Текст книги "Тайна всех (сборник)"
Автор книги: Владислав Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)
– Я ничего не помню, я ничего не помню... ничего не помню, – несколько раз повторила она. – Скажи, ты любишь меня?
– Люблю, – сказал Аверин.
– Правда?
– Люблю, люблю!
– А я стала бояться... Ты не звонил, а я есть не могла.
«Господи, да это голодный обморок», – подумал Аверин.
– Сыну очень плохо, – начал оправдываться он и тут же самому стало противно, что загородился сыном; но все равно продолжил: – Я из больницы не вылажу, все вечера заняты. А дозвониться к тебе на работу, сама знаешь...
Она кивнула:
– Ничего... главное, что любишь...
Аверин подумал, что надо ее накормить. Хлеба не было, в пустом холодильнике стояла банка кабачковой икры. Он открыл ее, подступил к Надежде с ложкой:
– Ешь, тебе надо поесть! – отмстив про себя, как глупо, наверное, это выглядит со стороны.
Надежда послушно проглотила пару ложек, отвела его руку.
– Просто посиди со мной, – сказала она. – Посиди немного, не уходи сразу.
– Хорошо, хорошо, – сказал Аверин, прикидывая, что в запасе у него минут двадцать – он обещал жене встретить ее у больницы.
– Выключи свет, в глаза бьет, – сказала Надежда, – и сядь ближе.
Аверин исполнил просьбу.
– Мне надо в больницу, – сказал он, с облегчением думая, что Надежда не видит его лица.
– Успеешь, – сказала Надежда. – Обними меня... не так, крепче... я прошу тебя, прошу тебя...
...Аверин скрипнул зубами, вспомнив, как, опоздав в больницу часа на два, что-то лепетал жене в свое оправдание. До сих пор оставался жгучий стыд за тогдашнее малодушие. Может быть, и не было бы ничего, прояви он тогда твердость. Или нет – ребенок уже существовал в Надежде разбухшей яйцеклеткой. Его ребенок, его, его, его!
Он не заметил, когда началась ровная идеально выглаженная бетонка, забиравшая вправо, а к мосту вроде было налево. Но вообще-то в местной географии Аверин разбирался слабо; жил он раньше далеко на юге, сюда попал по распределению и ни за что не задержался бы, если бы не женитьба.
От ходьбы стало жарко. Аверин расстегнулся, свернул в комок шарф и сунул в карман. Он прошел, наверное, километра четыре, а моста все не было. Часы остановились – должно быть, при аварии; он подумал, что полдень, конечно, уже миновал. Аверину совсем не улыбалось бродить в тумане до близкого зимнего вечера. К тому же начался подъем, и напомнила о себе ушибленная нога. Он уже было решил повернуть назад, но вдруг поразился очевидному – что машину в тумане может и не отыскать. Удивительно, но это пришло ему в голову только сейчас. Оставалось успокаивать себя тем, что такая отличная дорога, больше похожая на взлетно-посадочную полосу, чем на дорогу, не может вести никуда. Он предположил без особой боязни ошибиться, что в конце бетонки – может быть, в нескольких десятках метров от него – какая-нибудь воинская часть. Пару раз он даже подал голос, но крик безответно пропадал в тумане.
Очень хотелось курить. Машинально свернув с середины дороги к обочине, Аверин зажал в зубах сигарету и снова попробовал высечь огонь. Он раздраженно ронял спички на бетонку, потом скомкал волглый картонный коробок и швырнул в туман. Что-то насторожило его. Он сделал два осторожных шага в сторону, в которой исчез коробок, и наткнулся на бетонный столбик; дальше был обрыв – шум реки доносился снизу еле слышно и почти не выделялся из придавленной туманом тишины.
Холодный пот прошиб Аверина, будто он мог уже сотню раз свалиться с обрыва и только чудом избежал гибели. Он поспешно отошел на середину дороги, но страх уже не оставлял его. Теперь он шел еще медленнее, боясь оступиться и полететь в тартарары. Света стало меньше, словно вечер уже наступил, и Аверин в отчаянье представлял то, что будет, когда совсем стемнеет. «Муравей на глобусе», – думал он, злясь на свое невезение. Нога болела все сильнее. Он решил, что отсчитает пятьсот шагов и присядет отдохнуть.
