор Нилыч оказался крепким орешком. Когда Дмитрий Ефимович, решив, что достаточно опорочил Сидорова, дал себе передышку, Егор Нилыч одним-единственным вопросом отобрал инициативу.
– Ну и что вы хотите этим сказать? – спросил он, щурясь маленькими крокодильими глазками.
И далее, что бы Дмитрий Ефимович ни говорил, ответом ему было обидное нуичтоканье. Так и ушел главбух несолоно хлебавши.
Выпроводив тяжкого гостя, Егор Нилыч почесал в затылке и вздохнул с завистью:
– Дает Пендрик! Молодец, черт его дери!
Производя после возвращения уборку на кухне, Нюра обнаружила в буфете полусгнившие-полувысохшие молодильные яблоки. Другая отправила бы их в мусорное ведро, но Нюра не имела привычки выбрасывать продукты почем зря, а потому обрезала гниль и съедобные остатки употребила в яблочный пирог. Когда Сидоров явился с работы, она уже отведала того пирога и Марье Ипатьевне, забежавшей будто бы занять пару луковиц, а на самом деле за сбором разведданных, завернула здоровенный кусок.
Сидоров нашел жену помолодевшей лет на десять. Сообразив, в чем причина, он прочел ей суровую лекцию о вреде чревоугодия, а пирог раскрошил воробьям.
Как переменчива судьба! Полгода назад Сидоров бегал перед женой на задних лапках, и Нюра считала это в порядке вещей. Теперь же она пикнуть не посмела, хотя и сочла действия мужа чистейшим самодурством.
На этот счет она придерживалась простой философии. Мужчина-добытчик – а нынешний Сидоров виделся Нюре именно таким – должен иметь возможность потешиться, выпустить пар, словом, почувствовать себя в естественной доисторической шкуре. Не на работе же, где требуется большая умственная тонкость, выступать ему в истинном обличии. Отлично воспитал дочь Егор Нилыч!
Заметив метаморфозу, происшедшую с Нюрой, тесть подмигнул и похлопал Сидорова по плечу: «Молодец, Пендрик!» А теща, существо бессловесное, ничего не сказала, только заморгала, как кукла.
Во избежание нового конфуза, другие чудесные вещи Сидоров свез на дачу и запер в погребе тяжелым амбарным замком. Он надеялся, утвердившись в послах – не важно с какой стороны, – вступить в открытое владение ими, а пока, предполагая вопросы жены, приготовил смехотворное объяснение, которое высекало улыбку даже у него самого: дескать, добыл все в одном академическом НИИ по великому блату через одного засекреченного ученого.
Кстати, об ученых. Дня не проходило, чтобы они не появлялись на лестничной площадке у сидоровской квартиры. Виной тому был Нюрин пирожок. Марья Ипатьевна и муж ее, Гаев П.Н., отведали его за вечерним чаем и мирно легли почивать. Дочка, зашедшая поутру их проведать, родителей не признала. И сами они глядели друг на друга с большим подозрением.
Случился скандал. Участковый Затворов, выросший как из-под земли, уже чуял запашок крупного преступления, когда выяснилось, что самозванцы весьма похожи на фотографии Гаевых пятидесятилетней давности. Призвали на помощь медицину, и она – да здравствует наша медицина! – доказала, что никакого самозванства нет, а есть неизвестный науке феномен. Тогда-то Гаевых и взял в оборот Институт геронтологии.
Так Сидоров ввел вредную старушку и мужа ее, Гаева П.Н., в мир высокой науки. Марья Ипатьевна, превратившаяся в просто Машу, без труда освоилась в новой роли и раздавала интервью направо и налево. Гаев П.Н., ныне Петя, пустопорожней болтовни не выносил. Он отринул незаслуженную славу, повыгонял ученых и вспомнил молодость – замечательная у него была молодость, вместившая Магнитку и Комсомольск. Вспомнил молодость Петр Никодимович и попросился на Кольский полуостров, где роют сверхглубокую скважину. Просьбу не удовлетворили, мотивируя это его научной ценностью, но он на свою ценность все равно наплевал и сбежал, прихватив из нажитого имущества пару белья и портрет Иосифа Виссарионовича. С далекой станции он прислал жене телеграмму: «ИНАЧЕ НЕ МОГУ ТРУБА ЗОВЕТ УСТРОЮСЬ ДАМ ЗНАТЬ ПЕТЯ».
