Текст книги "Обелиск на меридиане"

Автор книги: Владимир Понизовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

Глава четвертая

Разговор в кабинете Берзина затягивался. Павла Ивановича особенно интересовала белая эмиграция.

– В офицерской среде продолжается размежевание на «николаевцев» и «кирилловцев», – докладывал Путко. – После скандала с вояжем императрицы за океан, большинство переметнулось к Николаю Николаевичу, даже молодые. Но для самих претендентов на российский престол суть спора только в том, кто из них приберет к рукам остатки царской казны со счетов швейцарских и других банков. А денег этих, даже если удастся их заполучить, достанет разве что самим алчущим на безбедное существование. Ни на какое крупное контрреволюционное дело их не хватит. Да и не выпустят их из рук ни Николай Николаевич, ни Кирилл.

– Для чего же понадобился белогвардейцам новоявленный царь? Для знамени?

– Не только. Что один великий князь, что другой – личности мало привлекательные, и поносят их эмигранты почем зря, – ответил Антон. – Но нужны они как дорогие безделушки для заклада в международный империалистический ломбард: ни битым-перебитым генералам, ни политикам типа Маркова-второго Европа и Америка не дадут больше ни гроша.

– А этим князьям, думаешь, дадут?

– Тоже сомневаюсь. Точнее, так: за одни лишь их титулы не дадут. А вот за услуги, которые по их повелению могут быть сделаны белым воинством, чаевые выплатят.

– В чем же суть соперничества между претендентами? – не экзаменуя своего помощника, а проверяя собственные предположения, спросил начальник управления.

– Это – соперничество скрытых сил, стоящих за ними. Николая Николаевича поддерживают Пуанкаре и французский генеральный штаб, которым российская эмиграция нужна для своих целей. Кириллу же покровительствует Германия, более конкретно – Людендорф. Из источников, требующих дополнительной проверки, мне стало известно, что Кирилл связан и с фашистским движением в Баварии, встречался с одним из его главарей, неким Хитлером.

«Туда тянется… К «гуннам» и «бестиям»…» – Берзин снова вспомнил ночные улицы в отсветах мазутных факелов.

– И все же я считаю, что опасность представляет не военная эмиграция, – продолжал Путко, – Обер– и штаб-офицерство, генералы – они все в прошлом. Им подавай монархию, да еще такую, какая была до пятого года. Кто захочет ставить на подобных одров?

– Если не они, то кто же тогда опасен?

– Эмиграция политическая. Хотя политики тоже битые-перебитые, но им и вицмундиры менять легче, и лексикон у них богаче. Конечно, Керенский с его газетенкой «День», «сироты» эсеры, брошенные Савинковым, Бурцев с его махровым «Общим делом», даже группка русских фашистов, почитателей Муссолини, – все это эмигрантский мусор. А вот профессора Милюкова и его «эрдеков», «республиканско-демократическое объединение», их я бы не сбрасывал со счетов. Ведь и до революции для нас опасны были не столько явные царисты, сколько милюковские кадеты. Они умели ловко маскироваться «под цвет событий». Милюков – вот крупнейшая фигура в эмиграции. Хитер. Все время меняет тактику. Теперь он готов даже признать Советскую Россию – советскую, но без коммунистов. И все свои надежды он возлагает не на интервенцию извне, а на подрыв нашего строя изнутри, на внутренние процессы перерождения большевизма.

– Я располагаю и другими оценками. Милюкова считают болтуном, пустым словоизвергателем, генералом без армии: его партия вся может разместиться на одном диване в его кабинете.