На четыреста пятьдесят седьмом шаге поперек дороги возникла преграда. Аверин, глядевший под ноги, поздно увидел ее и метнулся назад и вправо – ему показалось, что какой-то механизм надвигается и вот-вот подомнет его. Он упал, не сохранив равновесие, на одно колено и остался так, ожидая, что неведомый механизм проедет мимо. Все случилось так быстро, что он не успел дать знать о себе криком.
Но он ошибся: размытый по краям прямоугольник, перегородивший дорогу, стоял на месте. Аверин подошел ближе. В другое время он, наверное, рассмеялся бы – бетонка упиралась в двустворчатые покрытые листами жести ворота, по обе стороны которых тянулся высокий каменный забор с вычурными, похожими на маленькие ростры, украшениями. На уровне глаз в воротах была квадратная, проделанная автогеном дыра. Аверин заглянул в нее, будто надеялся увидеть по ту сторону ворот солнечный день, но ничего, конечно, не увидел, а точнее – увидел ничего. Он налег на ворота: левая створка застонала и немного сдвинулась, освобождая проход.
Аверин протиснулся в него и вскоре выяснил, что бетонка кончается за воротами сравнительно небольшой площадкой, от которой веером расходятся несколько дорожек, посыпанных кирпичной крошкой. Он выбрал крайнюю слева, уперся в глухую стену какого-то строения и пошел вдоль нее – стена оказалась значительно длиннее, чем он ожидал. За поворотом, на торцевой части здания, обнаружилась дверь, крест-накрест заколоченная досками. Аверин обошел дом по периметру, неловко перескакивая через лужи, натекшие у стен, но больше ничего интересного не приметил и свернул с дорожки на грязный подмокший снег. Почти сразу он набрел на строение из широкого теса, тоже с заколоченной дверью, но, в отличие от первого, с окнами, закрытыми ставнями; попробовал крюки на ставнях, но они, скрепленные ржавчиной, сидели прочно. От двери вела дорожка. Аверин пошел по ней, но тут же остановился в изумлении. Он ясно увидел в разрыве тумана...
– Эй! – закричал он радостно. – Эй, сударыня!
Ответа не последовало. Аверин бодро соскочил с дорожки, словно не было ни долгого пути, ни боли в ноге, и побежал, разбрызгивая талую воду, туда, где мелькнул не подлежащий сомнению силуэт. И в самом деле – на бетонном кубе посреди высохшего фонтана стояла женщина. Непропорционально длинными толстыми руками она придерживала на плече выкрашенный суриком сноп пшеницы, похожий на камышовую вязанку. Одна нога у женщины отсутствовала, вместо нее торчал кусок арматуры, но судя по довольному выражению лица это женщину ничуть не беспокоило.
Аверин опустился на бортик фонтана, упер лоб в ладони. Со злой иронией, словно все это не имело к нему никакого отношения, представил, что висит здесь, в тумане, захлестнув подтяжки вокруг снопа этой счастливой каменной бабы. Идея была неосуществима по весьма прозаической причине – он сроду не носил подтяжек.
Он просидел почти час, думая о ребенке, которого Надежда, не спросясь, решила родить. Ребенок находился где-то рядом и глядел из тумана укоряющими глазами – Аверин чуть ли не физически ощущал этот взгляд. Впору и вправду было залезть в петлю. В памяти всплыла читанная во вчерашней газете фраза: «В туманные дни в Лондоне возрастает число самоубийств...» Аверин поежился, словно воочию увидел развешанных на деревьях лондонских самоубийц. И тут же, оглядевшись, заметил заполнявшие туман тени, которые двигались, оставаясь на месте, как бы раскачиваясь, – и с трудом убедил себя, что это просто тени.
Он встал, отряхнулся. Темнело, и бессмысленно было терять последние светлые минуты на пустые страхи. Правда, когда он пошел по одной дорожке, что лучами шли от фонтана, тревога опять всколыхнулась в душе – померещилось, будто кто-то крадется следом, – но Аверин заставил себя не оборачиваться. Дорожка вела вниз и немного загибалась вправо, несколько раз се сменяли ступеньки, пока наконец под ногами не захлюпала вода. Пройдя немного вдоль кромки, приглядевшись, Аверин понял, что вышел к реке, разлившейся в необычайном зимнем половодье; уходящую под воду дорожку лизали маленькие волны, кое-где на берег выползли, подмяв собой прутики кустов, потемневшие куски льда.