9. Зауряд-злодеяние
Храбрюк держал штурвал кладбищенского корабля твердой рукой и не допустил крена, который мог бы произойти, перенеси Сидоров и Дмитрий Ефимович свой конфликт на производственные отношения. Едва над сплоченностью рядов нависла опасность, он пообещал, не обращаясь ни к кому персонально, столкнуть смутьянов за борт в набегающую волну.
Дисциплина и строгий контроль были возведены в абсолют. Если при Геше все делалось по вдохновению, то теперь это в принципе стало невозможно. Корабль шел по заранее выверенному фарватеру, каждый из посвященных в истинные цели плавания четко знал свой маневр. Посвященных было немного, сам Артем, Дмитрий Ефимович, Сидоров и несколько рядовых работников, в том числе, разумеется, и братья Ларцовы.
Гешу в дело не взяли, поскольку от идеалистов с эстетскими наклонностями обычно сплошной убыток. Как и предполагалось, он получил под начало крематорий. Штука состояла в том, что крематорий дымил пока только на бумаге, ввод его в действие ожидался не раньше осени. Ничуть не огорчаясь этому, Геша поставил себе маленький столик в углу скульптурного цеха, переволок туда свою многопудовую похоронную литературу и отдался писанию книги о погребальных обрядах южноамериканских индейцев, замысел которой вынашивал с детства. Экс-чемпионка находилась при нем и от скуки кокетничала с молодцами-умельцами.
Наступило лето, с первых дней необычайно жаркое. Спасаясь от духоты, Сидоров почти не покидал дачу.
Дача изменилась неузнаваемо. К творению золотой рыбки прилепились спальный флигель, сауна и гараж. Все это окружал взметнувшийся почти на двухметровую высоту забор, облицованный гранитными плитами, в которых за версту угадывалось кладбищенское происхождение.
В окнах дивной избы вместо бычьего пузыря засверкали зеркальные стекла. Внутри сохранились только печь и полати. Дубовую мебель Сидоров свез в комиссионку, ее место занял финский гарнитур, подарок Егора Нилыча. У подножия стенки лежал ковер-самолет, который Сидоров, выбрав ночь потемнее, пригнал из города своим ходом, а над диваном висела фузея, купленная по случаю с рук, – как уверял продавец, действующая. Иконы были уравновешены картиной неизвестного художника под емким названием «Женщина».
Часть сеней Сидоров отгородил и превратил в туалет по последнему крику канализационной моды. Здесь на фоне голландского кафеля цвета морской волны стоял фаянсовый в розовый горошек французский унитаз. Имелось, само собой, и биде, приобретенное Сидоровым в обмен на три бутылки водки на строительной площадке дома для престарелых клиентов благотворительной закусочной.
Для нуль-транспортировочной бочки был сооружен специальный навес. На его стойке Сидоров лично накарябал ножом график приходов Ивана, согласно которому инопланетянин являлся раз в две недели, по средам. Нюру в эти дни Сидоров с дачи предусмотрительно удалял.
Его встречи с Иваном проходили все будничное. Поначалу он терзал царевича вопросами, вроде того, что думает инопланетное руководство насчет учреждения посольства, но Иван продолжал изображать наивного простачка, и Сидорову надоело играть в кошки-мышки. Понял он: выйдет срок, и Иван сам вызовет его на разговор.
Дары между тем продолжали поступать, что свидетельствовало о немеркнущей благосклонности инопланетян. Среди прочего Иван принес птичье молоко, от которого Сидоров отказался в свое время в пользу других более практичных вещей. Теперь он мог позволить себе и птичье молоко. По вкусу оно оказалось похоже на сгущенку без сахара.
Однажды Иван притащил бочонок живой воды.
– Николаю передай, – попросил он. – Пусть пьет по ковшику каждое утро. Никакое зелено вино его тогда брать не будет.
Сидоров обещал выполнить просьбу, но бочонок, конечно, зажал.
Драхма сделал вывод, что с ним затеяли серьезную игру с большой буквы (Игру). Номер билета он помнил наизусть и – по причинам, которые станут известны в дальнейшем, – заранее знал, какой выигрыш на него выпадет. Возьмет Сидоров стиральную машину или не возьмет – вот что заботило Драхму. Если не возьмет, то следует явиться с повинной, ибо нереализованный билет – доказательство, что насчет Игры он не ошибается. Ведь когда с тобой играют в Игру, главное побыстрее сдаться. Поэтому заявление о явке с повинной с приложенным к нему неразменным рублем лежало у Драхмы на видном месте в прихожей. Если же возьмет, то либо Игра идет чересчур большая (ИГРА), либо понять в происходящем ничего невозможно, кроме того, что Сидоров совсем не тот, за кого Драхма его принимает.