Начальник управления выжидающе посмотрел на Путко. К его ничем не выказанному удовлетворению, разведчик твердо ответил:

– Не согласен. Конечно, русского народа этот «генерал от либерализма» никогда не знал, всегда смотрел на происходящее в России, как говорится, из окна вагона первого класса. Но интеллигенцию сбивать с толку он умеет превосходно. И знает, чего хочет. Поэтому если «кирилловцам» да «николаевцам» деньги надо выпрашивать, то Милюкова его коллеги, западные политики, ссужают финансами охотно. К тому же какими-то путями в его распоряжении оказалась часть золота, награбленного колчаковцами в Сибири. – Антон рассказал о своей последней встрече с Милюковым. И подвел итог: – Профессор – как хамелеон. В семнадцатом году, проиграв на конституционной монархии, тут же поставил на республику. Победили Совдепы – и он на следующий день провозгласил: «Совдепы, но без большевиков!» В гражданскую остался в Киеве, под немцами, – и начал добиваться поддержки у Германии. Антанта победила немцев – помчался в Лондон, выколачивать снаряжение для Врангеля у союзников… И так – при любом повороте событий, при любом изменении ситуации. Умеет приспосабливаться, в этом профессору не откажешь. Теперь он проникся дружбой к Деникину, и ныне главная тема его проповедей: русские за границей не должны участвовать в «нерусском деле», а в то же время нужно засылать «троянских коней» в саму Советскую Россию. Один такой «конь», как вы знаете…

Путко не договорил. Берзин молча кивнул.

– Хотя не стоит и преувеличивать значения эмиграции в целом, – добавил Антон. – Эмиграция – мертвое болото, как Сиваш. Один из беженцев точно сказал: «Мы похожи на попугаев в зоосаде – сидим на своих жердочках и что-то бормочем».

Берзин слушал не перебивая. Он испытывал удовлетворение: не ошибся в выборе тогда, несколько лет назад. Путко стал разведчиком высокой квалификации, умеющим не только собирать сведения, но и оценивать их. Научился обобщать, проникать в суть явлений. Это, пожалуй, самое важное умение в их работе… Подтянутый, с открытым лицом, спокойными глазами, он и внешне был приятен Павлу Ивановичу. Выступающий раздвоенный подбородок, контрастируя с мягкими глазами, говорил о недюжинной воле этого надежного, основательного человека.

Путко же, уловив, с каким выражением Павел Иванович смотрит на него, стал вспоминать, как впервые оказался в этом кабинете.

Берзина он знал давно, еще с гражданской, – в боях под Петроградом Павел Иванович был начальником политотдела стрелковой дивизии, дравшейся по соседству. Впрочем, не Павел Иванович – тогда его называли Яном Карловичем. Да и то имя было партийным, полученным в подполье, подлинное для Антона так и осталось неизвестным. А впрочем, разве оно – не подлинное? Сколько подпольщиков и дважды, и трижды меняли в те годы свои имена, фамилии – и они-то, пронесенные сквозь каторги, передавались потом детям и внукам… Товарищи по службе называют его между собой Стариком. В этом уважительно-фамильярном прозвище не только признание его старшинства в должности. В ту пору когда Берзин стал одним из ближайших помощников Дзержинского, возглавил разведывательное управление РККА, Антон был уже слушателем Военной академии по инженерному отделению, посещал лекции Карбышева, с которым еще не так давно возводил противотанковые укрепления на каховском плацдарме, в полосе обороны войск Блюхера. И для Антона само собой разумелось, что после окончания академии он будет служить в технических войсках. Еще там, на Юго-Западном фронте, он познакомился и подружился с Блюхером. И позже Василий Константинович, встречаясь с ним – то в коридоре академии, то на совещаниях, а то и семейно, – подтверждал: «Жду в свой корпус». Приглашение Берзина было неожиданным. Один разговор в этом самом кабинете. Второй. Третий… Беседы были товарищеские, на равных. Вообще Антон уловил здесь особую атмосферу взаимоотношений, не свойственную другим военным учреждениям. Спрашивая со своих подчиненных полной мерой, Павел Иванович никогда не допускал грубого слова или резкого тона. Но и не оскорблял снисхождением. Он знал, на что способен каждый, – не вообще способен, а при предельном сосредоточении сил, воли и мысли, – и равнял свои требования по этому пределу. Да и чисто по-человечески Старик вызывал у Антона чувство огромной симпатии: именно по-мужски красивый, с добрыми ярко-синими глазами, всегда обращенными к лицу собеседника. Говорил он негромко, был немногословен – но не с той наигранной величавостью, когда, едва выговаривая фразы, заставляют умолкать и вслушиваться других; нет, он как бы раздумывал вслух, побуждая принять участие в своих раздумьях. Каждый выходил из его кабинета уверенным в себе.