Подниматься назад было куда труднее: ноги скользили, отяжелевшее от влаги пальто давило на плечи. Где-то рядом с дорожкой стекала талая вода. Этот звук был понятен и потому успокаивал. Аверин преодолел большую часть склона и свернул с дорожки на боковое ответвление, которое заметил, еще когда спускался. Двигаясь параллельно реке, он оказался среди деревьев – темнота накрыла его в один миг. Глаза вскоре привыкли, но идти все равно приходилось на ощупь. Он уже не надеялся встретить людей и шел по инерции, лишь потому, что еще оставались силы.
Над головой не посветлело, но Аверин по каким-то едва уловимым признакам понял, что дорожка вывела его на открытое место. Было, наверное, часов пять – не позднее. Он решил, что пройдет до конца дорожки и будет устраиваться на ночь – как угодно, пусть на дереве, – чтобы пережить и саму ночь, и туман, и нечто третье, что несомненно сопутствовало ему, хотя и не поддавалось четкому определению.
Дорожка кончилась ничем – просто перешла в скользкую и опасную в темноте тропинку. Аверин побрел назад, обнаружил поворот, как он решил, к фонтану, но наткнулся на стремительно текущий ручей и опять свернул, а через несколько шагов еще раз – впереди померещился обрыв. Покружив какое-то время, он совершенно потерял ориентировку и от этого еще больше засуетился: зачем-то полез вверх по склону, хватаясь за невидимые в темноте ветки, а когда выбрался на какую-то дорожку, побежал, будто дорожка могла сама исчезнуть и нужно было успеть воспользоваться ею. Лишь зацепившись обо что-то и упав на четвереньки, он заставил себя не спеша вытереть платком руки и пошел медленно, как бы успокаиваясь, но внутри у него все продолжало клокотать. «Найти бы пенек, посидеть...» – подумал он и тут же больно ударился коленом обо что-то твердое. Даже не удивился, поняв, что это обыкновенная садовая скамейка; произнес без интонации:
– Рояль в кустах...
Сил совсем не осталось. Аверин расстелил пальто, снял ботинки и лег, шевеля пальцами ног. Необъяснимый болезненный сон обрушился на него прежде, чем он успел вспомнить о чем-нибудь. Ему приснилось, будто он стоит в открытом поле и множество солнц восходит со всех сторон, чтобы слиться воедино в зените. Смотреть вверх нельзя, но Аверин все равно смотрит и видит, как гигантский нестерпимо яркий желток расползается по небесному куполу; он зажмуривается, но – поздно. Холодный свет опаляет ему брови, прожигает без боли веки, проникает в зрачки. Но самое страшное впереди, и он не выдерживает ожидания и кричит что есть мочи, заранее испытывая ужас от того, что неминуемо произойдет...
Аверин проснулся, кривя рот в беззвучном крикс. Над ним, наклонившись, стоял человек в дождевике с капюшоном и светил ему в лицо фонариком.
– Что? Кто вы? – произнес хрипло Аверин.
– Вохромеев я, сторож здешний, – немного окая, ответил человек и растянул улыбкой толстые щеки. – А сам ты, милай, кто будешь?
– Долгая история, – сказал Аверин, садясь на скамейке. – Но если коротко – заблудился в тумане.
– Значит, сам Бог послал, – кивнул Вохромеев. – А что история долгая – не беда. Нам спешить некуда, работы на сегодня закончены, можно и послушать. А то не рассказывай, если желания нет, прибереги для длинных дней-вечеров.
– Отчего же... расскажу. – Отвечая на улыбку сторожа, Аверин вылепил на своем лице некое ее подобие. – Мне бы обсушиться и переночевать, если можно.
– Так есть хочется, аж переночевать негде! – еще шире улыбнулся Вохромеев. – Не обижайся, это я шутю. И обсушиться, и переночевать, и каши рисовой с чаем дам. Назавтра будешь как огурчик.