Сидоров «Вятку» взял! Убедившись в этом, Драхма сначала все равно хотел сдаться, потому что по выправке двух молодых людей, бывших с Сидоровым на базе культхозтоваров, сразу понял из какого они учреждения, но потом передумал: если с тобой ведут ИГРУ, сдаваться бессмысленно – не примут да еще и рассмеются в лицо. А Драхма, надо сказать, был самолюбив. Поэтому он решил действовать, исходя из того, что ничего не понимает, и стал жить, как раньше, но с одной маленькой поправкой – перестал оглядываться, нет ли за ним хвоста.
С каждым днем пребывания в амбулатории Купоросова все меньше интересовали контакты с иными мирами. Да и существовал ли он, этот странный инопланетный царевич? Не почудился ли, не зародился ли, в самом деле, как утверждали врачи, в закоулках воспаленного воображения? Алкогольный галлюциноз и тому подобные змеино-ядовитые словосочетания, застрявшие у Купоросова в ушах, все дальше уводили его от Ивана. Он запутался и не знал, кому верить: себе или врачам.
В один прекрасный день Купоросов объявил свой рассказ про инопланетянина бредом и разом превратился в примернейшего пациента. Он ел врачебное начальство глазами и выполнял его предписания, как солдат-первогодок сержантские капризы. Даже человек трудной судьбы злобный медбрат Василий и тот душой на нем отдыхал.
– Как я до жизни такой дошел, что мне черти инопланетные замерещились? – изображая отчаянное просветление, вопрошал он людей в белых халатах и в эти минуты здорово напоминал прежнего Николашу Купоросова.
Дело, казалось, шло к выписке. Но накануне долгожданного дня Купоросова простукал молоточком главврач, покачал головой и пообещал отпустить не раньше чем через месяц.
– Возбудим ты, брат, чересчур. Не нравится мне это, – сказал главврач и прописал Купоросову иглотерапию.
Все утряслось, устроилось в жизни Сидорова. Жить бы да радоваться, но, увы, увы... Не нами подмечено: нет в мире совершенства! А если вдруг где оно проклюнется, то обязательно не без капельки дегтя. В сладком меду сидоровского существования такой каплей стало поведение старого зубра Дмитрия Ефимовича, с упорством мусульманского фундаменталиста требовавшего компенсации за поруганную честь дочери и признания Сидоровым гипотетического отцовства.
Про отцовство главбух был столь убедителен, что Сидоров поверил. Господи, как было избавиться от напасти?! Он и законных-то детей боялся, а тут плод адюльтера и полная потеря репутации. (Больше всего Сидоров боялся, что его будут считать дураком.) Если бы можно было решить дело забывальной травой! Но сколько не маши травой вокруг Калерии, у нес от этого вряд ли рассосется и нет гарантии, что потом его отцовство все-таки не станет известно.
В качестве отступного Дмитрий Ефимович пожелал получить сумму, равную прибыли скульптурного цеха за пять лет вперед, то есть заведомо ставил невыполнимые условия.
– Чтобы я... столько... за порыв минутной страсти! – в великом гневе вскричал Сидоров и услышал, что в противном случае главбух, поскольку его дочь опозорена и терять ему нечего, пойдет куда следует и все про Сидорова расскажет.
– Вместе сидеть будем, – вспомнил Сидоров давешние слова Дмитрия Ефимовича.
– Мне скостят за помощь следствию, – парировал главбух.
Все это была откровенная чушь, но Сидоров испугался. Якобы радея об общих интересах, он сообщил об угрозе предательства Храбрюку, но понимания не встретил.
– Нашкодил – плати! – сказал Храбрюк, который сам всегда платил, не задумываясь.
Так Сидоров опять оказался в состоянии душевного неуюта. Из головы у него не шли слова романса:
И тайный плод любви несчастной
Держала в трепетных руках.
Романс досаждал, как говяжья жила, застрявшая в зубах, и в конечном итоге привел к тому, что Сидоров замыслил и осуществил злодеяние.