Позже Путко видел Берзина и в моменты, когда происходило недоброе – срывалась операция, погибал товарищ. Старик словно бы старел на десяток лет, исчезала из глаз синева, и они становились блеклыми. Он делался замкнутым. Пряча глубоко в себе тяжелые чувства, он перебарывал их сам, один на один.

Личность начальника управления, атмосфера, окружающая его, – все это и предрешило согласие Антона поступить на службу в разведуправление РККА.

Два года империалистической да три года гражданской высушили, выпрямили, развернули в плечах бывшего студента-«белоподкладочника», придали ему ту осанку, какая за версту отличает кадрового военного. Эта офицерская стать вполне соответствовала «легенде» Путко и заданию, какое дал ему Старик. Павел Иванович изучил во всех деталях его биографию, и те факты ее, которые в иных обстоятельствах могли бы помешать, теперь становились особенно ценными. Даже то, что мать Антона происходила из рода Столыпиных; что после смерти отца Антона она вышла замуж второй раз за барона Томберга… Отчима он никогда, впрочем, не видел.

«Ну как, кресты свои Георгиевские сохранил?» – спросил Берзин, когда Путко уже готовился к заданию. «Чего мне стыдиться их? – ответил стажер. – Не в лейб-гвардейских свитах получал». – «Вот и доставай, и надраивай. Последнее твое звание в старой армии – поручик? Теперь, с выслугой лет, произведем в подполковники, хватит с тебя?..» Так «подполковник», зачисленный в вывезенные Врангелем из Крыма формулярные и иные списки одной из частей, «участник в боях и походах против неприятеля», оказался в Париже.

Несколько лет работы в среде белой эмиграции… Надо было разобраться, что за люди объединены в беженские «союзы» и «комитеты», установить цели этих групп, направленные против Советской Республики; оценить каждого более-менее видного деятеля, определить, кто непримиримый враг, а кто введен в заблуждение или покинул родину, повинуясь приказу, а теперь готов вернуться и искупить свою вину. Что ж, сделано немало. Хотя сколько еще предстоит… Потрошить таких, как Мульча… Находить таких, как Никита…

Сейчас, докладывая начальнику управления о сделанном и незавершенном, Антон терялся в догадках: зачем так срочно вызвали его в Москву? Отчитаться? Может быть, его командировка завершена? Или, по крайней мере, – отпуск?..

Эх, хорошо, наверное, сейчас в Крыму или на Кавказе! Бархатный сезон… Еще теплое море… Он представил Ольгу, входящую в воду. Какой бы ни была теплой вода, она всегда трусит подступиться к ней. Подойдет, попробует пальцами ноги. Потом шагнет по щиколотку. Выбежит… И наконец, будто отчаявшись, прянет, плюхнется всем телом в волну.

– Ты чего улыбаешься? – удивился Старик.

– Извините… – Он отогнал мысли об Ольге и о море.

– Что нового в настроениях беляков после англо-советского разрыва?

– Опять разговоры и надежды на интервенцию. Старые генералы ратуют за нее, даже если иностранцы захотят делить отечество на куски. Очередной склеротический бред. Но и по существу: неужели Англия снова отважится высадить экспедиционный корпус в Мурманске?

– Ну, интервенции бывают не только военные. Экономические тоже. Под нажимом Великобритании и другие государства Европы начали ужесточать свою политику по отношению к нам. А какой отклик находят китайские дела, особенно после переворота Чан Кайши и недавних событий в Маньчжурии?