– Спасибо, – поблагодарил Аверин, пытаясь нащупать озябшими ступнями ботинки.
– Благодарить после будешь, – сказал сторож и, увидев, что Аверин заглядывает под скамейку, спросил: – Потерял чего?
– Да так... – неопределенно сказал Аверин. Со сна он никак не мог вспомнить, куда дел ботинки; вдруг пришла мысль, что они слетели с ног во время аварии. Как же только тогда он дошел сюда?..
Сторож присел на корточки, осветил ноги Аверина в одних носках.
– Не елозь зря по мокрому, вернем сейчас тебе твою обувку. Семен! – заорал он в туман. – Ты зачем ботинки у гражданина увел?! Тащи их сюда живо! Это же наш, свой гражданин!
Не прошло и секунды, как ботинки, перелетев через голову Аверина, упали ему на колени.
– Не балуй, Семка! – добродушно сказал Вохромеев и пояснил: – Племянник мой. Наездился за день верхом на рубанке, а вес не угомонится.
Аверин сунул застывшие ноги в ботинки. Почему-то он решил, что сторож один, и появление другого человека стало неприятным сюрпризом. Он поморщился, подумав, что придется участвовать в чужой суете и улыбаться чьим-то глупым шуткам.
– Который час? – спросил он, поднимаясь.
– Без пяти как свистнули! – радостно заржал невидимый Семен.
– Скоро семь, – сказал Вохромеев. – Пошли в дом, ужинать пора.
Они прошли метров тридцать и свернули направо. Аверин, боясь потеряться, старался идти сбоку от сторожа, чтобы видеть размытое пятнышко фонарика. Но опасения были напрасны: когда он на мгновение замешкался, его тут же взяли сзади за плечо. Он бросил взгляд назад и увидел проступающую в тумане большую тень.
– Ступеньки, – предупредил Вохромеев.
Аверин почему-то посчитал, что ступеньки ведут вниз, и споткнулся, но упасть ему не дали – та же рука подхватила его сзади. Свет вохромеевского фонарика скользнул по большой собаке, неподвижно стоящей у стены. Аверин повернулся, чтобы взглянуть на нее, но неожиданно получил толчок в спину и оказался внутри дома.
В нос ударил запах нечистого жилья. Здесь была та же кромешная тьма, что и во дворе, но фонарь легко пробивал ее и упирался в стены правильным крутом. Они находились в просторном холле, но вошли в него откуда-то сбоку, через запасные двери. Вохромеев пересек холл по диагонали и углубился в коридор.
Кто-то снова толкнул Аверина. Он не успел обернуться, как его сзади крепко схватили за шею. Несколько секунд продолжалось молчаливое противоборство: Аверин изворачивался, пытался руку скинуть, а она, сжимаясь все сильнее, пригибала его к полу и разворачивала в ту сторону, куда ушел сторож. Аверин наконец вырвался и побежал в единственно доступном направлении. За углом он увидел Вахромеева, который, положив фонарик на пол, возился с дверью. Чуть поодаль высилась, разделяя коридор надвое, решетка из толстых прутьев.
– Ваш племянник... шутки! – выкрикнул Аверин не в состоянии выстроить внятную фразу.
– А это не племянник, – спокойно ответил сторож, ковыряясь б замке. – Тут еще Диплодок Иваныч имеется, такой баловник, хоть святых выноси. Всегда так: санкционируй дурака, он и лоб не пожалеет. И ладно еще только свой собственный, а то ведь... Напугался?
– Чушь какая-то... – Аверину не хотелось признаваться в испуге: внутри у него все тряслось. – Он что, ненормальный?
– Это еще с какой стороны посмотреть. – Вохромеев совладал с дверью и, прежде чем войти, позвал: – Идите сюда, Диплодок Иваныч, я вам каши дам.
Диплодок Иваныч оказался мужчиной баскетбольного роста, три четверти которого приходилось на округлое яйцеобразное туловище, увенчанное маленькой головкой. Освещенный снизу фонариком, он представлял внушительное зрелище, и Аверин инстинктивно отступил в угол, образованный стеной и решеткой. Но Диплодок Иваныч не удостоил его вниманием и замер перед открытой дверью, как будто не решаясь переступить порог, за которым Вохромеев при свете керосиновой лампы гремел мисками.
Аверин испытал острый соблазн сбежать. Вполне можно было проскользнуть незамеченным, но сначала он вспомнил, что есть еще племянник Семен, встреча с которым в темном холле – кто его знает? – тоже ничего приятного не сулила, потом про собаку, охраняющую крыльцо, а когда все-таки решился, было поздно – Диплодок Иваныч, прижимая к груди большую миску, отошел от двери и загородил проход.
– Каша! – сказал он торжественно.
– Еврипид! – заорал Вохромеев. – Где же ты, Еврипид, мать твою за ногу! Без ужина оставлю! – и уже тише – Аверину: – Не тушуйся. Сейчас накормлю свое воинство, и будем чаевничать.
Почему-то Аверин подумал, что Еврипидом зовут собаку, и даже подивился такой странной кличке, но он ошибся. Из темноты стремительно вынырнул сухонький старичок, схватил миску и так же стремительно исчез.
– Каша! – умильно повторил Диплодок Иваныч.
Будто отпочковавшись от его покатого бока, перед дверью возникла еще одна фигура, закутанная в одеяние не по росту, со свисающими ниже колен рукавами, – то ли ребенок, то ли карлик.
– А мне каши? – сказал человечек.
– Сейчас, Семен, потерпи немного, – выкрикнул Вохромеев, – не видишь разве, гость у нас, дорогой гость, последний! Скатерку постелим, стол сервируем. Возьми фонарик и слетай за помидорками. Ать-два!
– Туда Семен, сюда Семен. Нашли официанта.
– Тогда я Диплодока Иваныча пошлю. Он и в тумане руку мимо рта не пронесет. Уже сейчас я знаю, что сожрет он почему-то именно твою долю.
– Давай миску для помидоров, – сказал Семен.
Когда он, размахивая рукавами, удалился, Вохромеев поставил на стол две кружки, налил в них из большого термоса и снова крикнул:
– Диплодок Иваныч, Еврипид! Извольте чаю! – и добавил, будто считал необходимым объяснить Аверину: – Каша холодная, зато чай теплый. Готовим раз в день, по утрам, газ экономим.
– Чай! Теплый! – провозгласил Диплодок Иваныч, принял кружку и одним движением опрокинул ее в широкий рот. – Еще чаю, – сказал он, переведя дух.
Еврипид пил мелкими глотками и успевал оглядываться, будто ждал от кого-то подлой каверзы; тень от помпончика его вязаной шапочки металась по стене. Допив чай, он поставил кружку в миску из-под каши и замер, уставившись на Вохромеева.
– Отбой! – скомандовал Вохромеев, не обращая внимания на протянутую кружку Диплодока Иваныча. – Писаньки и бай-бай.
Он поднял с пола фонарик и отпер решетку, которая натужно заскрипела петлями. Круг света выхватил за решеткой, в конце коридора, лестницу.
– Смазать надо, – задумчиво произнес Диплодок Иваныч.
– Ни хера не надо, – отмахнулся Вохромеев и сказал Аверину: – Проходи в комнату и дожидайся Семена.
У Аверина на языке ворочались тяжелые, как камни, фразы; компания, в которую он попал, нравилась ему все меньше. Он промолчал и только кивнул в ответ.
Другого момента уйти без долгих объяснений могло и не представиться. Аверин взял со стола лампу и направился в холл, надеясь, что навстречу не попадется Семен с непонятными в январе помидорами. Пришлось бы тогда выдумывать что-то – в сущности, продемонстрировать, что он боится этой странной компании.
Лампа светила не так ярко, как фонарик, но зато равномерно во все стороны. Аверин оглядел холл: одну стену почти целиком занимал высокий, под самый потолок, парадный вход, которым, вероятно, не пользовались – почти вплотную к нему на широком постаменте стоял чей-то бюст; справа, где Аверин надеялся найти дверь, висела доска почета с отбитым краем и десятка полтора плакатов сангигиенической агитации. Аверин в недоумении прошел вдоль стены, никаких признаков двери не обнаружил и заглянул за постамент. Свет лампы тускло отразился на бронзовой ручке в виде медвежьей головы. Он тронул косматый лоб медведя и вздрогнул от неожиданности – массивная дверь отворилась легко и без звука.
Аверин проскользнул в образовавшуюся щель, машинально прикрыл дверь за собой. Он очутился в тамбуре, напротив другой двери, рванул ее на себя, но все опять получилось противоположно его ожиданиям – дверь будто срослась со стеной. Он поставил лампу на пол, уперся ногами и повторил попытку, но лишь выворотил ручку из гнезда. В сердцах он выругался, повернул назад и с опозданием понял, какую глупость сотворил. Дверь, через которую он попал в тамбур, с этой стороны ручки не имела.
Аверин попытался воспользоваться только что сломанной ручкой, как рычагом, но ничего не вышло, и он засуетился, заметался от одной двери к другой, пока не свалил лампу, которая погасла прежде, чем он успел что-либо сделать. Он стал шарить по полу, пачкая руки в керосине, и вспомнил про отсыревшие спички – что не сможет зажечь лампу по той же причине, по которой весь день не курил. И к тому же... На нем не было пальто со спичками в кармане, оно осталось на скамейке, где он так неожиданно задремал. Он сообразил с опозданием, во что был закутан карлик Семен.
Пальто поменяло все планы – такое зло взяло Аверина! Даже если бы его внезапно осенило магическое слово, способное распахнуть дверь во двор, он вряд ли воспользовался бы им. Мысль о почти новом пальто, стоящем по нынешним ценам три зарплаты, вытолкнула его из ирреального мира тумана и полумрака в нормальную жизнь. Аверин забарабанил по двери, ведущей в холл, кулаками. Потом развернулся, прислонился к ней спиной и стал бить ногами.
Так продолжалось немало времени. Он уставал, останавливался передохнуть, стучал, кричал, садился на пол, вскакивал, чтобы нанести ногой с размаху, что есть силы, один-два удара, вслушивался – тишина вокруг была соткана из шорохов. Вконец утомившись и отчаявшись, он сполз по стене и замер в нелепой позе – уперев локти в колени и сцепив пальцы на затылке.
Когда его обдало неожиданным сквозняком, он поначалу не шелохнулся. Лишь помедлив, осторожно протянул руку и на ощупь определил, что не ошибается, – дверь, будто сама, приоткрылась. В холле стояла все та же непроницаемая тьма. Аверин сделал несколько шагов по направлению к коридору, но почувствовал чье-то присутствие и остановился. Его охватил страх; в замкнутом пространстве тамбура он не ощущал себя таким беззащитным, а здесь сразу померещилось нечто мерзкое. Против воли это нечто оформилось в четкий образ, и он содрогнулся, потому что вообразил многосуставчатые мохнатые паучьи лапы, тянущиеся к нему со всех сторон.
– Кто здесь? – сказал он, как ему показалось, твердым голосом.
– Я, мил человек, кто же еще, – мгновенно отозвался Вохромеев. – Ты куда пропал, туалет искал, что ли?
– Пальто, – сказал Аверин. – Я искал пальто.
– Пальто-о... – протянул Вохромеев. – Это какое же у тебя пальто, французское, драповое с лисьим воротником?
– Обыкновенное, без воротника.
– На заказ шил?
– Жена в магазине купила.
– Ясно. А то вот если на заказ, то хорошо шьют во многих местах. У меня портной знакомый был – и пальто, и шубы, и другие всякие лапсердаки. Пальто они разные бы... – Вохромеев замолчал на полуслове.
– Я хотел бы получить свое пальто. Оно было на вашем племяннике, – сказал Аверин.
Сторож зашуршал чем-то в темноте, но не ответил. Аверину вдруг пришло в голову, что он говорит не со сторожем, а с тем самым многосуставчатым мохнатым существом. «С ума схожу», – подумал он, чувствуя, что сердце в груди не бьется, а дрожит.
– Странно у вас как-то, – сказал он, поражаясь своей искательной интонации.
– Ничего странного. Все идет согласно сложившимся обстоятельствам. Пожар – лей воду, потоп – строй лодку. Я тут полсотни лет, и разные обстоятельства случались, но личная жизнь моя идет неизменно, если, конечно, не считать мелких нюансов. А все потому, что по обстоятельствам живу и выше возможностей своих прыгнуть не пытаюсь. Семен, куда запропастился?! – закричал сторож так, что дрожащее сердце Аверина дернулось и рассыпалось на сотню кусков. – Я его теперь за огурцами послал и фонарик отдал, а то наберет в темноте какой-нибудь дряни. Он помидоры незрелые принес.