Это только в сказках злодеяния творятся с бухты-барахты, без должной подготовки. В реальной жизни все обстоит по-другому. Детали всякого стоящего злодеяния прорабатывают весьма тщательно и, случается, даже проигрывают на компьютере. Но зато уж когда все «за» и «против» взвешены – и если взвешены без ошибки, – злодеяние получается такое, что пальчики оближешь, такое, какое никакому Кощею в кошмарном сне не приснится.
Что касается Сидорова, то его злодеяние, несмотря на некоторую экзотичность, вышло так себе. Видно, сказалось отсутствие у него компьютера. Но главная цель была достигнута: от Калерии он избавился.
Основную тяжесть операции вынесли Ларцовы. Братья выследили Калерию, когда она ехала с работы домой, затолкали в «Запорожец» и привезли на дачу. При этом, отсекая ненужных свидетелей, до ломоты в костях намахались забывальной травой, которой их вооружил Сидоров. Сам он в это время обеспечивал себе алиби, ведя дебаты с Дмитрием Ефимовичем.
Дебаты затянулись, и на дачу Сидоров прибыл поздно вечером. Он нашел Калерию лежащей на полу в сенях, связанную и с кляпом во рту, подумал, что она голодна и лежать ей, наверное, в таком положении неудобно. Больше он в дом не заходил – боялся разжалобиться. Было тепло, и он устроился за раскладным столиком рядом с бочкой, между двумя здоровенными металлическими емкостями, и провел время до прихода Ивана, балуясь китайским жасминовым чайком с крендельками.
– Ну что, добыл? – спросил он инопланетянина, когда тот спустился по трапу-стремянке и ответил на приветствие сделавших на караул Ларцовых.
Иван утвердительно кивнул.
– Это хорошо! Это очень хорошо! – обрадовался Сидоров. – Эй, двое из кейса, тащите ее сюда!
Молодцы сбегали в дом и вынесли извивающуюся змеей Калерию. Она мычала и закатывала глаза.
– Это ведьма, – пояснил Сидоров Ивану, достал из кармана бутылочку с эфиром, обильно смочил платок и подступил к жертве.
В последнее мгновение Калерии удалось выплюнуть кляп. Нечеловеческий вопль взлетел над тихими поганьковскими улочками. Он пробудил петухов на насестах и разогнал рыбу в тихой речке Поганьковке. Он сотряс стены дачных построек и сорвал с постелей их обитателей – генерал-лейтенант Коновалов вообразил ядерную войну и спросонья сдался в плен собственной супруге. Вопль пронесся над кладбищем и заставил покойников перевернуться в своих гробах, достиг города и ввинтился в уши Дмитрия Ефимовича, который, несмотря на поздний час, не ложился, а нервно раскачивался на стуле и на каждый шорох бросался к двери.
Сидоров, поплатившись укушенным пальцем, приладил-таки платок к лицу предмета своей минутной страсти, подлил эфира и подождал, пока тело Калерии обмякнет. Иван стоял в сторонке, бормотал:
– Это что же деется, Господи! – и крестился на габаритные огни телебашни.
Тот, кто назовет это убийством, прослывет клеветником. Это было, было... Черт знает что это было!..
Молодцы сноровисто протолкнули Калерию в бочку и протиснулись сами. За ними, увлекая Ивана, полез Сидоров. Он был взволнован: первым в истории человечества посетить чужой обитаемый мир и к тому же по столь щекотливому поводу – не фунт изюма слопать.
Но ничего особенного в чужом мире не оказалось: тропинка, уходящая в темный лес, деревья в два обхвата, трава по щиколотки, птица какая-то ночная орет. Одному здесь было бы невесело, но в компании нормально, нихт страшного, как говаривал Егор Нилыч. Сидоров отметил чистоту воздуха и сказал, подбадривая себя:
– Прогулка по лесу для здоровья полезнейшее дело! Ну, Ваня, показывай, куда идти!
– Прямо, не ошибешься, – пробормотал Иван.
Ларцовы с ношей уверенно пошли по тропинке. Сидоров занял позицию за ними. Иван, не перестававший креститься, замыкал шествие. Неожиданно перед ними открылась залитая лунным светом лужайка, а на краю ее меж дубов качался в печальном полумраке хрустальный гроб. Это и был очередной заказ Сидорова.