– Офицерство приняло с энтузиазмом. Ожидают вербовки для отрядов в Китае и опять же для участия в походе против СССР, – в прежнем, ироническом тоне ответил Путко. – Как я сообщал, недавно в Париж пожаловал Спиридон Меркулов. Агитировал за соглашение с Чжан Сюэляном, который обещал помочь русским белогвардейцам в создании «буферного» государства на Дальнем Востоке, если за это ему будет уплачено Китайско-Восточной железной дорогой. Тоже бред.

Берзин вышел из-за стола:

– Н-да… Что до Мурманска – действительно… А вот белогвардейские формирования в Китае – это, к сожалению, не бред, а вполне реальные и достаточно серьезные намерения. – Он остановился у карты. – Не знаю, удастся ли Чан Кайши захватить власть над всем Китаем, подмять под себя и Чжан Сюэляна, да это и не имеет решающего значения: что Чан, что Чжан – один гусь стоит другого… Главное – в Китае победила махровая реакция. А здесь, в северо-восточных провинциях, непосредственно граничащих с нами, в Маньчжурии кашу варит Япония. Японские же милитаристы никогда не оставляли надежд на захват нашего Дальнего Востока.

– Я не придавал большого значения событиям в том регионе. Но, как вы помните, я сообщал о совещаниях высшего офицерства у Николая Николаевича.

– Помню… И знаю, что в Китае более ста двадцати тысяч белоэмигрантов. – Берзин подошел к окну и теперь говорил, стоя вполоборота к Путко, глуховатым голосом, будто размышляя вслух, в обычной своей манере. – Это не только люди без отечества. Это, в основном, офицерские и унтер-офицерские кадры. Причем не только имеющие боевой опыт мировой и гражданской войн, но и участвовавшие в междоусобицах в Китае. Из их среды и вербуют диверсантов для засылки в Советский Союз, вербуют охотников до любых антисоветских провокаций. Теперь же к ним присоединятся еще и наемники из Европы. Набирается немалая военная сила. Вот тебе и бред… Согласен?

– Пожалуй, в нынешней ситуации…

– А коль согласен, Антон Владимирович, не торопись сбрасывать со счетов военную эмиграцию. И… – Берзин сделал паузу и усмехнулся. – И настраивать себя на безмятежный отдых после трудов праведных.

– Не понимаю.

– Чего уж тут не понять? Надумали мы направить тебя теперь в Китай. Погулял по Елисейским полям – погуляй по шанхайскому Банду.

Путко оторопело посмотрел на Старика. Он ожидал чего угодно, только не этого. После разговора с Ольгой сам он принял твердое решение… Подобравшись, выпрямившись на стуле, с твердостью начал:

– Я – строевой командир. Кадровый военный. Я хочу в армию.

Павел Иванович вернулся к столу, сел в кресло. Уже не насмешливо, а с сочувствием поглядел на Антона:

– Мы не с бухты-барахты решали. И пришли к выводу, что выполнить задание ты сможешь лучше, чем кто-либо другой. Задание чрезвычайно важное. Дело идет к войне…

Он ссутулился за столом, будто явная тяжесть легла на его плечи. И Путко тоже словно бы ощутил гнет этой тяжести. Он и Ольга, их личные планы – какая малость…

– Понятно, Павел Иванович.

Берзин, дав возможность товарищу свыкнуться с неожиданным предложением, продолжил:

– Роль прежняя. Та же «легенда». Ты говорил, что Милюков нынче в дружбе с Деникиным. Очень хорошо. Лучшей рекомендации, чем от бывшего верховного, для беляков в Шанхае – Харбине не сыскать. Посему постарайся, чтобы профессор представил тебя генералу. Ты же в свою очередь должен заполучить уже от Деникина письма кому-нибудь из главарей эмиграции. Письма станут твоими верительными грамотами.

– Постараюсь.

– Не удастся с Деникиным, заручись рекомендациями от Кутепова или Лукомского, на крайний случай – от генерала Миллера. Но такие письма хуже, они связаны с конкретными заданиями парижского военного центра, РОВС и могут связать тебе руки. Твоя же главная роль – наблюдатель, прибывший из Франции с неким секретным поручением. Не ты их, а пусть они тебя обхаживают. Так больше узнаешь. – Он снова подошел к карте. – Поначалу обоснуешься в Шанхае. Акклиматизируешься. Затем придется перебраться сюда, – он постучал пальцем по листу, – в Северную Маньчжурию, в Харбин – «русскую белоэмигрантскую столицу», одновременно и центр управления КВЖД. – Посмотрел на разведчика. – Смысл нового задания: держать нас в курсе планов белогвардейщины, направленных против советского Дальнего Востока, Сибири и Забайкалья. Задача ясна?

– Так точно, товарищ начальник управления.

Берзин дружелюбно улыбнулся:

– Даю две недели отпуска. После подготовки. Перед отъездом.

Антон просиял. В нынешних условиях – щедрый подарок.

Прежде чем выйти из кабинета, спросил:

– Павел Иванович, а как с Никитой? С Никитой Треповым?

– Надеюсь, все будет в порядке. Он хорошо помог нашим товарищам. – Берзин твердо посмотрел на Путко. – Будет в порядке.

Глава пятая

Генералу Чан Кайши предстояла встреча с полномочным представителем английских финансовых и политических кругов.

С персонами такого рода ему еще не доводилось общаться: с «янгуйцзы»[11]11
  «Янгуйцзы» – «заморские черти», презрительная кличка иностранцев в Китае (кит.).


[Закрыть] он поддерживал контакты через посредников. Единственный раз встречался с западными «чертями», да и то с корреспондентами, накануне отъезда из Кантона вдогонку наступавшей на север Национально-революционной армии. Тогда репортеры наседали, добиваясь, чтобы он, новый главнокомандующий, подробно рассказал им свою биографию. Чан Кайши отделался общими фразами. Представители прессы остались обескураженными: главком показался им чересчур молодым и непредставительным. Почему-то их заинтриговала золотая серьга в его ухе. Они к тому же решили, что Чан – горький пьяница. Это он-то!..

С кем из англичан предстояла ему встреча теперь?.. Этого он не знал. Вряд ли соизволит пожаловать сам английский посланник Майлс Лэмпсон. До сдачи Чжан Цзолинем Пекина он, как послы и посланники других держав, был аккредитован при центральном правительстве. Теперь и англичане, и американцы, и японцы, а с ними и все иные тянут, не торопятся признать Чана. Хотят получить от него заверения в лояльности. Что ж, он даст их…

Гость пожаловал. Сухопарый дылда с седыми густыми волосами, контрастировавшими с бронзово-загорелым лошадиным лицом. Маленькие, глубоко сидящие светлые глаза в лапках морщин сдвинуты к переносице. Вместе с англичанином приехал и «сэр Роберт Хотун», пожилой надменный Хэ Тунь, чье имя было известно всему политическому, финансовому и торгово-промышленному Китаю и чье присутствие при конфиденциальной встрече служило лучшей визитной карточкой для сохраняющего инкогнито чужеземца, лаконично представившегося: «Смит» – фамилия столь же распространенная в Англии и столь же безликая, как Чан или Чэн в Поднебесной. Хэ Тунь являл собой вариант «папаши Чарли», только в великобританской ипостаси. Имя его не сходило с полос газет, его круглая безволосая физиономия сияла на страницах и даже на обложках иллюстрированных журналов: ему, одному из директоров Гонконг-Шанхайского банка, совладельцу индокитайской пароходной компании, а также торгово-пассажирской линии Гонконг – Кантон – Макао, совладельцу судостроительных верфей, директору гонконгской компании городского транспорта – и так далее, и тому подобное, есть что рекламировать. У компрадора – паспорт подданного английского королями всю жизнь он прожил в отторгнутой от Китая английской колонии Гонконг. Теперь же энергично подбирается к Шанхаю, имеет виды и на Север, на вотчину Чжан Сюэляна. «Сэр» в прибавлении к его преобразованной на чужеземный лад фамилии звучит не как фамильярное «папаша Чарли» и означает не только общепринятое обращение в англоязычных странах, – особым королевским вердиктом Хэ Туню был присвоен титул баронета Великобритании.

Чан Кайши принял визитеров в новом своем имении под Нанкином, в ухоженном парке с фонтанами, гротами, каменными, на скалах, беседками над рекой и с затейливыми строениями старинной традиционной архитектуры. Отдохнув с дороги, прогулявшись, совершив обеденную трапезу – сухопарый англичанин без брезгливости отведал изысканнейшее блюдо «бой дракона с тигром», приготовленное из змеиного и кошачьего мяса, что свидетельствовало о долговременном пребывании европейца на Востоке, – насладившись игрой на лютнях, – играли хорошенькие девушки, приглашенные из перворазрядного «цветочного домика», – гости и хозяин приступили наконец к беседе.

Мистер Смит начал довольно безапелляционно:

– Как сказал недавно в палате общин сэр Чемберлен, Великобритания решительно заинтересована в оздоровлении обстановки в Китае. Однако, какое бы правительство ни выкристаллизовалось из теперешнего хаоса, мы бы хотели высказать ему несколько пожеланий.

Переводил Хэ Тунь. Чан Кайши достаточно хорошо знал английский, чтобы дословно понимать «сивого коня» и даже разговаривать с ним, но время на перевод давало ему возможность лучше подготовить ответ. К тому же хитрый компрадор несколько смягчал выражения посланца Чемберлена. Вместо фразы «мы хотели бы высказать несколько пожеланий» англичанин категорически изрек: «мы предъявим требования». Это тоже следовало учитывать.

– Мы выражаем понимание, генерал, демонстрируемых вами усилий по искоренению красной опасности. Однако дальнейшее зависит от того, какова будет позиция нового правительства, гоминьдана и армии к законным интересам Великобритании в Китае. Наша страна несет нелегкое бремя расходов, связанных с защитой своих интересов в вашей стране. Военный министр сэр Уортингтон Ивенс недавно подтвердил, что содержание одного лишь «корпуса безопасности» в Шанхае обходится королевской казне почти в миллион фунтов стерлингов в год. Согласитесь, сэр Чан, это немалая сумма.

Смит говорил бесстрастно, не делая ни единого жеста. Верхняя часть лица, глаза – все было неподвижно, как маска. Только отпадала или смыкалась, будто мышеловка, нижняя челюсть. Наоборот, сэр Хотун, слушая своего коллегу, выказывал молчаливый, но живейший интерес, кивками и вкрадчивыми жестами подтверждая свое полное согласие со словами чужеземца. Уже из одного этого Чан Кайши мог сделать вывод, что «сэр Смит» – персона немаловажная.

Выслушав перевод, он также наклонил голову:

– Я согласен с вами, дорогой гость. Основной опорой новой власти я вижу купечество, промышленников и финансистов. Пусть кое-кто в гоминьдане называет меня изменником, предающим интересы государства, но я отныне не буду настаивать на возвращении Китаю концессий, не буду настаивать на выводе иностранных войск и на расторжении ранее заключенных с различными правительствами договоров. Более того, я готов обратиться к дружественным державам с просьбой направить в нашу страну больше войск для поддержки в борьбе против красных.

Хэ Тунь с довольной улыбкой перевел его слова, англичанину. Впервые за все время встречи бронзовая маска ожила:

– Следует ли понимать, что в той форме правления, которую вы, уважаемый генерал, намерены осуществить, диктатура черни будет исключена?

– Именно так, – снова низко наклонил голову Чан. Поклон выражал согласие. Но поспешность, с какой он отвел глаза, была вызвана приливом злобы, он не в силах был ее сдержать.

Сэр Смит не миндальничает. Выкладывает требования Чемберлена… Чан согласится. Примет все требования. Будет улыбаться. Отвешивать поклоны. Угощать яствами. «Конь» хитер. А не замечает, как осторожно и умело Чан Кайши обуздывает и седлает его. Чан Кайши будет использовать англичан, будет использовать японцев и американцев, французов и немцев – всех, кто пожалует к китайскому столу!.. Покорно улыбаясь и низко кланяясь!..

Чтобы заглушить вспышку гнева и вернуть душевное равновесие, он, делая вид, что продолжает внимать речам гостя, обратился к древней легенде, служившей ему путеводной звездой: «В стародавние времена жил в Поднебесной охотник на тигров по имени Чжуан. Однажды он повстречал сразу двух тигров, а у него в руке было лишь одно копье. И он сказал тогда одному тигру – так, чтобы не услышал другой: «Разве ты не знаешь, что он назвал тебя полосатой кошкой?» Первый тигр ощетинился и зарычал. Тогда он тихо сказал второму: «Не удивляйся, что он рычит на тебя: он сказал, что у тебя грязная шкура!» Второй тоже ощетинился. Тигры бросились друг на друга. Один был убит, другой в поединке ослабел от ран. Охотник легко справился с ним. Так он одним копьем добыл две шкуры». Он, Чан Кайши, – охотник Чжуан!.. Наступит время, он не только возвратит земли, которые когда-то принадлежали богдыханам, – он распространит власть Срединного государства на все пять континентов!.. Вот его цель.

– Полностью согласен с вами, глубокоуважаемый сэр Смит. Я не намерен низвергать традиционные социальные устои и добиваться коренных перемен во внешней политике Китая, – доверительно проговорил он. – Ни в какой форме я не собираюсь использовать против иностранцев силу. Только миролюбивые переговоры. Вот так же, как в эту минуту.

Он повел рукой: мол, в такой же гостеприимной обстановке, за подобным щедрым столом.

Лицо англичанина все более оживлялось.

– Мы полны желания работать и объединяться с теми, кто наши истинные друзья, даже если прежде они угнетали нас, – добавил Чан.

– Отлично! – одобрил сэр Смит. – Хотя я знаю, что и вы смотрите на нас, иностранцев, как на «янгуйцзы», – он соизволил даже улыбнуться, а последнее слово произнес на чистом пекинском наречии.

Улыбнулся и Чан. И по-английски ответил:

– Пословица вашей страны гласит: «Черт есть черт – но старый черт все же лучше, чем новый». Не так ли?

Англичанин расхохотался:

– Дьявол возьми!.. Отныне я ставлю на вас, генерал!

– Коли так, разрешите дать совет, который позволит вам всегда правильно понимать нас и наши устремления… – Чан Кайши сделал паузу и тоном, который должен был выражать совершенную степень откровенности, произнес: – В Китае все – националисты. Чем раньше и полнее это решающее обстоятельство будет учтено западными державами, тем скорее удастся нам достигнуть полного взаимопонимания.

– Все мои симпатии на стороне националистов в противовес интернационалистам и их призыву: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – бледные губы на загорелом лице сэра Смита скривились, как от лимона. – Я вижу, мы поняли друг друга, генерал!..

Они расстались, чрезвычайно довольные встречей.

Чан Кайши, конечно, не был убежден, что отныне только на него распространится благосклонность англичан и они откажутся поддерживать прежних своих подопечных. Сейчас не это нужно, ему достаточно «папаши Чарли» и его покровителей-янки. Пока что с помощью «сэра инкогнито» он хочет добиться, чтобы Великобритания поскорей – де-факто и де-юре – признала его власть над всем Китаем.

Что ж до отношений с САСШ, то корреспондент нью-йоркской «Геральд трибюн» точно изложил их суть:

«Чан Кайши надеется, что благодаря проводимой им антисоветской кампании американцы окажут ему финансовую помощь. Чан Кайши заявил, что обострение взаимоотношений с СССР должно убедить американцев в том, что националисты заслуживают доверия. Он надеется, что в результате создавшейся обстановки правительство САСШ в скором времени признает национальное правительство и окажет ему практическую помощь».

Теперь на очереди – Япония. Чан Кайши попытается оседлать и барона Танаку.