– Я между дверями лампу опрокинул, – сказал Аверин. – А Семен и эти... Еврипид и Диплодок Иваныч, тоже сторожат?
Вохромеев хмыкнул.
– Еврипид и Диплодок Иваныч лечатся. Трудотерапия называется. Разве не видно, что они того?
– Видно... – Аверин смешался. – Но если они того, то лечиться им надо в другом месте.
– Так это как раз и есть другое место, то есть то самое. То самое место для тех, кто того. Официально называется – психоневрологический дом-интернат для лиц престарелого возраста. Еврипид – это наш контингент, а Диплодок Иваныч как бы прикомандированный от родственного учреждения общего профиля. Ну там, если тяжелые работы какие, и как санитар хорош. Он теперь тоже вроде наш контингент.
– Так если есть контингент, то и обслуживающий персонал должен быть, – сказал Аверин с надеждой, хотя понимал уже: что-то здесь не складывается.
– Месяца два, как всех на новое место перевезли. Только ликвидационная комиссия осталась. Семен! – закричал Вохромеев снова.
– Значит, все-таки кто-то остался? – обрадовался Аверин.
– Мы и остались, мы и есть ликвидационная комиссия. Я сторожу, Семка и Диплодок при мне, а Еврипид за теплицей следит. Не бросать же почем зря огурчики-помидорчики. Когда контингент перевозили, предполагалось, что дозреет урожай и заберут Еврипида с Диплодоком, а теперь уж поздно, коли туман упал и вода поднимается.
– Не навсегда же.
– Оно, конечно, не навсегда. Ничего вечного не бывает. Я, считай, всю жизнь сторожу, а увезли бы Еврипида и Диплодока Иваныча, и стал бы я безработным, ибо не было бы подле меня братьев моих, коим я был бы сторожем. Спасибо – вода подоспела. А ведь кого только не сторожил, что только не сторожил! Семен! Где ты, черт тебя побери!
– Не оценили, выходит, – сказал Аверин; темнота спрятала от Вохромеева его насмешливую улыбку. Он пришел в себя и уже забыл о мохнатом существе.
– И не могли оценить! Какое счастье, что не оценили! – ответил Вохромеев. – А то ведь...
Но он не договорил. Заскрипело, и по глазам, свыкшимся с темнотой, ударил луч фонарика. Аверин загородился ладонью и сквозь растопыренные пальцы увидел Семена, который, обеими руками прижимая к груди охапку длинных кривых огурцов, светил фонариком и пытался ногой закрыть дверь – ту самую, что Аверин не сумел найти. Все объяснилось до сметного просто: на двери висела доска почета и, чтобы открыть проход, нужно было потянуть за ее край.
Вохромеев, который, как оказалось, стоял, облокотившись на постамент, взял у Семена фонарик и вынес из тамбура оставленную Авериным лампу.
– Стекло треснуло, – сказал он без сожаления.
– Я заплачу, сколько надо, – сказал Аверин.
– Да уж... – Вохромеев как держал стекло за узкую часть, так и швырнул его, словно гранату, в тамбур. – Чепуха, запасное поставим. Пошли кашу есть.
Они прошли в уже знакомую Аверину комнату, но лишь теперь он переступил ее порог и, когда сторож приладил новое стекло и зажег лампу, рассмотрел спартанскую обстановку. Из мебели было четыре предмета: табуретка, продавленная кровать с никелированными спинками, придвинутый к стене узкий стол с горкой помидоров и в углу, у входа, рогатая деревянная вешалка. Вохромеев опустился на кровать, которая задушенно пискнула пружинами, подождал, пока Семен вывалит на стол огурцы, и сказал:
– Ты зачем чужое пальто нацепил?
Семен метнулся к двери, но не сумел миновать Аверина и завертелся, кривляясь, на месте.
– Хватит баловать, – строго продолжил Вохромеев и зевнул. – А то я тебя ремнем. Лучше миски помой, и чтобы не как в прошлый раз.
Семен стащил пальто, подпрыгнул, закидывая его на рог вешалки, и, выхватив из темного угла задребезжавшую стопку мисок, побежал в темноту коридора.
Аверин опустился рядом с Вохромеевым, вытянул ноги и понял, что больше никуда не сдвинется. Тело ломило, и – сразу резко заболело в висках.
Вохромеев с кряхтением наклонился, выставив широкий зад, и выдвинул из-под стола бачок с кашей.
– Вот такая наша жизнь, – сказал он значительно. – Ты по специальности кто?
– Историк, педагогический кончал.
– Гуманитарий, значит, и руками делать ничего не умеешь. Работаешь где?
– Так... – махнул рукой Аверин. – А раньше работал в школе, и в газете, и... – Он запнулся, не зная, упоминать ли райком.
– В какой газете? Не в этой, как бишь ее... – Вохромеев пошарил на столе и протянул Аверину вырезку. – Не в этой?
Аверин повертел вырезку, посмотрел на свет; название газеты и фамилия автора статьи были отрезаны.
– Вроде нет, – ответил он неуверенно.
– Нет так нет. Обязательно почитай, когда будет личное время. Про нас написано, и обо мне есть – хотя наврали, конечно. И про Еврипида написали. Он там главный герой. А про Семена ни слова, будто и не топчет он землю. Входи, Семен, все равно знаю, что подслушиваешь.
Семен вошел, прислонился к спинке кровати и скрестил руки на груди. Он был лыс, и только на висках торчали почти перпендикулярно ушам похожие на перья волосы. Сторож извлек из бачка половник, постучал им о край и стал раскладывать кашу.
– Этому дала, этому дала, этому...
– Еще, – сказал Семен, заглядывая в ближнюю к себе миску.
– Сейчас.
Вохромеев выбросил руку вперед и ударил карлика половником по лбу.
– Куда в тебя лезет, прорва! Оставлю здесь, к хренам, рыбу кормить! Не видишь, новый рот появился?!
Семен, будто все это относилось не к нему, взял миску, примостился на краешек кровати и принялся есть прямо руками.
Вохромеев перехватил взгляд Аверина:
– Не-е, воспитание ни при чем, хотя и рос он сиротой, без матери-отца. Просто ложек нет. Диплодок Иваныч упаковал все сдуру.
Себе, однако, сторож достал из-под матраца деревянную ложку с разрисованной ручкой.
Аверин взял липкий комок каши, с усилием проглотил. Холодный, сваренный на воде рис не лез в горло. Вохромеев по-своему понял его замешательство.
– Ты не смущайся. Про лишний рот это я так. Уж ты-то не лишний, скорей я Семена с довольствия сниму. Историк во как нам нужен. – Он провел ребром ладони по горлу. Ешь, набирайся сил. Ешь, ешь!
Аверин подумал, что сейчас последуют уговоры, и заставил себя положить в рот еще комок.
– Хорошо, – похитил Вохромеев, не сводя с него цепких глаз.
Аверину хотелось взять помидор, но приглашения не последовало, а просить он не стал.
Пока он доедал кашу, Семен, проглотивший порцию в мгновение ока, нетерпеливо топтался рядом и теребил свои перья; не успел Вохромеев взяться за термос, как он подставил кружку.
Чай пили в молчании. У Аверина раскалывалась голова, и он был рад, что не надо отвечать на вопросы и вообще что-то говорить. Теплая жидкость весьма отдаленно напоминала чай, но он выпил кружку до дна, и Вохромеев подлил ему еще.
– Я покурю, весь день не курил, – сказал Аверин. – Спички у меня отсырели.
– От лампы прикуривай. Спички у нас вперед надолго расписаны.
Аверин полез в карман пальто, но нашел только табачные крошки от сигареты, которую сунул в карман еще возле перевернутой машины, и растерянно взглянул на Семена. Тот отвернулся.
– Обронил, наверное... – пробормотал Аверин, подумав: «Может, и вправду обронил».
– Обронил, ну и ладно. – Вохромеев мягко положил ему руку на плечо и развернул к выходу. – А теперь спать, ребята! Спать, слать! Завтра день тяжелее сегодняшнего, а послезавтра будет тяжелее завтрашнего.