Ай-да Сидоров, ай-да сукин сын! Рассуждал он так: раз инопланетяне упорно предпочитают глупейший сказочный антураж, то и здесь вряд ли изменят себе. Значит, если положить Калерию в хрустальный гроб, то рано или поздно явится какой-нибудь инопланетный королевич Елисей и пробудит ее от, казалось бы, вечного сна поцелуем – ну, и так далее, согласно сказочной канве. Накоси выкуси тогда, Дмитрий Ефимович: получай в зятья взамен талантливого организатора художественного процесса задрипанного инопланетного королевича, который, в сущности, королевичем только притворятся, а есть, вполне вероятно, в своем истинном обличии амеба треххвостая. Заботу о будущем ребенке Сидоров также переложил на Елисея: не дурак же этот Елисей признаваться, что ему наставили рога?! А коли не дурак, то пусть и воспитывает дитя. И фиг ему алименты!
Что будет, если никакой Елисей к хрустальному гробу не явится, Сидоров старался не думать.
Ларцовы положили Калерию в гроб и помчались обратно к дуплу, но вскоре опять вбежали на лужайку, прижимая к животам металлические емкости.
Даже в таком романтическом деле, как злодеяние с инопланетным уклоном, приходилось задумываться о вещах прозаических. Лето жарило вовсю, и, чтобы – как бы поделикатнее выразиться, а? – чтобы Калерия не потеряла привлекательности до появления Елисея, Сидоров надумал ее заспиртовать. В емкостях, доставленных Ларцовыми, плескался денатурат, добытый в горбольнице, с которой у кладбища быт договор о дружеском соревновании и взаимопомощи.
– Заливай! – скомандовал Сидоров.
– Если даже ведьма, зачем так? – вздохнул за его спиной Иван. – И-эх, люди!..
– Шел бы ты, Ваня, домой, если ничего в ведьмах не смыслишь. Тут слабонервным не место, – сказал Сидоров, чувствуя, что еще немного и его вывернет наизнанку.
– И-эх, люди!.. – повторил Иван и поплелся прочь.
А Сидорова не вывернуло – когда понадобилось, он забыл про тошноту. Каждый сантиметр гроба ощупал: все проверял, хорошо ли закреплена крышка, – и ничего, никаких желудочных реакций. Вот только никак не мог отделаться от ощущения, что плавающая в денатурате рука Калерии пытается дотянуться до него, но и это превозмог. В самом деле: назвался груздем – полезай в кузов!
Благополучно вернувшись посредством нуль-транспортировки домой, он загрустил и, вспомнив о своем поэтическом даре, сочинил элегию «Памяти К.». Заканчивалась элегия жизнеутверждающе:
Жизнь прежнюю в тебе губя,
Во гроб поклали мы тебя
И сделали тебя готовой
К навек счастливой жизни новой.
Когда Сидоров и Ларцовы скрылись в дупле, у хрустального гроба появился Иван. Сдвинул крышку, вынул тело и положил под дерево. Потом окропил Калерию из фляги живой водой, и, пока она приходила в себя, трижды обошел вокруг нее, размахивая вынутым из походной сумы пучком забывальной травы и приговаривая:
– Забудь про Сидорова, забудь, забудь, забудь! Про плохое про все – забудь, забудь, забудь! И вообще про всю свою прежнюю жизнь – забудь, забудь, забудь! Только о матушке и батюшке помни!
Калерия потянулась и открыла глаза. Иван склонился над ней.
– Какая же ты ведьма?.. – сказал он, вглядываясь в ее лицо. – Дура ты, а не ведьма... – Он вынул меч и с размаху ударил по хрусталю. Из образовавшейся трещины на траву потек денатурат. – Поедешь со мной. Будешь моему батюшке дочкой названой.
Иван оглянулся и свистнул. Из-за деревьев на лужайку выпрыгнула серая тень.
Утром из города приехала Нюра, привезла письмо, вынутое из почтового ящика. Анонимный автор сообщал об ушанке, найденной в «известной Вам квартире», называл ее вещественным доказательством и предлагал явиться по «известному Вам адресу», дабы обсудить «сумму компенсации за материальный ущерб, нанесенный настоящему владельцу известного Вам лотерейного билета». Аноним вычислился без труда, но пользы от этого было мало. Не бежать же в милицию с жалобой на вымогателя.
Перечитав письмо, Сидоров представил круглое лицо Драхмы и страшно захотел заехать ему кулаком по носу, с кончика которого свисала кисточкой веселая бородавка.
Но, вспомнив вдруг о третьем законе Ньютона, он ограничился тем, что изваял корявую фигу и сказал, выбросив руку в направлении окна:
